Вечер трудного дня

Цесаревич, к счастью, ушел быстро, иначе все чувствовали бы себя неловко после того, как наследник престола попросил прощения у своих подданных, да еще в присутствии посторонних. С княжной всё было сложнее. О том, что ей жалко Корфа, Натали забыла сразу же после известия об отставке любимого брата. И сколько Миша не пытался объяснить ей, что наказание ему по заслугам и по его собственным поступкам, что Владимир совершенно ни при чем, слушать она не хотела или даже не могла. Корф изредка вмешивался в их разговор, не имея никаких доводов, поскольку и сам считал, что разрушенная карьера друга на его совести, зато Натали отвлекалась на него, а Миша получал небольшую передышку. После одной из реплик бесконечного спора Корф вспомнил, как они познакомились, и невольно улыбнулся, чем вызвал новый всплеск негодования. – Вам смешно?! Конечно, что может быть веселее, чем позорное лишение чинов! Корф поднялся и подошел к ней близко. – Наталья Александровна, я мечтал бы о такой сестре, как вы. С того самого дня, когда вы поставили мне подножку, я всегда у ваших ног. Он медленно наклонился и поцеловал ей руку. – Если бы я знал, как исправить вред, причиненный мной вашему брату, поверьте, я бы это сделал. Девушка немного растерялась, а потом решила принять предложенное перемирие. Тем более, что ей уже давно пора было вернуться во дворец. Едва за ней закрылась дверь, Корф, придерживая раненую руку, рухнул обратно в кресло. – Даже не знаю, когда она прекрасней – в гневе или когда изображает из себя благовоспитанную тихоню. – Забудь. Наташа любит Андрея. – То есть, ей нравятся брюнеты? – Он почти смеялся. Репнин подошел сзади и наклонившись, прошептал ему на ухо: "Прикончу". И не оборачиваясь, Корф знал, что выглядит он в этот момент на редкость безмятежным. – Успокойся, мне хватит вины перед Андреем. Репнин уселся на ближний к креслу край дивана. – Может, ты передумаешь насчет Лизы? Или... – он расстегнул мундир и устроился поудобнее. – Или та девушка, что со стихами, это она и есть? Корф лишь молча кивнул. – Жаль, так бы всё хорошо устроилось. Он женится на моей сестре, ты на его. Мелькнувшая мысль об Анне застала князя врасплох. Она воспитанница Ивана Ивановича, почти приемная дочь, а это означает, что женившись на ней, он бы замкнул дружеский треугольник. Причем даже разрешения правящего архиерея бы не потребовалось. Он отмахнулся от этой идеи и перевел разговор на животрепещущую тему – о том, что они уже почти час как не имеют права носить мундиры, а это означает, что придется озаботиться цивильной одеждой. Представив всю ту уйму мелочей, которая была теперь нужна, да еще и необходимость разобраться в нынешней моде с ее жесткими требованиями не только к покрою, о чем позаботится портной, но и к сочетанию цветов, и к подбору аксессуаров, друзья опечалились едва ли не больше, чем при оглашении императорского приказа. – И галстуки, – уныло сказал один. – С булавками, – обреченно продолжил другой. Однако делать было нечего. Единственное, в чем они дали себе потачку – это в единодушно принятом решении не портить себе день прогулками по городским ателье и магазинам. Когда, наконец, из дома схлынула волна всякого рода мастеров, искусников и продавцов, они отправились в столовую и вознаградили себя за все мучения сытным и разнообразным обедом, после которого Репнин намеревался все-таки покинуть гостеприимный особняк Корфов и озаботиться поиском жилья. Ведь, лишившись служебных комнат адъютанта, он сейчас и в казарму вернуться не мог. Оказалось, что Корф думал практически ту же мысль, но с другой стороны. Он перекатил в ладони ножку бокала, и на дне плеснулся последний глоток красного вина. – Миш, когда ты собираешься сообщить родителям? – Не знаю, я боюсь об этом думать, особенно мама... – Он потупил взор и невольно вздохнул. Расстраивать Зинаиду Гавриловну было порой небезопасно. – Но ведь и через пару недель ничего не изменится. – А Натали? Она им не напишет? – Нет, ей достаточно моей просьбы. Корф помолчал. Не будь дополнительных обстоятельств, он бы, не мешкая ни секунды, предложил другу оставаться у него. Сколько угодно. Но что делать, если отец опять привезет в город Анну? И тут Мишель с ней неминуемо встретится. После оставившего неприятный и царапающий осадок разговора в тюрьме, он уже не сомневался, что романтик Репнин собрался влюбиться по всем своим поэтическим правилам. И все же, авось повезет? Отец только вчера уехал, значит, в ближайшие дни появиться не должен. – Если ты арендуешь дом, тебе придется отправить в Италию отчет об этих тратах. Молодой князь только чуть качнул головой, он отмел уже пару вариантов с займами у приятелей, которые могли бы его выручить. Полной уверенности в том, что они захотят помогать опальному, у него не было. – А знаете, господин бывший поручик, я вам, как тоже бывший, могу предложить остаться под моим кровом. Репнин задумчиво посмотрел на него, непонятно почему медля с ответом. Корф досадливо откинул салфетку. – Родители ничего не узнают, а там... может что-то и переменится? Да и мне будет не так тоскливо бездельничать. Он улыбнулся, совсем не