Мороз по коже

«Я нормальный», ― говорит себе мысленно Людвиг и смотрит на себя в зеркало ― у него в водянистых, глубоко посаженных глазах кусочки тающего грязно-голубого льда, вокруг которого собрались фиолетовые синяки. У него сухие и вечно сомкнутые губы, широкий рот и широкие, бледные, с желтоватым оттенком скулы, кожа на которых кажется особенно тонкой и шершавой, как помятая бумага. Он проводит грубыми пальцами вокруг глаз, точно хочет одним этим движением стереть с лица синяки, потому что они портят всю картину его, как он думает, безупречной нормальности. Думает, может быть, стоит пользоваться чем-нибудь, чтобы их не было видно. У него измождённый вид; на нём деловой костюм, который он так отчаянно гладит каждый день, но тот почему-то всё равно остаётся мятый, и отцовские часы на бледном запястье, которые недавно остановились, но которые Людвиг так и не снял, потому что они дорогие и красивые, и ему кажется, что он с ними выглядит нормальнее, чем без них. «Я нормальный», ― снова повторяет он мысленно, не решаясь сказать это вслух, потому что нормальные люди не разговаривают сами с собой, пусть даже и незаметно, в общественных местах. Эта фраза сопровождает его уже на протяжении долгих и бесцветных лет его жизни и является для него утешительным оправданием некоторых своих поступков, например, таких как сегодняшний. У него однокомнатная квартира и дурацкая привычка курить каждые два часа дешёвые сигареты, стряхивая пепел каким-то образом себе на мышиного цвета пиджак или штанину. Что творится с его лёгкими последние несколько лет, он даже не хочет думать. Нормальный человек или не курит, или каждый день бросает курить, допустим, как Людвиг, поэтому это его волнует меньше всего. Сейчас Людвиг ― офисный работник, рухнувшая надежда на светлое будущее, бесконечная монотонная череда «Я нормальный», но только не человек. Ни сломлен, ни подавлен, ни жив, ни мёртв и бесцветен. Пластинка «нормального» в голове звучит сегодня особенно громче и быстрее, как стук бьющегося сердца, руки чуть подрагивают от волнения, и стрелка на настенных часах (признаться, здесь всё же довольно уютно) показывает ровно три. Нет-нет, он нормальный, не подумайте ничего, просто проиграл, поспорив, и, как честный и нормальный человек, теперь выполняет собственное нечаянно брошенное ― конечно же, это вполне серьёзная причина сделать себе татуировку, ведь другие (те, кто видом своим обычно вызывают на лице Людвига пренебрежительную усмешку чуть свысока) оправдываются тем, что вкладывают туда глубокий смысл, и выглядят в глазах Людвига, право же, сущими детьми, потому что это всё глупости ненормального человека. Что-нибудь мелкое, почти невидное, неважное, чтобы потом можно было убрать и остаться незамеченным на работе и, самое главное, не уволенным, думает Людвиг и сухо говорит «Здравствуйте» куда-то в противоположную приятную охристого оттенка стену, толком и не взглянув на человека, встречающего его доброжелательной улыбкой и уточняющим «Вы на три?». Здесь хорошее холодное освещение, чисто и играет ненавязчивая музыка ― что-то неторопливое, спокойное. Людвиг оглядывается по сторонам недолго, а затем наконец удостаивает внимания… м… Как там его?.. Кажется, Иван. Точно. Взгляда оторвать невольно не может, потому что любопытно ― так смотрят, признаться, на диковинных животных в зоопарке, что, наверное, не очень сейчас прилично со стороны Людвига, но разве не это ли нормальная реакция любого нормального человека на такого рода вещи?.. У этого Ивана светлые и пушистые, даже будто серебристые волосы, точно крашеные, собранные в хвост на затылке; у него выбритые виски и незатейливая серьга в одном ухе, а по бледной крепкой шее изящной извилистой линией вниз тянутся шестерёнки как в часовом механизме и всею своей реалистичностью создают какую-то иллюзию вращения, постоянного движения и жизни в этом здоровом