аллергия

в детстве меня дразнили из-за имени говорили оно собачье, но когда я повзрослел и стал влюбляться все подтвердилось

      Лухану уже за двадцать, а кликуха «собака» до сих пор ходит за ним — заебала. Ему казалось, что после школы все заткнутся, но этого так и не произошло: даже тогда, когда он собрал свои вещи и свалил в Нью-Йорк. Всё стало только хуже: его избивали, в него харкались и опять называли собакой, а он лишь терпел, потому что слабаком был. Лухан всегда таким был — детство научило, раздавая хуки слева и справа, а он привыкал, понимая, что это нормально. Однажды ему сказали: «Чувак, это нихуя, блять, не нормально! Хули ты лежишь? Поднимись и харкни им в ебало», но он лишь смеялся и стирал кровь с лица. Зачем что-то делать, если всё равно не получится? Зачем продолжать эту войну с жизнью, если она намного сильнее? Правильно, лучше заткнуться и терпеть, затыкая глотку.       Лухан идёт подворотнями, чтобы его никто не увидел, и вытирает кровь. Снова. На улице собачий холод — он смеётся подобному выражению, потому что холод-то его. Этот смех истерический, а слёзы, которые у него в глазах, до ужаса ненужные и с примесью крови. Лухан с каким-то безумием стирает их и царапает лицо, пытаясь почувствовать ту боль, которую он сам причинил себе. Подняв голову, парень замечает знакомые лица и чертыхается, повторяя про себя, словно мантру: «Пусть пронесёт». Но не пронесло.       Его заметили случайно, когда один из его знакомых ублюдков упал прямо перед ним. А у Лухана-то сейчас взгляд дикий, который не должен быть у побитых шавок, да и смотрел он сверху вниз, что тоже до безумия раздражало его знакомых. Считай, сам вырыл себе могилу.       Их было трое, и они даже ничего не сказали, да и не надо было — Лухан всё понимал. Его толкают вперед сзади, но он уже по инерции закрывает лицо руками, как только его тело касается асфальта. Удары сыпятся на него один за другим — злые и мстительные — по спине, под рёбра, в живот. Кажется, в этот раз его точно убьют. Когда чья-то нога оказывается на его голове, а бита удачно приходит ему по рёбрам — Лухан хватается за живот, и нога оказывается уже у него на лице. Секунда, и всё прекращается — в ушах шум, и сознание медленно ускользает из его разбитых рук, но его пытаются поднять и прижимают к стенке, шепча: «Не падай».       Лухан пытается открыть глаза, зацепиться за стену, чтобы не упасть, и сказать, что он справится сам. Но сил не хватает даже на шёпот, и он опускается на асфальт, тяжело дыша. Он бы сейчас даже заплакал от этой боли и вскрылся, потому что болеть будет-то меньше, наверное. Лучше бы вообще выпилился из жизни лет двадцать назад — не мучился бы и, может быть, переродился в породистую шавку, которую таскали с собой и любили как ребёнка. В голове такой адский шум, тело вновь хочет соприкоснуться с асфальтом и поговорить о жизни.       Его отвлекают от этих мыслей и вновь поднимают. Неужели он всё-таки не сдох?

