Girl, you'll be a woman soon

5 апреля, среда

А мне мама говорила... Лучшая защита — это нападение. Но как можно нападать в такой ситуации? Я знала, что когда-нибудь это должно было произойти. Странно, что он ещё раньше не заметил... Но делать-то теперь что? Кажется, меня сейчас в окно выкинут. — О чём вы? Ну вот и всё. Кажется вариант «строить из себя дурочку в стрессовых ситуациях» в женском мозге стоит по умолчанию. Я скорчила такое полное недовольства собой выражение, что Бестужев тут же, разумеется, понял, что я втираю ему какую-то дичь. — Оболенская. — Да у меня имя вообще-то есть! О, вот теперь включилось «нападение». Вот блин, походу, реально существует какой-то женский алгоритм действий в таких случаях. Вообще понятия не имею, что говорю. — Я буду называть тебя по имени тогда, когда моя дочь будет делать так же. — Может, тогда мне тоже называть вас по фамилии? А то пока я одна тут в минусе оказываюсь. Евгений Андреевич на секунду прикрыл глаза, наверное, пытаясь справиться с раздражением и не прописать мне по лицу. Он оттолкнулся руками от кресла и выпрямился. — Я понимаю, что это вряд ли могло быть твоей идеей. Но как ты могла на такое согласиться?! — Да я не соглашалась! — Я недовольно скрестила руки на груди, пряча свой стыд. И тихо добавила: — Просто не сказала «нет». — И почему же? До тебя что, не дошло, что это неправильно?! Мне казалось, у тебя были мозги! Он сейчас что, назвал меня тупой?! С чего его так кроет-то?! Ну называет меня Соня мамой, ну что тут такого страшного? Он теперь ещё и оскорбляет меня, совсем поехавший уже! — Неправильно — это, знаете ли, эксплуатировать детский труд: заставлять школьницу бесплатно работать у Вас няней за дополнительные занятия; и даже не проводить эти занятия! Такой себе из вас репетитор вообще! — Пользуясь тем, что мне теперь не перекрывают пути к отступлению, я слетела с кресла и, перескочив через кровать, остановилась у двери. — Да и работодатель из вас не очень! А уж про то, какой вы отец, я вообще молчу. — И какой же из меня отец? Его голос стал тише и мрачнее, и я была невероятно рада тому, что нас разделяет огромная кровать. — Не можете уследить за ребёнком, не занимаетесь ей. Да что я говорю! Напиваетесь и забываете забрать из сада! Правильно, пусть сидит себе там одна весь день! Она и ночь бы там просидела, если бы я не пришла, а до вас даже дозвониться было невозможно! — Наверное, не стоило напоминать о том, что было две недели назад, да и мы вроде как всё решили, но поздно — Аню понесло. — На себе знаю, что такое — папаша-алкаш, и уж Соне такого точно не пожелаю! И тут я развернулась на сто восемьдесят градусов и быстрым (очень быстрым) шагом направилась к выходу. Выражение его лица было таким, что я моментально пожалела о том, что произнесла. Теперь я уже не сомневаюсь, что если он меня поймает, то точно выкинет в окно. Ну ладно, в принципе, с третьего этажа лететь недолго. Я схватила рюкзак, куртку и ботинки и, даже не надевая их, выбежала за дверь. Класс, и что мне теперь делать? Я опустила взгляд на свои ноги, которых от холодной подъездной плитки отделяла только тонкая ткань носков. Гениальный был план, просто офигительный. В груди, словно обезумевшее, заколотилось сердце. Что. Мне. Делать?! Тут ноги, видимо, решили план дальнейших действий за меня и повернули в сторону соседней квартиры. Рука сама нажала на звонок. Буквально через пару секунд дверь открылась, и на пороге предстала Татьяна Алексеевна. Она казалась ничуть не удивлённой моему появлению. — Входи. Я осторожно вошла в квартиру, сразу закрыв за собой дверь с такой скоростью, будто за мной гнался чёртов Флэш. Поставила у шкафа ботинки, осторожно положила на тумбочку куртку и рюкзак и пошла за бывшей учительницей, предположительно, на кухню. Она всё так же медленно ходила, сильно хромая. И тут мне в голову пришёл вопрос. Как она так быстро открыла? Как будто ждала моего прихода. Впрочем, она могла в это время быть в коридоре по любой причине. Но почему она никак не удивилась? Она навсегда останется загадкой для меня. — Чай? — спросила меня Татьяна Алексеевна, когда я села за стол. Этот вопрос, в общем-то, не нуждался в ответе, потому что был задан тогда, когда две чашки с заваркой уже стояли на столе. Она знала, что я никогда не отказываюсь от чая. — Спасибо. Татьяна Алексеевна кивнула и села напротив. Мне кажется, мы молчали несколько минут, и, когда неловкость этой тишины достигла своего пика, я всё-таки не выдержала: — Почему вы ни о чём не спрашиваете? — А ты