мускулистом теле. У Ивана приятные, на удивление мягкие черты лица и плавные движения рельефных белых рук, по которым продолжают свой путь шестерёнки и узоры, бледным, уже еле заметным рисунком заканчивающиеся где-то в районе тыльной стороны ладоней. Людвиг всегда думает, что если неформал ― то обязательно наркоман, алкоголик, курильщик, проматывающий свою жизнь неизвестно как, с кем и где, оставшийся где-то в своём подростковом мире дурацких картинок с глубоким смыслом; что если пирсинг, то с психикой не всё в порядке, что если татуировка, то ребячество и отчаянное желание быть «не как все». «Не как все». Бред. «Я нормальный». Вот это не бред. ― Внушаю клиентам доверие, ― улыбается Иван, замечая на себе взгляд Людвига. «Скорее ужас», ― невольно проносится у Байльшмидта в голове. ― Я сделал вам несколько эскизов… ― начинает было Иван, но Людвиг тут же прерывает: ― Я уже говорил, что мне неважно, лишь бы потом убрать можно было, гм. ― Тогда вы уверенны, что в этом есть необходимость? Кусочки тающего грязно-голубого льда в глазах плавают по кругу и вдруг замирают ― Людвиг оглядывает его с ног до головы, чуть раздражённо, задерживаясь на мягкой улыбке в свою сторону, так, пожалуй, несоответствующей общему виду Ивана. ― Это моё дело, и ваша работа, так что не задавайте мне глупых вопросов. Мне без разницы, ясно? «Ясно…» ― говорят улыбающиеся глаза Ивана и указывают Людвигу на кресло. Здесь на стенах цветные постеры и чёрно-белые красивые фотографии людей с татуировками ― эстетика изуродованного тела и испорченной кожи, думает Людвиг; у него смешанные чувства и смешанные, противоречивые вопросы от «Что я здесь делаю» до «Почему бы и нет». Снимает пиджак, засучивает рукав на левой руке, чтобы было видно предплечье, и присаживается. Раздражение во всех движениях и взгляде ― как прикрытие. Людвигу на самом деле страшно как юнцу, втихую от родителей решившемуся проколоть себе язык; это слишком ненормально, думает он, слишком для него преступно. Признавать, что причина, по которой он всё же решился, кроется не только в проигранном споре, Людвиг, конечно, просто не хочет. У Ивана трепетные и холодные пальцы, которыми он быстро будто бы что-то намечает на коже и которые тут же прячет в белые перчатки ― как в больнице, думает Людвиг, искоса поглядывая на неторопливые движения крепких мускулистых рук. ― Тело человека вместо бумаги или холста, ― говорит Иван будто бы ответ на любопытство, еле скрытое, в глазах Людвига. ― И каждый рисунок на теле должен быть самобытен и не похож на другие, поэтому и у вас будет свой, если вы так безразлично отдаёте себя в мои руки. Я в последний раз спрашиваю, нужно ли это вам? Улыбается ― Байльшмидту, признаться, хочется вдруг уйти, и он поначалу молчит, а затем отвечает вдруг честно: ― Не знаю. ― Зато, наверное, знаете, что ведёте себя очень глупо сейчас? ― Иван смеётся. ― Возможно, гм, ― Людвиг оглядывается по сторонам, цепляется взглядом за эскизы на столе, впрочем, не понимая, что на них нарисовано, ещё больше цепляется за шестерёнки на руках Ивана ― в этих руках время, жизнь и движение. ― Нет, всё же я никуда теперь не пойду. У Ивана холодные руки, улыбающиеся глаза и приятные разговоры в процессе работы; Людвиг чувствует боль, но терпимую, и замечает, как проходит два часа, а предплечье краснеет и покрывается неясными чёрно-белыми узорами. Плохо понимает, как мог упустить тот момент, когда рисунок в размере своём превысил то, что он просил, и видит, как что-то струится по припухшей коже извилистыми и прерывистыми линиям и в голове невольно возникают ассоциации с ветром или с… морозом. ― Через несколько дней белый цвет хорошо проявится, ― говорит Иван, а Байльшмидт думает, что его, наверное, уволят с работы. ― Наверное, не зря уволят, ― просто отвечает Иван на высказанные вслух мысли и улыбается, точно совсем его реакция Людвига не удивляет и не волнует. ― Да