Приятное с полезным

Донателло прикусывает нижнюю губу и закрывает глаза чуть плотнее. Его голова немного откидывается назад и склоняется в сторону, когда пальцы сильных рук, принадлежащих одному его старшему брату, сжимаются на его плечах, разминая напряжённые мышцы. Он работал слишком долго и, когда вставал, хрустел так, как будто сотню лет в одной позе просидел. И, конечно же, кто бы мог себе это представить, Рафаэль просто завалил его на кушетку, чтобы исправить это недоразумение. Ему, собственно, медаль можно было выписать уже за то, что он оторвал гения от работы. Только сейчас, когда пальцы старшего проминают его всего до костей почти, Донни вдруг ощущает, насколько сильно он запустил свои попытки отдыхать по расписанию. Может быть, если бы это расписание было у Рафа, он бы не трещал, как старик. Хотя, погодите, нет, он тогда и не выгибался бы так от удовольствия, верно? Может, есть свои плюсы в том, что он забыл про время в очередной раз. Всегда жёсткие и грубые, руки саеносца внезапно проводят по панцирю гения с неприкрытой осторожностью. Это даже с мыслей сбивает – видеть, ощущать то, как крупный и сильный Рафаэль, буквально источающий своё величие во все стороны одним своим видом, сейчас обращался с тонким и заметно более мелким по сравнению с ним братом. Не вяжется картинка. Зато ощущения вяжутся. Донни знаком с бережливостью Рафа и в тайне всегда гордится тем, что она распространяется и на него тоже. Что не значит, что он пользуется ею. Ещё чего. Пальцы саеносца повторяют рисунки на карапаксе чужого панциря, обводят по контуру сколы и зарубки, перечисляя их все. Он словно изучает карту его шрамов таким образом, извиняется за каждый из них. Донателло знает это. Потому что Раф всегда винит себя в новых ранах гения, потому что он всегда защищает, и если Донни оказывается раненный, и если Донни истекает кровью, и если Донни возвращается домой в беспамятстве, Раф всегда винит себя в этом. Не потому, что он там старший или более сильный. А потому, что чувствует себя защитником для брата, но не всегда с возложенными на себя им же самим обязанностями справляется. Донни при этом никого и никогда за это не винит, даже тех, кто раны ему оставляет. Сам виноват. В следующий раз умнее будет. Рафаэль ничего из этого слышать не хочет, не важно, как Донни ему об этом говорит, сколько и какими словами. Рафу просто нужно знать, что Дон жив, что с ним всё в порядке и что он хотя бы дышит сам. И вот таким образом он убеждается в этом, касаясь гения, вдыхая его запах и прислушиваясь к его дыханию и сердцебиению, ко всем возможным звукам, которые тот издаёт ежедневно. Напевы, бормотание, стук по клавиатуре, чирканье ручкой по бумаге, рвущаяся бумага, скрип колёсиков компьютерного стула, потягивание. Щёлканье суставов. Хруст костей. Стоны. Руки саеносца спускаются по панцирю к бёдрам, игнорируя пока то, что пониже. Ниндзя водит пальцами по коже и разминает мышцы, более расслабленные по сравнению с теми, что составляют плечевой отдел. Он тратит время на то, чтобы разогреть икроножные мышцы, чтобы пробежаться пальцами по косточкам на лодыжках гения, чтобы коротко пощекотать пятки и ущипнуть внутренние стороны тонких стоп. И только после этого берётся за задницу. Узкую, подтянутую, восхитительную. Хвост у Донателло широкий и длинный. Чешуйки на нём с внешней стороны жестковатые, но на внутренней кожа мягкая, нежная, хранящая на себе след от Рафовых зубов, который, очевидно, никогда не сойдёт. Он чувствует его, когда массирует хвост пальцами, выцеловывая плечи шестоносца и ловя его вдохи-выдохи, немного придавливая его собой к кушетке. А ещё хвост этот, идеально ложащийся в широкую