хочешь, чтобы я спросила? — Вы и так откуда-то всё уже знаете, да? — Всё — это сильно сказано. Я лишь слышала, что в соседней квартире произошёл разговор на очень повышенных тонах. О Боже, она слышала... Я почувствовала, как меня всю толстым слоем покрывает краска стыда. — Простите... Я не думала, что это было так громко... — За что ты опять извиняешься? Может, мне стоит установить для тебя правило в этой квартире? Говори чётко и ни за что не извиняйся. Поняла? — Да, мэм. — Отлично. А то нашлась тут, вечно во всём «виноватая». Ты знаешь с чего начинается любовь, Оболенская? С уважения. Я вспомнила, как напала на Евгения Андреевича. Уж чего-чего, а уважения в моём монологе было меньше всего. — Уважения к себе в первую очередь. — Продолжила она. — Вот и начни уже уважать себя. Вот увидишь, жить станет намного легче. — По-моему, любовь начинается с доверия. Я дёрнулась от собственных, не пойми откуда взявшихся слов. Почему мы вообще заговорили про любовь?! С чего вдруг? — И это тоже. Но ты бы доверилась человеку, которого не уважаешь? — Нет. — Вот именно. Ну так что? — Она отпила из своей чашки. — Мне кажется, тебе не терпится чем-то со мной поделиться. Я некоторое время ничего не говорила, решая, рассказывать ей это или нет. Это только мои проблемы. Но вдруг она даст какой-нибудь совет? К тому же она явно очень хорошо знает Бестужева. — Соня повадилась называть меня мамой. Вот так, с места в карьер. По лицу Татьяны Алексеевны можно было понять — даже её это невероятно удивило. — С чего это? — Да это всё из-за детского сада. Они проходили тему семьи, а Соня не могла вспомнить ни лицо своей мамы, ни что-нибудь хорошее о ней. — Я пренебрежительно махнула рукой, Татьяна Алексеевна на это неоднозначно приподняла бровь. — И, похоже, по всем пунктам в её сознании на эту роль подходила я. Вот она и решила... А я не смогла ей отказать. А Евгений Андреевич узнал и взбесился. Как фурия сейчас на меня налетел с обвинениями. Ну что я вообще могла ей тогда на это сказать? Я растерялась... — Ты должна была сказать, что у неё уже есть настоящая мама. И называть так можно только её. — Между прочим, так я и сказала. Но у неё была мама. — Она не умерла, Анна. Она всё ещё где-то есть. — Есть, да не здесь... — Твоя правда. — ...Не со своей дочерью и мужем. Татьяна Алексеевна вздохнула, замолчав на мгновение. — Они не были женаты. Поэтому, наверное, ей так легко удалось сбежать. — В каком смысле? Я отодвинула от себя чашку. Татьяна Алексеевна, немного подумав, произнесла: — Возможно, пришло время рассказать о «наболевшем». В любом случае, когда-то ты должна о ней узнать. — О ком? — О Свете. — Я и так уже о ней знаю. Татьяна Алексеевна покачала головой. — Ты знаешь только её имя, что она была и исчезла. Ок, если этого недостаточно... Мне сейчас, кажется, будут рассказывать что-то интересное. Я придвинула чашку обратно и крепко задумалась. Это уход Светы так больно ударил по нему? — Он так сильно любил её? — Господи, я это вслух спросила. Спросила и тут же поняла, что не хочу это знать. Совершенно не хочу. Татьяна Алексеевна вздохнула и потянулась к сахарнице. — Возможно, он и любил её. Такой — знаешь? — болезненной любовью, когда больше всего на свете желаешь отдать всего себя без остатка другому человеку. — Я следила взглядом за тем, как она насыпает сахар в чай, пытаясь не замечать что-то нагло царапающее сердце. — Человеку, которому это совсем не нужно. Вот и ей это было не нужно. Уж точно не его любовь и преданность... Они познакомились на выставке. Может, она казалась ему светлой и чистой, я не знаю. Но мы все видели эту чертовку насквозь, а раскрыть этому идиоту глаза не могли. Хотя я понимаю. Он был сломлен, и, я не должна тебе это говорить, но ему даже диагностировали хроническую депрессию. Это продолжалось так долго, с того самого дня, что мы стали бояться... Думали уже, он не выкарабкается. Он ещё и лечиться отказывался. И тут появилась она, "светлый" луч в его тёмном царстве. — Татьяна Алексеевна усмехнулась. — Ты сама прекрасно видишь, он вырос на редкость привлекательным бесом, она повелась на это, а он повёлся на неё. В какой-то момент она просто... приласкала мокрого голодного котёнка, и он оставался предан ей даже тогда, когда она стала пинать его ногами. Мне до сих пор непонятно, как она вообще решилась на сожительство. Даже согласилась выйти за него. Может, он был слишком настойчив. Но было видно, что ей претит сама мысль об этом — молодая девчонка, не нагулялась ещё, чтобы такими узами себя по рукам и