вы… У Людвига злость и раздражение нарочитые, снова ― в утешение. Быть может, ему это нравится ― при одной лишь невольно восхищённой мысли он тут же начинает раздражаться сам на себя. Нормальные люди так не реагируют. Поэтому он злится. Несколько дней подряд ходит с забинтованной рукой, потому что Иван сказал, что нельзя, чтобы пересыхало, и не может разглядеть. Через две недели наконец всё видно ― рассматривает рисунок внимательно в зеркале, и кожа теперь не припухшая и не красноватая, но бледная как обычно, и кажется, сам холод рисовал по её поверхности узоры ― такими морозными пальцами он обычно рисует по стеклу. Людвиг на мгновение понимает, что уродовать собственное тело, оказывается, можно красиво, а затем себя одёргивает: «Я нормальный». Он постоянно оттягивает белый манжет рукава рубашки ближе к ладони, чтобы не привлечь к себе ненужные вопросы, и на работе пока нет никаких претензий. «Признайся, Байльшмидт, тебе понравилось быть холстом в руках умелого художника», ― периодически проносится в голове. Бред. Он каждый вечер стоит напротив зеркала и разглядывает свою руку то с одной стороны, то с другой вместо того, чтобы как обычно, не меняя традиций, разглядывать синяки под глазами. Они уже, признаться, ушли куда-то на второй план. По ночам иногда засиживается на диване с ноутбуком ― эстетика «изуродованного тела» теперь завораживает и остаётся не только на фотографиях в той студии, но и в памяти Людвига. Ему просто интересно, конечно, ничего более. Людвиг фыркает и в то же время сохраняет фотографии на рабочий стол, наверное, потому что в этом нет ничего плохого, не так ли? Поначалу ― в первые несколько дней ― он всё пытался себя убедить, что жалеет о потраченных деньгах, и иногда даже неплохо получалось, потому что рука очень сильно местами болела. Но потом убеждать себя становилось всё сложнее и сложнее, и боль уходила, и он водил пальцами правой руки ― всё теми же грубыми жёсткими пальцами ― по предплечью, обводя узоры неторопливо, сосредотачивая всё своё внимание исключительно на них, забывая на миг о собственной «нормальности» и тут же себя одёргивая. Водит и сейчас, и разглядывает каждый день; ему нравится, признаться, когда он что-нибудь делает, ― надевает ту же рубашку или её снимает ― невольно цепляться взглядом за выглядывающий рисунок на прежде ничем, пожалуй, кроме отцовских часов, неинтересной и скучной руке. А у Ивана ― у того мастера с улыбающимися глазами и будто бы крашеными волосами ― все руки в этом, шея, быть может или даже наверняка, и под майкой какой-нибудь механизм ― как мог он с собой такое сотворить, спрашивает себя Людвиг и всё же думает, что у него, у этого Ивана, несмотря на всё его очарование и талант художника, какие-то проблемы с головой. Хорошо хоть, что он, Людвиг, не такой. Впрочем, сам Иван бы с этим не согласился. Единственное из всех своих догадок и размышлений, что признаёт Людвиг, так это очарование Ивана и его талант, остальное же кажется ему чепухой. Надо же, даже имя запомнил. Спустя два месяца имя это снова всплывает в памяти неизвестно отчего, вместе со странным, почти не подавляемым желанием ― снова прийти. «Я нормальный», ― твердит себе Байльшмидт и снова записывается на те же три часа к тому же мастеру во второй раз. И оправдать себя не пытается, а начинает больше трудиться за компьютерным столом на работе, стараться уснуть не в двенадцать, а в десять, гладит рубашку несколько раз за вечер, будто пытаясь этим доказать ― ничего не изменилось, всё по-прежнему нормально, и он по-прежнему нормальный, он даже, чёрт побери, нормальнее, чем когда-либо бывало! «Ты помешанный, Байльшмидт, а не нормальный», ― проносится в голове всё тот же насмешливый голос, в последнее время так часто его посещающий ― в нём он слышит себя и одновременно совершенно другого человека. ― А, я вас помню, ― улыбается Иван, когда Людвиг наконец приходит. ― Это