крепкую ладонь, покрытую шрамами от сражений и – только тсс – зубов гения между большим и указательным пальцами, прикрывает всё самое прекрасное. И поэтому Раф заводит руку немного ниже и касается пальцами жаждущего местечка между упругими ягодицами. Но не проникает внутрь, массирует только. Они ведь массажем тут заняты, не чем-то другим. - Немного физической работы? – низким голосом предлагает Раф и помогает Дону перевернуться на панцирь, когда тот согласно кивает. Он кладёт его так специально, ведь теперь горло гения свободно за счёт немного откинувшейся головы, а рот находится на правильной высоте. Язык мастера шеста скользит по щели между паховыми пластинами и Раф позволяет своему члену выскользнуть наружу, тяжело удариться о подбородок гения. Рот того открывается и губы обхватывают массивную головку. Рафаэль откидывает голову, прикусывая губу и издавая довольное протяжное мычание. Своим телом Дон всегда владел хорошо, и Раф слукавит, если скажет, что это не так. Соврёт нагло. Недооценит жёстко. Потому что то, что творит сейчас язык шестоносца, лаская его член, потому что то, как плотно обхватывают его мягкие тонкие губы, то, как податливо раскрывается горло, пропуская его внутрь глубже, не опишешь никакими плохими словами. Только теми, от которых владелец фиолетовой повязки будет заливаться алым. Мастер сай опускает ладони на грудные пластины гения, обводит все шрамы и выщербинки и ведёт ниже, к бёдрам, к местечку между ними, к напряжённому хвосту, мелко подрагивающему в ожидании, и тому, что он прикрывает, поджавшись. Поддавшись рукам старшего, Донателло разводит ноги, согнув их в коленях, и заглатывает глубже, пальцами сжимая ягодицы брата. Рафаэль издаёт полный одобрения звук, вибрирующий в груди и горле, и потирает большим пальцем нежную щель в низу Донова пластрона. Член того не заставляет себя долго ждать и скоро ложится в подставленную ладонь, тут же оказываясь зажатым в тиски крупных мозолистых пальцев. Рафаэль склоняется и давит на головку языком, проводя им по ней медленно и чётко, давая Дону распробовать его поверхность. Судя по сбившемуся дыханию и напрягшимся на миг бёдрам, действие было оценено по достоинству, и саеносец только самодовольно ухмыляется, повторяя то, что сделал, ещё несколько раз, пока, наконец, тело под ним не изгибается в лёгкой дуге, а колени не раздвигаются шире. Как раз так, чтобы Раф смог снова заняться тем, чтобы начать дразнить его. В этот раз он проникает в него наконец, награждая за старания. В какой-то момент он начинает двигать бёдрами навстречу Доновому рту, толкаясь в него хоть и осторожно, но всё равно ощутимо. Пальцы гения сжимаются чуть крепче, но не пытаются отстранить от себя, и поэтому саеносец прислушивается к происходящему между ними, прикасается к доверию, которое испытывает их заучка по отношению к нему, безграничное и самоотверженное, которое звучит очень похоже на мне нечего бояться, когда Рафаэль рядом. Донни сам так говорил кому-то во время спора какого-то, Раф случайно услышал. И запомнил. И теперь доверие со стороны Дона, его взгляды в его сторону, открытые и пропитанные надеждой и благодарностью, его аккуратные прикосновения во время обеда или завтрака или ужина или ещё когда, не важно вообще, и стоны, когда они переплетены друг с другом в самом прекрасном, что могут делать за закрытыми дверями – всё это звучит так же. Я доверяю ему, потому что он не сделает мне больно. Мастер сай касается ладонью под подбородком гения, давит немного, чтобы ощутить только, как его член раздвигает стенки горла, как перекатываются мышцы, как скользит воздух, когда ему удаётся глотнуть его вместе с собирающейся по рту