ногам связывать. А всё потому, что забеременела. Против воли, но мы приняли её. Соня была желанным ребёнком только для Жени, матери она оказалась только в тягость... Мы надеялись, что это только послеродовая депрессия, и позже всё будет хорошо, но со временем становилось только хуже. Оба... они мучали друг друга. И как бы Женя ни старался всё исправить... однажды... Он просто остался один на руках с маленьким ребёнком. Казалось, я даже не дышала, пока Татьяна Алексеевна говорила. Не зная, как нужно реагировать на эти откровения, я схватила чашку и залпом выпила почти половину, не обращая внимания на жжение в горле. Татьяна Алексеевна молча смотрела на меня, похоже, ожидая, когда я хоть что-нибудь скажу. А что тут можно сказать? Ситуация, конечно, мягко говоря, неприятная, но совсем не удивительная в наше время. Девушке понравилась внешность мужчины, и она стала клеить к нему свои ласты, даже не подозревая, что за красивой оболочкой скрывается совершенно несчастный, морально искалеченный человек, которому, оказалось, нужна поддержка, а не простой секс. Нелюбимый человек, от проблем которого устаёшь, а тут ещё и нежеланный ребёнок от этого нелюбимого человека. В принципе, её можно понять. Оправдать нельзя, но понять можно. — Я всё-таки не поняла. Вы сказали, что она согласилась выйти за него, и у них родилась дочь... Но они не были женаты? — До свадьбы дело так и не дошло. Она оттягивала, как могла, якобы, чтобы получше всё устроить. — А вы... кхм... вы сказали, что она исчезла. Как она вообще с ним порвала? В смысле... Что она ему сказала, когда уходила? — Вживую — ничего. — Татьяна Алексеевна пожала плечами. — Она ушла ночью, пока он спал. Я, как дурочка, застыла с чашкой у рта. Мгновенно вспомнилась сегодняшняя ночь, когда я хотела встать за водой, но Евгений Андреевич меня остановил. Его слова. «Не надо. Пожалуйста. Не уходи» Его безумный, испуганный взгляд. Это был не кошмар. Точнее, не сон. Это его кошмар, который длится на протяжении нескольких лет, каждую ночь — он боится, что его снова бросят. Может быть, он даже не догадывается об этом. Судя по тому, что утром он вёл себя так, будто ничего не произошло. Хотя кто его знает. Может, он поэтому так сильно во сне сжимает меня в объятиях? Действительно боится, что, если отпустит, я исчезну? Ужас какой, что эта стерва с ним сделала... Так, стоп! — Татьяна Алексеевна, вы сказали, что он был сломлен, и депрессия... А она его типа «спасла». Я думала, это из-за неё у него были проблемы. — Нет, что ты. Она лишь добила. — Татьяна Алексеевна, приподняв брови, покачала головой. — А что тогда с ним произошло? Я задала этот вопрос, но не поняла, как у меня вообще это получилось, учитывая, что я снова перестала дышать. Бывшая учительница посмотрела на меня так, будто я спросила у неё что-то настолько личное, что она вообще не понимает, как я посмела открыть рот. — Я не думаю, что имею право об этом рассказывать. Она мне только что рассказывала, как Бестужева баба бросила и была с ним только из-за секса. Куда уж хуже-то?.. Я отвела взгляд от её лица, не в силах скрыть раздражения. Мне надоели эти загадки и ребусы. Почему что-то она считает возможным рассказать (причём то, что я бы сама не считала таковым), а что-то — самое важное! — нет? Почему я должна сама до всего допирать? Почему я вообще должна находиться в эпицентре душевной бури своего историка? Почему я снова обидела его и сбежала? Ой, внезапное самобичевание, здравствуй. Я подпёрла голову кулаком, прикрыв глаза. Ох, блин, по сути, я каждый раз поступаю с ним, как Света. Не в таких, конечно, глобальных масштабах, но всё же. Чёт стыдненько. Чтобы перестать испытывать неловкость из-за своего беспричинного молчания, я решила взять чашку и потихоньку попивать свой чай. Типа рот занят, извините. Так, а о чём она мне вчера рассказывала? Что-то там у него произошло с... С врачами у него плохо, точно. И это как-то связано с тем, что у него была депрессия. Он мне о них ещё что-то говорил, когда Соня болела. «Врачи уже натворили дел», точно. Ему не нравилось, что его лечили от депрессии или из-за них у него это все и было? Да, это было бы логичнее, Татьяна Алексеевна ведь сказала, что он отказывался лечиться. Значит, он уже тогда не признавал медицину. «Это продолжалось так долго, с того самого дня...». С того самого дня! Вот оно! Значит, что мы имеем? Что-то произошло, довольно давно. Что-то, связанное с врачами. Что-то настолько ужасное, что его в прямом смысле трясёт от звука сигналки скорой помощи. Он