у вас такое странное имя было и недовольный вид, точно это я вас заставил мучиться и сидеть у меня в кресле… Людвиг фыркает, пытаясь скрыть невольную улыбку ― то есть, особенно это и улыбкой не назовёшь, он улыбаться, признаться, просто не знает как, но вдруг хочется, и поднимает уголки губ вверх, как-то криво, даже неуклюже, и завидует Ивану, потому что у того не то что рот, глаза улыбаются, а такое, кажется, не каждому дано. ― Как ваша рука? Давайте-ка я гляну… Людвигу, признаться, самому приятно засучить рукав и снова глянуть на татуировку. Иван берёт его руку аккуратно, смотрит внимательно, будто что-то прикидывая, и вдруг проводит кончиками пальцев по рисунку ― от локтевого сустава до кисти, ― быстро, мягко, холодно. Байльшмидт чуть хмурится, смутившись, ― этот рисунок будто бы из-под пальцев Ивана появляется на коже Людвига именно сейчас, точно раньше его там и не было. Это какой-то фокус, думает он, потому что создаётся такое ощущение, что кожу обдало холодным, морозным воздухом, а потом ― покалывание, как во время долгого пребывания на улице зимой. Людвиг замирает, руки не убирая, Иван тоже ― держит в своей по-прежнему, но взгляд уже не на рисунке, а плавает где-то среди кусочков тающего льда в глазах самого Людвига. ― Очень хорошо… Хорошо ведь, не так ли?.. ― спрашивает наконец Иван с неясным восхищением, медленно отпуская руку, чувствуя, как поначалу безвольно она выскальзывает из его холодной ладони, а затем тут же исчезает где-то в кармане брюк Людвига, точно чего-то испугавшись, собственно, как и сам её обладатель. ― Нормально, ― кивает Людвиг, оглядываясь, а у самого в голове вертится что-то совсем другое, более эмоциональное, восхищённое. Затем знакомая уже фраза «Я сделал для вас несколько эскизов», и теперь она уже не вызывает раздражение. Людвиг, признаться, почти не понимает, что нарисовано, и, вспоминая давешние слова «Внушаю клиентам доверие» вдруг с ними соглашается и даже ничего не пытается в рисунках изменить, толком их не разглядывая, а Иван чувствует, что Людвигу действительно даже в какой-то степени безразлично, и этим, признаться, пользуется. ― Правое плечо, как и договаривались, ― только коротко и говорит Людвиг, усаживаясь в кресло и прикрывая глаза, ― прохладно и тихо, потому что в этот раз пришлось оголять весь торс. «…Сижу здесь и трачу деньги на какую-то чепуху…» ― плавают в голове совершенно ленивые мысли лишь для будущего оправдания, мол, «я знал, что я поступаю глупо, но, впрочем, я не виноват». «Я нормальный…» ― звучит в голове, но теперь уже не совсем уверенно. ― И как… Уволили вас? ― усмехается спустя некоторое время Иван, поглядывая на Людвига исподлобья, отрываясь на мгновение от работы. Людвиг хмыкает, чуть передёргивает плечом, потому что мышцы затекли, кидает короткое сухое «нет» в сторону Ивана, а затем смотрит с неким упрёком ему в глаза, будто бы говоря ему не отвлекаться. ― Жаль, ― коротко улыбается Иван. ― Будь у меня в подчинении такая недружелюбная личность, давно бы выгнал. ― Очень смешно, ― Людвигу почему-то снова хочется улыбнуться, но Ивану видно лишь недовольство в холодном его взгляде. ― Если всю жизнь с такой миной ходить, к вам никто и за километр не подойдёт. ― С какой ещё такой миной? ― возмущается Людвиг. ― Ну, такой. И Иван, выпрямляясь, нарочито хмурит брови и поджимает губы что есть силы, только вот глаза у него всё равно продолжают смеяться. ― Я сразу понял, что у вас с головой не всё в порядке, ― Людвиг поджимает губы прямо так, как только что сделал это Иван, сам, впрочем, не замечая ― собственное поведение кажется ему привычным, нормальным и нисколько не грубым. ― Очень красиво с вашей стороны говорить в лоб такое почти незнакомому человеку, ― усмехается Иван. ― С чего ж вы так поняли? ― С того и понял, ― говорит Людвиг будто бы даже с какой-то обидой в голосе, похоже, признавая, что сказал лишнее, взглядом