по-корфовски, мягко и светло. И получил ответную улыбку, дополненную легким лукавством. – Будем на пару брать уроки, как правильно сесть, не смяв фалды, и как изящно показать брильянтовые запонки? Они захохотали, сами не понимая странного облегчения и необоснованной своей радости. Утренний легкий снег вынужден был отступить, до настоящей зимы было еще долго. Небо затянулось плоскими скучными тучами, и пошел осенний питерский дождь, сеющийся и минорный, такой, что становилось зябко от одного взгляда на улицу. В комнату внесли канделябры, шторы задернули, и маленький мирок гостиной отгородился от холодной столицы. Корф набил трубку и со вкусом закурил. Репнин поморщился, но по обыкновению промолчал. По отдельным черточкам в их неспешных беседах и по тому, что он видел при встречах Ивана Ивановича и сына, он уже понял, что друг пытается хоть так прикоснуться к отдалившемуся отцу, повторяя его привычки. Не лишать же его этой невинной, в сущности, отрады только потому, что временами першит в горле. Дым настойчиво расползался вокруг Корфа и Репнин отошел подальше, сел за рояль и задумчиво тронул клавиши. Ему хотелось спросить Корфа об Анне, но он чувствовал, что пока делать этого не стоит. День и без того получился безразмерным, столько в него втиснулось событий и впечатлений. Лучше не портить вечер, пленительная тайна никуда не денется, можно и до завтра подождать. Однако ему становилось не по себе при одном воспоминании о лице друга, когда тот сказал: "Она погубит тебя. Беги от нее, Михаил." Даже не о лице – о глазах, полных темной боли. Погрузившийся в горько-сладкие размышления князь и не заметил, как принялся наигрывать тот романс, что пела на балу Анна. В реальность его вернул резкий голос. – Мы не можем обойтись без Эвтерпы? – Корф еще раз пыхнул трубкой и уже более миролюбиво добавил: – Хотя бы сегодня? Репнин усмехнулся. – И чем же прикажешь мне развлечься? Ты сидишь и молча покуриваешь, слуг отпустил и некого послать в библиотеку за книгой, что мне остается? Он говорил и на самом деле начинал испытывать досаду. Тихий спокойный вечер внезапно перестал ему нравиться. Репнин мысленно застонал и мысленно же закатил глаза. "О господи, всего несколько часов назад у меня была возможность узнать наверняка, попаду ли я в рай или в ад. А теперь я сижу здесь и всё еще чем-то недоволен!" Он пожал плечами и закрыл крышку рояля. И не удержался от смешка, когда увидел, каким довольным стал хозяин дома. – Володя, помнится, тебе пришлась по вкусу моя игра на гитаре. Корф напрягся и удивленно посмотрел на него. – Ты не брал ее в руки с тех пор, как... И он не был готов договорить, и Репнин поторопился его прервать. – Я сам этого хочу. Если ты не против. Разумеется, согласие тут же было получено. К великой радости хозяина дома невесомая дымка исчезла из глаз Мишеля, и он пошел по комнате, пытаясь угадать, где может храниться инструмент. – Только имей в виду, петь и дышать твоим табаком я не намерен. Корф вскочил, загасил трубку и принялся с преувеличенным старанием размахивать над диваном полой своего халата, разгоняя сизовато-прозрачные облачка. "Не от тучи, не от грома, не от солнышка, от великого оружия казацкого загорелася в чистом поле ковыль-трава, добиралася до белого до камешка." Голос у Михаила был несильный, но уверенный и выразительный. Старинные баллады лились одна за другой, очерчивая круги, обнимая за плечи, приникая к каминной полке или взлетая к потолку. И ни один из них не мог бы сказать, долго ли это длилось или нет, потому что время осталось только в подтеках воска на канделябрах, да в прогорающих поленьях. Только заметив, что отвыкшие от струн пальцы вот-вот начнут трескаться и кровить, Владимир остановил друга. Вечер заканчивался, беззастенчиво переходя в ночь. Мишель полулежал, откинув голову на спинку дивана. Он окончательно расслабился и лицо его стало по-мальчишески простым. – Если меня еще раз будут расстреливать, хорошо бы опять в твоей компании. Владимир поперхнулся и плеснул на себя вином. Он принялся отряхиваться, кляня себя за то, что опять не получается быть тем, что он старательно из себя лепил – холодным циником, презрительным наблюдателем и разуверившимся во всех и вся гордецом. Впрочем, чего уж там, Мишель давным-давно заглянул ему под маску и ничего нового нынче не увидит, даже если повернет голову и посмотрит. Пока Владимир задавался вопросом, почему же все-таки его броня ломается подобно весеннему льду каждый раз, когда Репнин застает его врасплох, его друг всё тем же спокойным тоном продолжил свою мысль. – Рядом с таким смельчаком, как ты, легко стоять прямо и смотреть смерти в лицо. А так хочется умереть достойно. – Я думал, у тебя несколько иные желания. – Он присел рядом, прикрыл глаза. – И не говори мне о моей смелости. Пустое безрассудство, заканчивающееся тем, чем и должно закончиться. Мишель толкнул его в бок. – Как думаешь, сколько человек в Империи могут похвастаться тем, что спасены лично наследником? Владимир развернулся и посмотрел ему в лицо. – А цена? – Всего-навсего твоя царапина. Их взгляды встретились. – Ну и что мы будем теперь делать? – Жить.