из-за этого испытывает настолько же ужасную вину, если вспомнить его взгляд в машине, когда я намекнула, что все мои проблемы из-за него. Нельзя точно утверждать, что он винит себя в том, что тогда произошло, но мне почему-то кажется, что это так. И об этом происшествии знают в школе. Что могли такого сделать врачи, что взрастили к себе у Бестужева такую ненависть? Кого-то... не спасли? — Обдумываешь факты? Я вздрогнула и перевела взгляд на Татьяну Алексеевну. Тьфу-ты, ну она точно ведьма! — Да. — Что-то надумала? — А есть смысл говорить? Вы опять ответите мне какой-то загадкой и ещё больше запутаете. Если вообще ответите. Она усмехнулась. — Я понимаю, на что ты злишься. Но ты тоже должна понять, что существуют вещи, настолько личные, что людям, которые в них посвящены, нельзя об этом распространяться, это сравнимо с предательством. В любом случае, если ты и узнаешь об этом... То не от меня. Если он сам тебе не рассказал, то я уж точно не имею права. И предавать его не собираюсь. Я смотрела на неё, боясь моргнуть. Ёпт, как ж всё серьёзно-то. — И то, что ты говорила о Соне... То, что она не помнит ничего хорошего о своей матери. Ты правда так думаешь? — Она одарила меня тем взглядом, которым учительница награждает ученика, сделавшего ужасно глупую ошибку. — Ты же сама прекрасно знаешь, какая она. Поверь мне, если она что-то и помнит о Свете, то, в основном, хорошее. Я уверена, она прекрасно осознаёт значение слова «мама» и этого титула. И тот факт, что она... так сказать, нашла тебя подходящей на эту роль, конечно, о многом говорит. В первую очередь о том, что я была права. Татьяна Алексеевна хитро улыбнулась и скрылась за чашкой. Я еле удержалась от того, чтобы не скорчить рожу. Она была права... Права когда? Когда, по сути, предлагала меня Бестужеву? Я не могу с них. Учителя года, блин. Вот знала же, что надо было перейти в другую школу ещё в шестом классе, когда меня пыталась завербовать преподша по допам. Я обиженно нахмурилась и решила пропустить последнюю фразу. — Ну вообще-то она сама мне тогда сказала, что мать постоянно кричала на неё и прогоняла. Ну я же не стала бы за Соню думать и приписывать ей несуществующие обиды. Почему меня все сегодня держат за какую-то идиотку, а? — Поэтому она и решила, что ей нужна другая мама. — А ты не думаешь, что это был акт манипуляции? Я недоуменно вылупилась на учительницу. — Кем? — Тобой. — Но... погодите, в каком это смысле? Зачем ей мной манипулировать? — Чтобы добиться желаемого, разумеется. Ты как будто с детьми раньше не сталкивалась. — Хотите сказать, всё, что она мне говорила — ложь? — Нет. Но и делить её слова надо надвое. Ей хотелось, чтобы ты стала её мамой, вот она и подтасовала карты. А ты повелась. — Ещё бы я не повелась... Какие карты, господи? Ребёнка шпыняли, не давали есть сладкое вообще, ругали за всё подряд. И пусть она и помнит о своей маме что-то ещё хорошее, это не делает ту женщину матерью года, уж увольте. — Но я считаю, тебе нужно поговорить с Соней об этом. Попросить называть тебя по имени. — Почему? — вяло отозвалась я уже даже больше потому, что надо было хоть как-то отреагировать на её слова. Что-то я устала об этом говорить. — Ну смотри, — Татьяна Алексеевна отставила пустую чашку на кухонный стол и немного наклонилась ко мне. — Что ты помнишь о межличностных отношениях? У-у-у, снова это обществознание, и здесь меня настигло. Хотя чему это я удивляюсь? Я который день уже бегаю от одного правоведа к другому. Татьяна Алексеевна несколько секунд в полной тишине смотрела на меня с таким выражением лица, будто разочаровалась во всём человечестве, а я не поняла, почему не получается вжать голову в плечи ещё сильнее. В конце концов она вздохнула, покачав головой. — Анна, это материал седьмого класса. Как можно забыть такую простую вещь? Ну тупая я, ну что ещё вам надо?! Признаю, тупая. Ничего не смыслю в обществознании. — Ты даже по этой теме доклад тогда делала! Я ошалело уставилась на неё, не зная, что на это ответить. Я, блин, не помню, что я там неделю назад делала, а она помнит, что я писала в седьмом классе... Честное слово, она меня иногда пугает. — Межличностные отношения делятся на деловые и личные, а личные — уже на приятельские, интимные, семейные ну и так далее. Изначально вы с Женей состояли исключительно в деловых отношениях «преподаватель/ученик». И если в категорию личных-приятельских, или даже интимных, я не знаю, как там у вас... — Тут я чуть не поперхнулась воздухом. — ...