и стекающей по щекам слюной. Рафаэль вдруг отстраняется от него, обхватывает его лицо руками и целует глубоко, забираясь языком внутрь и подавляя его сразу же, не давая и шанса вступить с ним в борьбу. Раф груб, но в этом его натура, и Дон ни разу не жаловался ещё на это, даже когда просыпался весь в синяках и следах от укусов. То есть вообще никогда. Ни разу. Рафаэль устраивается между широко разведёнными ногами мастера шеста сразу после того, как прерывает поцелуй, прикусив нижнюю губу партнёра, и подтягивает его к себе. Он трётся влажным членом о жаждущую его промежность гения, несколько раз тычется истекающей головкой в пульсирующий проход, но не входит, смотрит только за тем, как алеет, как становится более желающим лицо мутанта напротив, как глаза Дона затягивает поволокой, той самой, которую темперамент так любит. - Скажи мне, Донни, - хрипит он низким голосом, в очередной раз вжавшись, но не проникнув в проход под основанием хвоста, который так приятно теребить пальцами до потери чувствительности за самой чувствительностью. – Скажи, чего ты хочешь? – Саеносец вдруг резко склоняется вперёд и сжимает горло гения снова, шипя ему в самые губы. – Кого ты хочешь, Донателло? Донни только хватает ртом воздух и откидывает голову, чтобы облегчить доступ кислорода в лёгкие, чтобы не так сильно давило на трахею, чтобы хоть как-то, но не пытается отстранить от себя руку старшего, лишь сжимает её крепко за запястье, удерживаясь. Открыв рот, он делает несколько вдохов и выдаёт сиплое, но полное желания: - Рафи, пожалуйста… - Пожалуйста что, Донателло? – Он проводит по щеке гения широким языком и прикусывает косточку нижней челюсти, заставляя мутанта под собой вскрикнуть и изогнуться, подставляясь и почти хныча от желания. - Тебя! Хочу тебя, Рафи-и-и-и, пожалуйста! Рафаэль урчит что-то вроде «Хороший мальчик Донателло» и выпрямляется, подхватывает Дона под узкую задницу и входит в него, не жалея, не церемонясь. А смысл? Ему всё равно не будет больно. Они столько раз уже проделали это, Донателло уже настолько привык к нему, что не нуждается в растяжке даже. Хотя его зад каким-то образом остаётся всё таким же до жути возбуждающим. Знал бы кто, как Рафу сложно было поначалу не накидываться на него, когда тот вилял своим задом перед ним. Идеально просто. Донателло сам по себе идеально как-то подходит Рафу. Со всеми этими своими хитрыми уловками, ловкостью, утончённостью, мягкостью, аккуратными руками и мелодичным голосом, тёмными глазами и невероятной улыбкой. Всему такому грубому, прямолинейному, отчуждённому, чёрствому порой, жестокому, с низким рычащим голосом, не умеющему улыбаться (но умеющему ухмыляться и скалиться так, что кровь стынет – и не важно это, ведь Донателло целует его губы каждый раз, когда они наедине, пытаясь запомнить) и смотрящему на мир безразличным взглядом. И вот сейчас, когда Рафаэль толкается в него, буквально втрахивает его в кушетку, жалобно скрипящую колёсиками на фиксаторах, жадно смотрящий за всем, что Дон вытворяет, сам Дон тянется к нему в надежде ухватиться и не потеряться где-то среди потока своих мыслей. Саеносец сцепляет его лодыжки за своей спиной и прижимает его руки к кушетке, навалившись своим весом и крепко сжимая его пальцы своими, переплетясь с ними. Подобные пожатия тоже стали не редкостью, но каждое всё равно ценится больше, чем золото. Донателло что-то шепчет быстро-быстро, как только дыхания хватает, прерывается на стоны и вскрики и мотает головой из стороны в сторону, откидывает её, подставляя шею под поцелуи, укусы и грубые алые следы, раскрывается для него весь, как бутон, и просит, просит, просит ещё, сильнее, быстрее, жёстче, больше, не