указывая на рисунки на руках Ивана. ― Это вы сейчас мне говорите? Сидите здесь, безжалостно позволяя мне истязать вашу руку (вторую, кстати сказать), и говорите мне, что я ненормальный? ― Людвиг слышит добрый, чуть умилённый смех и выдаёт что-то вроде хмурой улыбки в сторону Ивана, а в голове по кругу быстро-быстро несётся: «Я нормальный». ― Может, стоит разобраться в себе, прежде чем высказывать такие мысли? ― звучит, признаться, как искренний совет, стремление помочь ― Людвиг видит любопытство и участие в глазах напротив, но ничего так и не отвечает на этот вопрос, а Иван, что несколько радует, не настаивает на ответе, точно понимает, когда надо остановиться. Они делают несколько перерывов, и Людвиг замечает усталость в жестах Ивана, вызванную, быть может, чрезмерным усердием, и это, признаться, приятно ― приятно знать, что он, Иван, так внимательно и трепетно относится к своей работе, а следовательно, к самому Людвигу. Байльшмидт просится, что, наверное, выглядит очень забавно, на свежий воздух, потому что хочет курить, а Иван не пускает. У Ивана чистая кожа, чистые зубы, не испорченные вредными привычками, и благие намерения. ― Во-первых, мы не закончили, ― с упрёком говорит он Людвигу. ― Во-вторых, это вредно. «Не знаю даже, что хуже: курить или ходить вот так, с испорченным непонятными порисульками телом», ― думает Людвиг, а после смотрит на свою левую руку. «Нет, ни черта это не порисульки, Байльшмидт». ― Как только мы закончим, я пойду и выкурю всю пачку, ― вдруг произносит Людвиг угрюмо. ― И вы мне тут уже не помешаете. Признаться, он не знает, зачем это сказал, можно было, наверное, обойтись чем-нибудь более вежливым и коротким ― Иван улыбается и качает головой. ― Вы как трудный подросток, правда же. Людвиг усмехается и мирится с собственным положением, мысленно уже представляя, как будет идти по пустынной улице, блаженно затягиваться и думать о сегодняшнем дне. А завтра бросит. Наверное. Он же нормальный. В этот раз они сидят дольше, и цена выше, и Людвиг еле отрывает взгляд от плеча, потому что не хочет видеть всё по кусочкам, а хочет видеть сразу результат, ещё более распаляя в себе интерес. Страха, признаться, уже почти не чувствует. Иван встречается с внезапным доверием в расслабленной позе Людвига и лишь чуть напряженной, припухшей и покрасневшей его руке. Они иногда цепляются взглядами, и у Людвига в такие мгновения появляется морщина на переносице уже не от боли, но от озадаченности и некого смущения. Иван думает, что это очаровательно. Людвиг считает, что это ненормально. ― Скидка за смелость, ― говорит Иван весело, когда наконец заканчивает, и, признаться, не шутит. Проводит пальцами невзначай по оставшемуся нетронутым иглой участку кожи, точно прикидывая в уме, что можно будет с этим пустым участком сделать, совершенно не обращая внимания на реакцию Людвига ― тот пытается возмутиться, потому что это уже настоящая наглость, и потому что холод из-под чужой руки приятен. Вскоре Людвиг стоит боком к зеркалу, Иван позади, наблюдает за его реакцией, сложив руки на груди. ― Ни у кого такого не увидите, гарантирую. У Байльшмидта при виде новой татуировки такое ощущение, что кожу с плеча содрали, а там ― смесь стали и мышц. ― Биомеханика, ― отвечает Иван на изумлённый взгляд в свою сторону. ― Я подумал, вам это подойдёт как никому другому и, кажется, оказался прав. Людвиг не привык восхищаться. Он не умеет выражать восторг, потому что никогда особо его и не ощущал. Людвиг привык мало говорить, чаще всего с обветренных его губ срывается название марки сигарет в сторону продавщицы в магазине и бесцветное «спасибо», когда пачка со сдачей оказываются в руках. Поэтому Людвиг просто молчит сначала, а потом тихо, одними губами, особо не надеясь быть услышанным, произносит: ― Пре… Прекрасно. Внутри робко попискивает заедающая в последнее время пластинка: «Я... Я