он сам вас перевёл, то Соня своим решением называть тебя матерью автоматически перевела вас в семейные. То есть супружеские, разумеется. Ты уверена, что сама к этому готова? Я в который раз за последний час не знаю, что сказать. Ох, чёрт... Что-то частенько я стала его упоминать в последнее время. — Если честно... С такой стороны я на эту ситуацию не смотрела. — Ну конечно. — И... нет у нас никаких интимных отношений! — Это не мне будешь рассказывать. — Я вообще не знаю, какие у нас отношения, — тихо пробурчала я себе под нос, пока Татьяна Алексеевна шла к холодильнику. Он сам нас в личные отношения перевёл... А можно мне кто-нибудь его действия и слова на плебейский русский переведёт, а то я порой не понимаю, что он творит. И Татьяны Алексеевны заодно. А то надоели эти ребусы, сил нет. Я в Шерлоки не записывалась, извините. — Ты будешь что-нибудь? Я отвлеклась от своих мыслей. Татьяна Алексеевна стояла у открытого холодильника и выжидающе на меня смотрела. — Я вчера приготовила свой фирменный суп, как говорят, пальчики оближешь. Я коротко улыбнулась, с удивлением отмечая, что это далось мне совсем не легко. Я действительно чувствую сейчас себя такой глупой, не понявшей таких элементарных вещей; задающей неуместные, слишком личные вопросы; почти что обведённой вокруг пальца четырёхлеткой. Да что уж там! Забывшей программу, мать его, седьмого класса! Просто убейте меня. — Спасибо, Татьяна Алексеевна, но я не голодная. И я, наверное, пойду обратно. Мне и правда нужно с ними поговорить. Да и поздно уже... Она, не отрывая от меня взгляда, медленно закрыла холодильник. — Это правда? Или ты так и не справилась с этим? — О чём вы? — Я говорю о твоих проблемах с питанием. Я сглотнула, снова попытавшись хоть как-то растянуть губы в улыбке. А ещё вспомнить, когда в последний раз нормально ела. Кажется... вчера?.. — Правда. Я сыта.

***

Какая же я всё-таки глупая. Я прокручивала эту мысль в голове уже несколько минут, замерев в нерешительности у двери бестужевской квартиры. Наконец, собравшись с духом, я всё же нажала на ручку. Дверь оказалась незаперта. Он что, получается... Даже не пошёл за мной, чтобы её запереть? То есть он даже не пытался меня преследовать? Господи, от чего я тогда убегала? Я снова повторила про себя засевшую в голове мысль. Осторожно открыла дверь и прислушалась. В квартире стояла ну просто могильная тишина, и это ужасно напрягало. Я тихо вошла и так же тихо закрыла за собой дверь. Вернула на место ботинки и куртку, поставила возле шкафа рюкзак. В коридоре и гостиной было темно, свет горел только на кухне, где, впрочем, никого не было. Тонкая полоска тусклого света пробивалась из-под двери спальни. Я тяжело вздохнула и решительно направилась туда. Правда чем ближе я подходила, тем менее решительными становились мои шаги, и в результате я снова тупо застыла у двери, не решаясь войти. Он, наверное, и видеть меня не хочет после всего, что я ему наговорила. Ох, какой же я бред несла. Я серьёзно сказала ему, что он плохой отец? Господи, я бы сейчас с удовольствием надавала бы себе по лицу. Внутренняя борьба длилась где-то с минуту перед тем, как я всё-таки решилась войти. Свет, оказывается, и здесь был выключен, горела только одна настольная лампа. Полумрак комнаты, который обычно почему-то невольно наталкивал на романтичные мысли, сейчас навевал только тоску и какое-то отчаяние. Евгений Андреевич сидел ко мне спиной, склонившись за столом, и что-то усердно писал. Его руки были так напряжены, что если бы я не видела, что он держит ручку, могла бы подумать, что он с огромными усилиями вытачивает что-то из стали. Может, как Дюрер, гравюру какую-нибудь. Убийство сына Грозным, например. Может, не стоит к нему подходить? А то ещё воткнёт эту ручку в глаз. Он вообще слышал, как я вошла? Не мог не слышать, он же не глухой. Или он так сосредоточен на своём деле, что абстрагировался от всего внешнего мира? Почему-то вспомнились слова Татьяны Алексеевны о том, что у него была депрессия. Может, он и в то время справлялся с ней с помощью работы? А что, если она всё ещё с ним? Я поборола глупый страх и стала медленно приближаться к нему, пока не остановилась прямо за его спиной. Посмотрела на отражение в окне. На Бестужеве были очки, он не поднимал глаз от исписанного листа и, похоже, действительно не обратил внимание на моё появление. Вопрос только: случайно ли? — Что вы делаете? Мужчина замер. В окне ярко блеснули линзы его очков, и мы встретились взглядами. Он несколько секунд молча смотрел на меня через отражение, но так и не