останавливаться, дать всё, что только можно. Раф даёт больше. Он сминает губами рот гения в жёстком грубом поцелуе, в то время как его член так глубоко внутри Дона, что тому нечем дышать, но ему, кажется, мало, потому что он отвечает на поцелуй так, как будто Раф сейчас возьмёт и передаст ему воздух (хотя он так и делает, высасывая стоны взамен) или вознесёт до небес. Покажет, как там, наверху. Пальцы шестоносца оставляют глубокие царапины на плечах и задней стороне шеи мастера сай, несмотря на то, что ногти он недавно, буквально дня два назад, состриг почти под корень. Чудеса какие-то, чёрт возьми. Рафу нравится. Он думает о том, что в семье у них как минимум два мазохиста, но, чёрт, как же ему. Это. Нравится. Знал бы кто, да никто не знает. Он вдруг чувствует, как начинает тяжелее дышать гений в его рот, как сжимается плотнее вокруг пронзающего его члена, как стискивает пальцами в слепой попытке зацепиться за что-нибудь. Донни близок, а Раф не собирается отнимать это у него. Он закидывает ногу шесотносца на своё плечо, выпрямляясь и давая Дону возможность вцепиться своими невероятными пальцами в постельное бельё на кушетке, которую они уже разворотили, как могли только, и наслаждается видом, ему открывшимся. Он берёт быстрый темп, не отводит взгляда от всего такого открытого, предоставленного ему Донателло, от его открытого широко рта, этих очаровательных кроличьих резцов под верхней губой и мягкого юркого языка, умеющего вытворять невероятное и способного выдавать такие остроты, что ух ты ж где только таких слов понабрался, от раскрасневшихся влажных щёк, от закрытых, зажмуренных даже глаз и нахмуренных в сладострастной муке бровных дуг. Руки у гения дрожат, это тоже видно, а вот рука у Рафаэля движется уверено и чётко, доводя умника до исступления и заставляя кричать. Гений кончает короткими струйками себе на пластрон, несколько капель оказываются на его ключицах, словно роспись в свидетельстве об его удовольствии, и внутри него мокро, и внутри него горячо, и внутри него пульсирует, и всё так же, как всегда, да только вот Раф задыхается так, как будто впервые. Он толкает свои бёдра вперёд сильнее и жёстче, входит полностью, заставляя чувствительное тело под собой от каждого толчка вздрагивать крупной дрожью, а затем выходит и изливается на него, едва прикоснувшись к себе. Белёсые капли ложатся на бёдра, пластрон и – немного – руки гения, шумно дышащего и медленно приходящего в себя. И будь этот мир сотню раз проклят, если он не самое лучшее, что в нём есть. Донателло поднимает руки и накрывает ими лицо, вытирая ладонями свои щёки. А Раф целует его шею – нежно на этот раз, с лёгкой ноткой перца – и закрытые веки, убрав руки гения в стороны. Жест доверия с его стороны выражается и в том, что он позволяет Рафу сделать это, не отворачивается и не кривится даже. Хотя не любит, когда его глаз касаются чем-либо (возможно, потому что он слеп порой, как крот), пусть даже губами – Рафу можно. - Думаешь, эта хлюпкая кушетка выдержит нас хотя бы ещё пару часов? – мастер сай с сомнением смотрит на расшатавшиеся болтики и кривит губы, выражая своё недоверие к ней и недовольство. Умник только тихонько смеётся и обвивает крепкие плечи руками, уже стоя рядом с братом на холодном полу. На самом деле на холодном полу стоит Раф – Донателло, как маленький, занял место на его стопах. Засранец. Саеносец одобрительно оглаживает край подтянутой ягодицы и ощутимо хлопает, после подхватывая под поджимающийся снова хвост, и прижимает к себе. - Ты прав, - урчит Донни куда-то в шею старшего, лениво как-то потираясь о кожу кончиком своего невероятно холодного носа. Как он