нормальный…» Иван шутливо говорит напоследок, что готов продолжить сотрудничество и будет рад видеть Людвига снова. История повторяется, и спустя две недели Байльшмидт снова стоит перед зеркалом у себя в комнате, сняв футболку, смотрит на обе свои руки и удивляется тому, что две эти татуировки каким-то странно-неожиданным образом друг с другом гармонируют и, что самое важное, гармонируют с кожей самого Людвига. Людвиг не знает теперь, уродство это или нет, и чувствует знакомый холод по коже, когда касается собственного плеча, где у него вместо обычных человеческих мышц ― стальные. В голове невольно возникают подростковые сленговые словечки вроде «классно» или «кайф». Он, признаться, просто не знает, как ещё определить свои ощущения. Это и правда кайф, это и правда классно ― знать, что он сам решился на такое. Изначально ему казалось, в его поступке не было смысла, не было желания выделиться, но потом он понял, что было что-то… Меняющее. Именно. Меняющее, потому что теперь он не носит на руке отцовские часы и снимает с себя чёртов галстук-удавку при первой же возможности, и закатывает рукава, когда хочет. У него теперь стальные мышцы и по коже гуляет мороз. У него теперь желание снова записаться в ту студию. Он убеждает себя, что всё ещё нормальный, и приходит к Ивану, и в нём нет намерения снова попортить себе какую-нибудь часть тела. (Признаться, денег просто уже не хватит.) ― Я не хочу себе больше ничего, я пришёл не с этим... ― серьёзно говорит Людвиг. ― И поэтому надо отнимать у меня время? ― смеётся Иван, снимая с себя грязные перчатки; всё те же неторопливые движения всё таких же мускулистых рук ― в них время, жизнь и движение, вспоминает Людвиг. ― Возможно. Иван молчит, задумавшись, а затем, точно чем-то озарённый, говорит: ― Я надеялся, что ты придёшь. И ты был последний на сегодня, поэтому… Время проносится быстро, и они уже на улице, Иван дышит вечерним июньским воздухом, а Людвиг ― сигаретным дымом. Попросил подождать, потому что, признаться, испугался, когда увидел перед собой мотоцикл и надежды на то, что он Ивану не принадлежит, рухнули вместе с горсткой пепла, сброшенного задрожавшими пальцами вниз, как всегда ― на штанину. ― Ты же не предлагаешь мне… Иван тут же прерывает и суёт в руки шлем: ― Конечно, предлагаю, что за глупости. «Я не хочу, я нормальный, это ненормально, это бред…» Людвиг упорно повторяет «Я не поеду» раз шесть и удивляется терпению и настойчивости Ивана, а потом ― спустя несколько выкуренных сигарет и ласковых, просящих улыбок ― уже сидит позади Ивана и дышит глубоко и часто. Мгновенное затишье, затем рёв в ушах, Иван быстро разгоняется, и земли под ногами уже нет. Темнеет, и дорога освещается теперь огнями засыпающего города ― Людвиг мог бы сидеть сейчас дома и пялиться в ноутбук как обычно, но вместо этого обнимает чью-то уверенную спину и дышит испуганно; Иван чувствует в крепко сомкнутых у него на животе руках страх перед тем, что впереди. Ветер настойчив и силён, быть может, как человек, которого Байльшмидт сейчас обнимает. Людвиг готов поклясться, что когда они остановятся (господи, хоть бы не разбиться), поцелует землю. Он чувствует близость ― с ветром, со смертью и с Иваном. Признаться, даже не знает, что из этого пугает его больше всего. «Я нормальный» теперь уже из утверждения превращается в обвиняющий вопрос. Байльшмидт уверен, что Иван сейчас улыбается, и не целует землю, когда они наконец останавливаются, подъехав к дому Людвига, но чувствует, что его тошнит, и нетвёрдой походкой слазит с сидения. Тошнит неизвестно отчего. «Я нормальный» ― теперь это кажется ему отвратительным. После своей первой и не последней поездки вместе с Иваном Людвиг больше не бросает курить. Он просто курит. И хочет было искать новой встречи, но Иван ― человек, несколько месяцев назад оставивший ощутимый морозный след на коже Людвига, ― вместе с рёвом своего