повернулся. — Отчёт. Вспомнил о нём недавно. Думал написать утром, но раз уж ты снова сбежала, я решил сделать это сейчас. Я ожидала услышать в его голосе гнев, злость, обиду, да что угодно. Но он был абсолютно спокоен, и это пугало сильнее. Можно было подумать, что между нами вообще ничего не произошло, и всё осталось по-прежнему. Если бы не ужасный холод, которым веяло от его голоса. Мне даже захотелось посильней натянуть рукава кофты. Наверное, он перенял эту фишечку у Татьяны Алексеевны. Она своим ледяным тоном могла поставить на колени кого угодно. Да что там. Наверное, ей бы даже было под силу покорить с его помощью целые цивилизации. Конечно, Бестужеву до неё ещё далеко, но видно, что он в этом добился явных успехов. По крайней мере я уже точно готова прямо сейчас рухнуть на пол. Давно мне так страшно не было. Отложите-ка, пожалуйста, подальше ручку, Евгений Андреевич. Или хотя бы цельтесь в правый глаз, он и так мне только для красоты нужен. Я отогнала неуместные мысли. Евгений Андреевич продолжил писать, словно меня вообще тут не было. Я вздохнула и, не до конца осознавая, что творю, осторожно положила ладони ему на плечи. Он снова застыл, но на этот раз я руками почувствовала, как напряглась его спина. Опять бросила взгляд на отражение, но внешне в его облике ничего не изменилось. И он всё так же делал вид, что меня тут нет. Я немного повернула голову, борясь с подступающими слезами. Как можно было так глупо всё испортить? Почему это происходит? Вчера мы не замечаем друг друга, сегодня он срывает с меня одежду и прижимает к стене, завтра хочет убить, и так по кругу. Это какая-то адская карусель. Только что-то ни хрена не весело. Как там в песенке-то было? Карусель, карусель завершила рассказ, и не слышно песен и веселья... Карусель, карусель, ты теперь не для нас, откатались мы на карусели. Он сам перевёл нас в личные отношения... Кажется, он бы с радостью вернулся в прошлое, чтобы исправить это. Я уже хотела убрать руки с его плеч, развернуться, обуться, вызвать такси и уехать, чтобы больше никогда не возвращаться. Но, бросив последний взгляд в окно, я застыла. В памяти внезапно всплыли сегодняшние слова Нади... «Угадай, на чьи окна мои окна выходят». Я развернулась к окну и вперилась в него, силясь что-то разглядеть, но из-за света лампы ничего не было видно. «Он вообще, как оказалось, очень любит стоять у окна». От напряжения я случайно сжала руками плечи историка, отчего он немного дёрнулся. «В какой-то момент я увидела в его комнате тебя». Сердце забилось быстрее, когда я представила, как она сидит сейчас у своего окна и наблюдает за нами. Даже, кажется, глаз задёргался. «Я тебя там часто стала видеть. То вы о чём-то болтали на кровати, то ты сидела за его столом. Вчера вы, кажется, занимались историей...» Тут я не выдержала и, наплевав на все последствия, резко перегнулась через стол и вырубила светильник. Комната мгновенно погрузилась во тьму, а Бестужев от неожиданности, кажется, даже перестал дышать. В принципе, как и я. — Ты пришла мне мешать? Я напряжённо уставилась на стену соседнего дома и действительно выловила взглядом свет в окне напротив. Но там никого не было. Я облегченно выдохнула и включила свет. — Судя по всему. Но перед тем, как отойти от окна, я всё же потянулась к шторам и задёрнула их. Мало ли, етить-колотить, когда этой Наде приспичит устроить себе вечер живого кино. Стоит ли рассказывать про это Бестужеву? Подсумовой, наверное, тогда мало не покажется. И не видать ей четвёрки по истории, а это в наши планы не входит. С другой стороны, не надо было сталкерить, за это вообще-то могут и срок дать. Наверное. Я в этом не сильно шарю. — Чёрт возьми, Оболенская, что ты вытворяешь? — Потом объясню. И меня зовут Аня, Евгений Андреевич. — Я повернулась к учителю, заставив себя изобразить на губах лёгкую улыбку (типа мне не страшно) и положила руку на спинку его кресла. — По фамилии вы можете обращаться ко мне в школе, а сейчас мы не в том... социальном... положении. Бестужев наконец развернулся ко мне полностью и таки соизволил одарить своим взглядом. — По-моему, мы с тобой всегда в одном социальном положении. Учитель и его ученица. Разве нет? Я смотрела в его прищуренные глаза и не понимала, какую игру он ведёт. И почему у меня такое ощущение, что в эти слова он вкладывает абсолютно противоположный смысл. Учитель и его ученица. Это он таким образом назвал меня «своей»? Цепляясь за эту догадку, я обвела руками комнату и приподняла уголок рта. — Эти стены видели обратное. А