***

      Его спасителя звали Крисом, и Лухан случайно влюбился в него. Он даже не понимал, как это произошло и почему, но следовать за ним и вилять хвостом хотелось до безумия. Наверное, потому что Крис, сам того не понимая, дарил ему тепло, которое у него уже давно в ёбаном минусе. Он даже не смеялся над его именем, а лишь позволял себе иногда смазанно целовать его в губы по-пьяни. Сам Лухан до безумия любил это — сам бы покупал до ахуя дорогую выпивку и спаивал. Так, чтобы всё получилось и отвращения у «хозяина» было меньше.       Когда Крис ответил взаимностью, то Лухан был до ужаса счастлив и ластился к нему ещё больше, не выпрашивая ответов на его признания. Потому что думал, что Крис-то не такой и до смазливых признаний ему дела нет — человек дело. Доказывал он это каждый раз, когда трахался с ним так, что у Лухана внутри что-то с каждым разом цвело до такой степени, что блевать уже было нечем.       Всё было до одури хорошо целых три месяца: клятвы, которые должны были стать реальностью; свидания, которые всегда заканчивались ёблей; счастливые пьянки, которые проходили на кухне за беседами о бесконечности и за поиском смысла жизни.       Но потом что-то пошло не так, прямо по пизде и без возврата: Крис игнорировал Лухана, не отвечал на его звонки, не открывал дверь, когда тот бился в нее. Это пугало до безумия, хотелось вернуть всё обратно, но не получится же, да? Может, он хотя бы позволит спать у него в квартире на коврике и сторожить сон?       Он мёрз в парадных, скрёбся, царапался в дверь, выл лишь для того, чтобы Крис его заметил и вышел, погладил бы против шерсти, позволил зайти. Но он не выходил, а Лухан не унимался, словно пытался довести его до безумия, заставить себя избить и жестоко выебать — так, чтобы с синяками, отпечатками зубов на теле, исцарапанной спине.       Он же просто собака, которая влюбилась до безумия и готова терпеть любую боль; он просто дворняжка, которая продала себя за ласку; он просто человек, который подавился обещаниями про вечность, которые ему запихивали в глотку каждый, блять, день, чтобы подавился и сдох.       Так проходит три месяца, но однажды, после такого долгого и больного перерыва, Крис сам зовёт Лухана покататься по городу. И он соглашается, не замечая, что у «хозяина» дрожит голос. Он садится в машину, радуется и, пока они едут, смотрит в окно, улыбаясь и разговаривая ни о чём. И правда, как собака, которую везут за город.       Ему кажется, что всё будет, как обычно, но нихуя, потому что Крис, если честно, заебался с ним. Он уже и правда хотел разбить его, как бутылку алкоголя, но Лухан лишь терпел всё. Даже, когда Крис бил его по коленям палкой, когда прямо в печень хуярил и плевал на него, когда жёстко ебал, и кусал, и заламывал руки, когда просил вылизать ботинки до блеска. Ничего не помогало, что доводило до ручки, и хотелось просто подсадить его на героин и устроить потом передоз. Но Крис даже и не догадывался, что Лухан-то любовь измеряет в трещинах, сперме и боли. Когда машина останавливается на совершенно пустой дороге, Крис выходит из неё и говорит: — Выходи и жди меня. Я кое-что достану из багажника, — у него голос дрожит от злости.       Лухан выходит и молча стоит, подсматривая, что достаёт Крис. И когда он поворачивается к нему с цепью в руках и ошейником, то ком застревает в горле. Он решил его выдрессировать или просто научить жизни? Крис подходит к нему и просит подержать цепь, а сам пытается застегнуть ошейник, но руки трясутся до ужаса, и хочется послать всё это нахуй, потому что решать проблемы своими руками он не привык. Лухан лишь смотрит на всё это своими собачьими и наивными глазами и пытается поцеловать. Хоть куда-нибудь, лишь бы поцеловать, но Крис стоит, позволяя Лухану вылизывать свои пальцы. Ему от этого мерзко и блевать хочется, потому что как Лухан вообще может так низко падать из-за него?       Когда ошейник застёгнут, а цепь к нему пристёгнута, то Крис до сих пор не может понять: почему Лухан не убегает, не кричит, не бьётся в истерике и не просит остановиться? Хотя он и правда не остановился бы, а доделал бы дело до конца и уехал, оставив ключ Лухану. — Не смотри на меня с такой мольбой, ок? — говорит Крис, пристёгивая замок к цепи на столбе. — Я не вернусь. — Хорошо, — Лухан закрывает глаза и садится на асфальт. — Я буду ждать.       Крис отворачивается, схаркивает на асфальт, бросает ключ и садится в машину. Лухан сидит на холодном асфальте, изредка дёргая железную цепь. Он хочет, чтобы Крис всё-таки вернулся и забрал его отсюда, потому что ему до безумия холодно здесь и одиноко. Только сейчас он понял, что у Криса на собак аллергия, но почему-то он всё равно надеется, что сейчас подъедет машина и его отстегнут, погладят. Похуй, что против шерсти, пусть только погладят и обнимут. Истинная собака, которая выжидает своего хозяина.

любимый ну почему же никто не сказал мне что на собак у тебя аллергия