умудряется замерзать постоянно, а? – В кровати будет спокойнее. - Наконец-то что-то разумное, - Рафаэль довольно скалится и печатает шаги по направлению к Доновой комнате. – А то я уже начал переживать, что был слишком груб с тобой сегодня. Донателло насмешливо фыркает ему куда-то в шею и бодает носом в скулу, чувствуя своей кожей чужую улыбку. Пожалуй, он единственный, кто знает о том, что Раф умеет не только скалить зубы и хищно ухмыляться. Обычно тот, кто видит эту ухмылку, истекает кровью потом. И не всегда выживает. Такова статистика. Они устраиваются на кровати нельзя удобнее. Их руки и ноги переплетены, голова Донателло удобно устроилась на бицепсе саеносца, в то время как голова того – на Доновой подушке, и пусть этого одеяла для них двоих мало, им не важно это особо. Рафу редко когда бывает холодно, а Дону, к нему прижавшемуся, теперь тоже не будет, потому что от мастера сай теплом веет. Он бы забеспокоился насчёт того, что у старшего температура, если бы не знал, что это нормальное для него состояние. Раф не болен, он просто по жизни источник тепла. Очень выгодно. - Стало лучше? – голос темперамента на самом деле вырывает гения из полудрёмы. Он уже готов был расслабиться окончательно и уснуть наконец, но вынужден теперь приподнять голову и нахмуриться вопросительно. Раф проводит по его щеке большим пальцем, поясняя: - Массаж. О. Донателло тихо смеётся, вжавшись носом в руку старшего, и касается кожи губами. - Ты про тот, который массаж простаты? Или про тот, где ты с особым мастерством массируешь мой язык своим в моём рту? – гений хитро щурит глаза, не в силах избавиться от улыбки, и когда губы старшего накрывают его, отвечает на его поцелуй, не позволяя в этот раз взять над собой командование. Собственно, это и заставляет Рафа оставаться в тонусе и не скучать. - Тот самый, который по всему телу и внутри тоже, - отвечает Рафаэль, обвивая крепкой рукой Дона за панцирь чуть выше талии. Он прижимает гения к себе, ревниво утыкаясь в его шею носом и вдыхая неповторимый запах. Донни ласково треплет его по голове, словно пса, и это ни разу не оскорбительно. - Очень расслабляюще, - произносит он, хоть и знает, что так не говорят. И просто улыбается, снова потираясь щекой о руку темперамента. Ему уютно и тепло и вообще лучше всех. Неудивительно, что он себя ведёт, как кот на солнышке. – Сто лет массажа не получал. - Получишь ещё. – Рафаэль касается краем рта лба гения, только лишь означая место поцелуя, но не оставляя его, и это всё, что нужно. Этого достаточно. Он натягивает одеяло чуть повыше, пряча своего умника ото всех, и шепчет ему на ухо: - Спи. - Да легко, - бормочет мастер шеста уже заплетающимся языком, обнимая старшего в ответ крепче. Рафаэль ещё немного ворочается, выключая ночник в изголовье кровати и поправляя одеяло, стягивая с Донни маску, о которой они забыли как-то, стягивая маску с себя, сворачивая их где-то за спиной гения в единый красно-фиолетовый комок и складывая у спинки кровати. А затем он снова обнимает шестоносца и тепло выдыхает в его шею, погружая в спокойствие. Может быть, Рафаэль и не смог защитить Дона от ран, полученных им в сражениях, но можно с уверенностью сказать, что это его заслуга в том, что Донателло вообще жив до сих пор. Сколько следов от ран, которые должны были быть на гении, носит на себе мастер сай, не пересчитать все и вовек не вспомнить. Но Донни помнит их все, потому что единственный имеет право прикасаться к ним – руками, губами, языком, взглядом. Своими ранами. Он легонько проводит по совсем новому следу от лезвия гуандао на панцире брата и тепло улыбается, мысленно благодаря его. А спустя ещё пару минут его уже нет.