ещё кое-кто из дома напротив. Поэтому я советую вам задёргивать шторы по вечерам. Если он и собирался ответить что-то колкое на мои слова, то услышав последнюю фразу, резко повернул голову к окну и уставился на него таким взглядом, будто увидел там приведение или какую другую нечисть. — Кто?.. Ну, он хотя бы не отрицает, что что-то было. А то я уже начала думать, что это входит в его обычную «обиженную» стратегию. — Это неважно. Но я вас предупредила. А то мало ли до кого слухи дойдут. — Это кто-то из школы? Отвечай! Ох, это было громко. Он даже почти сорвался на крик. Я вздрогнула и замолчала, испуганно глядя на него. И этот человек что-то мне заливал про то, что его не волнует его репутация. Мы несколько секунд молча пялились друг на друга, пока историк не вздохнул и повернулся обратно к столу, возвращаясь к своему отчёту. Я тоже повернулась и пошла в сторону выхода, но, обойдя кровать, осторожно забралась на неё и притихла, сводя ощущение своего присутствия в комнате к минимуму. Через некоторое время историк выпрямился в кресле. — Ты всё ещё здесь? — Думали, я ушла? — А разве это не в твоём стиле? Эти слова на удивление отозвались внутри такой болью, что я с трудом подавила желание сделать то, чего он от меня, судя по всему, так ждал. Или это он через меня к Свете обращается? Я уже во всё, что угодно, готова поверить. Стойте... Он уже дважды ткнул меня носом в мой побег, но ни разу не заикнулся о том, что я ему наговорила. Так его разозлило именно это? Может, он сравнил меня с бывшей «женой» и сделал вывод, что я от неё ничем не отличаюсь? Если это действительно так, то это обидно. Она-то, судя по всему, та ещё стерва. Я скрестила руки и насупилась. — Вообще-то нет. Если вы ещё не заметили. В моём стиле — оставаться. Что бы вы ни вытворяли... Судя по тому, как напрягся историк, но ничего не возразил, он понял, что я говорю про тот день, когда он напился в хламидомонаду и наговорил мне много ласковых. Правда потом мы оба вытворили нечто странное, но об этом лучше не вспоминать. Чтобы не было мучительно стыдно. Хотя куда уж мучительней-то. — Так и будешь там сидеть? — А вы? Бестужев, видимо, не выдержал и развернулся в кресле, откинувшись на спинку. Повторил мой жест. И теперь мы сидели, как два нахохлившихся воробья. Мне не понравилась эта ассоциация, так что я, пытаясь стать более открытой хотя бы внешне, развела руками: — В любом случае, уже почти ночь. Куда я пойду? — Я не это имел в виду. — А что тогда? Он ничего не ответил и даже не шелохнулся. Я вздохнула и, немного поколебавшись, всё-таки подползла к другому краю кровати, ближе к учителю, и села, свесив ноги. Наши глаза теперь были на одном уровне, а расстояние между нами было таким, что я могла бы дотянуться рукой до его колена. Если бы хотела. Или если бы понадобилось. По-моему, и так понятно, что я хочу. Ладно, Аня, соберись с духом. Когда-нибудь это надо сделать. И чем раньше, тем лучше. Пока пожар не разгорелся до такой степени, что поглотил бы нас обоих. — Евгений Андреевич, послушайте. — Я сжала губы, почему-то испугавшись собственного голоса. М-да, мать, кукушечка-то совсем уже поехала. — Я знаю, что наговорила вам всякого... лишнего. Это было неправильно. И я даже на самом деле так не думаю. Просто... я разозлилась и... Я вообще не знаю, почему сказала это. — Я не смогла выдержать его взгляд и, зажмурившись, наклонила голову, сжав её руками. Потом всё-таки села ровно, но смотреть решила на его ноги. Мне кажется, он прожигает во мне дыру, аж макушку уже подпекает. — Я не считаю вас плохим отцом. И репетитором тоже. Просто я иногда несу какой-то бред в порыве... — Я подняла на Бестужева глаза и заметила, что он успел снять очки и опустить руки на подлокотники кресла. Это хороший знак? — ...чувств. Всяких. Вот. Так что я хочу извиниться перед вами. Я была не права и... — Снова вспомнилось, что Татьяна Алексеевна разъясняла про межличностные отношения, и я аж дёрнулась от стыда. — И... Тут я ненадолго затихла, уставившись куда-то в стену. И неожиданно даже для самой себя еле слышно, почти шепотом заговорила абсолютно о другом. — В тот день, когда я забирала Соню из садика... Она долго молчала, пока мы ехали домой, а потом внезапно спросила, люблю ли я её. Им тогда задали нарисовать маму. Но она не могла вспомнить, как она выглядит. А когда попыталась возродить в памяти её образ, то он... не соответствовал тому, что рассказывали о маме другие дети. «Мама самая добрая», «мама ласковая», «мама готовит по утрам твою любимую еду». «Мама