I love you more (no more)

* – Ладно, я думаю... думаю, что выбрал бы Бейонсе, – Луи лениво потягивается на кровати, напрягая живот, а Гарри хмурится и делает глоток дешёвого красного вина прямо из бутылки. – Да, убил бы Дэвида Бэкхема, женился бы на Бейонсе и переспал бы с Меган Фокс – ну, ты знаешь... – Знаю что? – Гарри огрызается и скалит зубы. – Я не хочу больше играть в эту дурацкую игру, ясно? Ты... – Гарри?.. – ...ты не мог даже сделать вид... – Гарри. – Да чего тебе, блять? – Я люблю тебя. – Идиот. – Я так сильно люблю тебя... – Луи мечтательно прикрывает глаза и перекатывается на спину только для того, чтобы закинуть ноги на криво выкрашенную ими стену. – Ты знаешь это. Люблю до безумия. – И всё равно ты придурок, – кудрявый даже не скрывает своего облегчения, шумно выдыхая, и тянется к лежащим на подставке мольберта кистям. Макает кончик одной в жёлтую краску и мешает с белой и сладко-розовой до тех пор, пока не получает цвет, наиболее схожий с цветом кожи мальчика, лежащего на измятых простынях, а затем начинает свою работу. Гарри любит рисовать Луи. Он постоянно его рисует: и простым карандашом в тетради по английской литературе, и тёмной гелевой ручкой на обёртках из-под жвачек, а в такие вечера, как сегодня, с красками и на холсте. Дело даже не в любви к рисованию, а в любви к Луи. И это понимали оба. Томлинсон вновь заворочался на матраце, стягивая с себя футболку, а затем улёгся на бок, спиной к Стайлсу, прикрывая бёдра старым клетчатым пледом. Мышцы играли под тонкой кожей, а сам юноша сложил под головой руки и уставился в небольшое окошко под потолком, откуда косые лучи заходящего солнца попадали на чердак. – Тут очень пыльно, – шепнул Луи. – А я не женился бы на Бейонсе. Гарри рисовал молча. * Возвращаясь назад мысленно, Гарри никак не мог понять, кто кого выбрал: он Луи или Луи его. Он отказывался признаваться даже самому себе, что, будь он чуть менее умным и чуть более воспитанным, его никогда бы не отправили на "исправительные работы для умников" в школьную секцию репетиторства – как это ещё называть? – а значит, их с Томлинсоном пути вряд ли бы однажды пересеклись. – ...и я знал, что ты сможешь помочь мне, поэтому набрался смелости и подошёл к тебе в школе как-то раз, – Луи вдыхает как можно больше воздуха в свои лёгкие и слабо краснеет. – Думал, что ты меня пошлёшь прямо на людном коридоре. – Ты выглядел таким беззащитным, – Гарри улыбается, а Луи с тихим стоном зарывается лицом в подушку, пытаясь ногой скинуть с себя мешающий и слишком тёплый плед, но в итоге слишком запутывается. – Замри! – Стайлс сильнее сжимает в ладони кисть и особенно усердно мешает что-то на импровизированной палитре в виде куска плотного картона. Гарри называл такие вечера сиротскими, а Луи улыбался ему и каждый раз мягко исправлял на "уютные". Они сделали из этого чердака настоящее гнёздышко, вычищали углы от пыли и выметали мусор каждые выходные, и, если честно, им даже нравилась эта скучная рутинная жизнь. Обычно Луи прекращал убираться первым, размазывая по Гарри краску или толкая того на кровать, а Стайлс и не был против, шутил, что не придётся привыкать к семейной жизни парочку лет спустя, и целовал его так нежно и трепетно, что Луи не мог прекратить восхищённо улыбаться. Он был счастлив до безумия и никак не мог смириться с тем, что это именно его парень заставлял его чувствовать себя так. От мыслей об этом Луи не может сдержать улыбку и счастливо и очень тихо визжит в подушку, кусая уголок. Игриво дёргает пяточкой и задерживает дыхание, слыша лишь тихое сопение Гарри и то, как плавно и шершаво скользит по холсту кисть. Он хочет продлить этот день до конца своей жизни, а прыгающее сердце едва ли не прорывает грудную клетку. – Ты любишь Байрона*? – тихо шепчет Луи, а Гарри так тепло смеётся и откладывает кисть, неспеша подходя и ложась рядом. Мальчик ёжится и подаётся спиной назад, вжимаясь в уютную теплоту чужого тела, а затем берёт руки кудрявого и самостоятельно оборачивает их вокруг своей талии. – Да, – Гарри мурлычет ему в ухо, задевая губами чувствительную мочку, и мягко скользит носом к нежному виску, вдыхая полные лёгкие ванильного запаха. – А что? – "Нет рая для меня, где нет тебя со мной", – Луи бормочет и почему-то снова краснеет, а Гарри вновь