мотоцикла сам является прямо под окна квартиры Байльшмидта, потому что просто не имел права забыть его адрес. Людвиг выходит из дома и чувствует себя влюблённой девчонкой. Стоит, курит, смотрит на Ивана выжидающе, оглядываясь по сторонам, а потом снова ― шлем, дрожащие руки, обвивающиеся вокруг Ивана, испуганное дыхание. В этих взволнованно-предвкушенных движениях что-то новое, более интимное, более ненормальное. И снова темно, и огни, и ветер, готовый, кажется, заморозить своими грубыми жёсткими руками. Людвиг жмурится ― от страха, от адреналина, готовый уже, кажется, снова умереть. Эта грань, когда вот-вот ― и можно разбиться, ― эта грань, когда вот-вот ― и можно крепче, как не бывало никогда, вжаться в спину Ивана, ища в этом жесте успокоение для взволнованного сердца, готового сейчас же выпрыгнуть из груди, ― приводит в сумасшедший восторг. Когда они останавливаются, у Людвига подкашиваются и дрожат ноги; он смеётся ― нервным смехом ― и курит, как какой-то подросток, впервые покатавшийся на отцовской машине без просу. Они опять цепляются взглядами, ― у Людвига в глазах по-прежнему плавает по кругу тающий лёд, но теперь на удивление блестящий и чистый. Иван весь в нём, а Людвиг снова удивляется, как можно уметь улыбаться глазами. ― У тебя глаза смеются, ― выдыхает наконец Байльшмидт вместе с дымом. ― А у тебя тают, ― улыбается Иван, невольно вдыхая этот дым. У них вместо слов взгляды, столь красноречивые, что, пожалуй, описать невозможно. Людвиг в последний раз себя спрашивает: «Я нормальный?» Ответить не успевает ― слова эти вдруг взрываются на мелкие кусочки прямо на глазах, разлетаются буквы, от которых в последнее время было так отвратительно, потому что рука Ивана (та, что холоднее самой ночи) теперь сжимает его пальцы и приподнимает рукав куртки, с ласковой неуверенностью оглаживая татуировку. Мороз по коже ― забирается под куртку, покрывает холодом шею и, самое главное, лицо. Это длится мгновенно и исчезает вместе с губами Ивана, ещё секунду назад касавшимися раскрытых от неожиданности губ Людвига. На место холоду тут же приходит жар ― у Байльшмидта рдеют щёки, и он машинально отходит, пряча руку в карман, глядя на Ивана растерянно. ― Что ты... Зачем ты… Иван усмехается чуть печально, точно теперь стыдясь своего поступка, стоит ещё несколько секунд напротив, затем молча надевает шлем и тут же ― исчезает. Людвиг слышит только удаляющийся рёв мотоцикла, и этот звук преследует ещё долго. Спрашивает себя всю ночь, что это вообще было, спрашивает, зачем отшатнулся. И не знает, признаться, в первый раз в жизни, что ожидает его завтра. Это удивляет в одно время и в то же ― пугает. «Безупречная нормальность» лопнула с первым же прикосновением ласковых трепетных губ, с первым же морозом по коже. Утром просыпается и смотрит на синяки под глазами, будто бы пытаясь вернуть традицию. Смотрит на экран телефона, а там ― рот тут же приоткрывается в удивлении и волнуется рука, берущая телефон, ― смс от Ивана. Не зря они обменялись номерами ещё с самого начала знакомства. «Ты как? Нормально? Я бы хотел извиниться за вчерашнее, ты, кажется, мной разочарован…» Людвиг присаживается на постель, у него снова по лицу, как в тот раз, расползается неуклюжая улыбка. ― Нормально? ― спрашивает он вслух сам себя, чувствуя, что хочется засмеяться. ― Я? ― выдыхает, запрокинув голову назад, словно легче дышать стало в один миг, и наконец смеётся. ― Ни черта я не нормально! Он набирает сообщение быстро, ощущая предвкушение ― это чувство плохо ему знакомо и сравнимо с прохладной, освежающей водой, которой вот-вот предстоит напиться после изнурительной дороги. «Жди, я сегодня зайду». Телефон небрежно летит на подушку, а в квартире ещё долго раздаётся непривычно весёлое, насмешливое «Ни черта не нормальный…» и вскоре исчезает вместе с шумом ключей в замке и удаляющимися глухими шагами по подъездной лестнице.