тебя любит». — Краем глаза я заметила, что Евгений Андреевич шевельнулся, но продолжила смотреть в стену, не в силах перевести на него взгляд, словно что-то мешало. — И когда она спросила у меня это... Я ответила «да». Конечно же. Это ведь правда, я даже не заподозрила ничего. И тут она прямо в трамвае кинулась меня обнимать, закричала «мама!». Я... тогда ничего не поняла. И кто-то меня там даже малолетней шлюхой обозвал, кажется. — Я скорчила обиженную гримасу. — А кто-то сказал, чтобы я не слушала, и что дочка вся в меня. А я продолжала ничего не понимать и, если честно, чувствовала себя в тот момент такой тугой... Просто ужас. Когда мы вышли, Соня сказала, что там, в садике... нарисовала меня, представляете? Спросила, можно ли ей называть меня мамой. И я, честное слово, пыталась объяснить ей, что мама у неё уже есть... Но она так смотрела на меня. И так просила. Господи, да я из-за этого голоса даже с танцев ушла. — Я горько усмехнулась и наклонила голову ещё ниже. — Через весь город в ночи проехала. Лишь бы она не расстраивалась. Я тогда, знаете, не сказала ей «да». Но и «нет» не сказала. И теперь вы меня ненавидите. И я не знаю, как всё исправить. К горлу подступил ком, и я замолчала. Дышать стало тяжелее, как будто я сейчас разрыдаюсь, но слёз совсем не было. Ну и правильно. Я, наверное, за последние полмесяца истратила пожизненный запас слёз, и теперь мои глаза засохнут нафиг. Ослепну, придётся с палочкой ходить. Ну, может, надрессирую кошку, сделаю из неё поводыря, и Куклачёв мне обзавидуется. О нас напишут в газетах. Я буду ходить в крутых тёмных очках и... Тут поток моих бессвязных мыслей прервался. Прикосновением. Я перевела взгляд на ладонь. Бестужев, оказывается, прямо в кресле придвинулся ко мне, а я заметила это только тогда, когда он взял меня за руку. Я продолжала пялиться на неё даже тогда, когда учитель потянул меня, заставив встать перед ним. И только тогда я решилась посмотреть ему в глаза. В них больше не было того льда и гнева, может, только немного добродушного укора, мол «что ж ты такая глупенькая-то». Он смотрел на меня с такой теплотой, что трудно было поверить в то, что пару минут назад все было совсем иначе. В том, что эти глаза вообще когда-то могли быть злыми... А я не поняла, что конкретно в моих словах заставило его так изменить отношение ко мне за какую-то жалкую минуту. А он продолжал молча держать меня за руку. И повинуясь той же сверхъестественной силе, заставившей меня произнести вслух этот жуткий монолог, я, пока меня ещё окончательно не захлестнуло волной жгучего стыда за свои откровения, да и вообще за всё, внезапно подошла к нему ещё ближе и, не разрывая зрительного контакта, села на колени. Евгений Андреевич только приподнял в удивлении брови и отпустил мою ладонь, чем я и воспользовалась, закинув руки ему на плечи. Некоторое время мы сидели в такой позе, продолжая смотреть друг другу в глаза. Тишину нарушало только тихое жужжание включённой лампы. — Простите меня, — шёпотом произнесла я, наконец, осознав, что сделала, но не осознав, как теперь исправлять эту ситуацию. Всё, на что меня хватило — это неловко прикусить губу. Евгений Андреевич, кажется, хотел что-то сказать, в последний момент выдохнул так и не произнесённые слова и с мягкой полу-улыбкой просто покачал головой, будто не понимая, что это я такое несу. И тут я, наконец, поняла. Он давно меня простил за мою злую тираду. Он хотел, чтобы я пришла. Может, если он и сравнивал меня со Светой, то надеялся, что я вернусь, потому что знает меня. Ждал, что я опровергну обвинение в бегстве. И холод в его взгляде был наигранным, ведь он всегда был прекрасным актёром. И хоть я и почти всегда чувствую, когда он врёт, в этот раз ему удалось провести меня, потому что я была так зла на саму себя, что боялась на него по-настоящему посмотреть. Поэтому его взгляд и изменился так быстро, ведь он не простил меня в одно мгновение из-за моих объяснений. Он простил давно. Он даже не закрыл входную дверь, чтобы я могла вернуться. Он ждал, что я приду и поговорю с ним. Но я превзошла его ожидания. Я опустила взгляд на его воротник и смущённо улыбнулась. — Давайте, что ли, займёмся этим... как его... Историческим сочинением. Тут внезапно раздался странный щелчок, и светильник с треском погас, погрузив комнату в полную темноту. Я вздрогнула на коленях Бестужева и невольно теснее прижалась к нему. Во тьме задорно блеснули его глаза, совсем-совсем близко, а его горячее дыхание опалило губы: — Ну, кажется, лампа против.