смеётся и переворачивает его на спину, нависая сверху. – Я... я подумал, что это про нас. Гарри готов смотреть вечно лишь на три вещи: смеющийся Луи, смущённый Луи и любой другой Луи. И его просто распирало этой нежностью, что комом подступила к горлу и мешала дышать. Он любил Байрона, но Луи – больше. – "Бездушными буду за душу судим: не им твои губы ответят – моим!" – Гарри шепчет, почти рычит, и припечатывается своими губами к нежным, мягким, сумасшедше красивым и розовым губам напротив. Луи тихо охает ему в рот и тут же прикрывает глаза, улыбаясь и закидывая руки на плечи старшего юноши. Гарри на вкус как праздничный пирог и рассвет, как роса на листьях и имбирное печенье, а его губы пропитаны вином и поцелуями. Луи любил это – его губы на своих, тело на теле, собственнические замашки и донельзя комфортные разговоры, Луи любил, когда Гарри признавался ему в любви, и ненавидел, что для этого от его губ приходилось отстраняться. – Всё ещё люблю тебя, – Луи тихонько смеётся, а Гарри целует его в лоб и утягивает в медвежьи объятия. – Бесконечно. – До луны и обратно, – шепчет кудрявый, целуя раскрытую ладонь юноши. – Я люблю наши – уютные – сиротские вечера, сладкий. Мы с тобой против всего мира, лежим на нашей королевской кровати... закрой глаза и представь, – он уже шепчет, прикрывает веки и ложится на спину рядом. Их пальцы переплетены. – Возможно, я без ума от тебя. – Люблю нашу королевскую кровать, – Луи улыбается с закрытыми глазами и сжимает ладонь Стайлса в своей. – Лучшее, на чём мне приходилось спать. – Гарри не сдерживает улыбку. – У нас самое восхитительное место, чтобы скрываться ото всех, – Томлинсон всё ещё шепчет. – В жизни не видел красивее. Стайлсу приходится сдерживаться, чтобы не всхлипнуть, но в глазах уже закололо, а губы задрожали так по-предательски невовремя. – Когда-нибудь это всё у нас будет, – Гарри тяжело глотает, а Луи распахивает глаза. – И королевская кровать вместо старого матраца, и много-много книг для тебя и красок для меня, и мы сделаем всё идеально. Однажды. Луи счастлив и здесь. Они нашли этот дом случайно, когда на улице начался дождь с грозой, а Гарри впервые увидел в глазах Луи невыразимое отчаяние, ужас и слёзы. Дверь было легко выбить, и Луи чувствовал себя не так плохо, когда узнал, что здесь никто не живет и не может их выгнать. Так что несколько часов они просто бродили по пустому дому, кое-где натыкаясь на вещи от прежних хозяев, Луи истерично визжал при виде пауков, а Гарри храбро ловил их и выкидывал в форточку. Позже они оба признали, что это место прекрасно для тайных свиданий, так что сделать из просторного чердака уютное место было несложно. Луи стащил у матери парочку простыней, Гарри – старый ночник, они подняли наверх старый матрац... Гарри поднимается на локтях и делает несколько глотков дешёвого вина, даже не морщась. Он не пьёт много – не пьянеет, в любом случае, – но ему слишком нравится перекатывать терпкий вкус на языке и обжигать спиртом губы и горло. Луи чертит круги пальцем на его животе, а затем целует где-то над сердцем прямо через ткань футболки, загадочно улыбаясь. Гарри до сих пор гадает, как ему могло достаться это чудо, если честно. – Я люблю тебя, – Чудо наглейшим способом мурлычет и кладёт голову на грудь Стайлса, а затем тянется рукой к одноразовой тарелке на полу, где лежит апельсин. Гарри ловит его руку прямо в воздухе и на секунду подносит тонкое запястье к своим губам, мягко его целуя. Луи счастливо хихикает. – Я тоже тебя люблю, – оба широко улыбаются, глядя на крышу, частично застеклённую, через которую видно несколько звёзд. Они оба думают о своём, о бесконечности, о будущем, которое, они уверены, у них одно, но совершенно разное. Гарри думает об университете и предстоящей разлуке, об экзаменах и о том, как удивительно мягки волосы Луи под его пальцами, он думает, существует ли жизнь на других планетах, а если да, то есть ли там такие же Луи и Гарри, которые случайно знакомятся и навсегда влюбляются? ** С каждым часом звёзд где-то за потолком становилось всё больше и больше, а Луи всё сильнее обмякал, лёжа на матраце и усыпая ленивыми бабочками-поцелуями голую грудь своего 'восхитительного парня' (Гарри называл так себя сам, смеясь, а Луи смеялся вместе с ним: не потому, что было смешно, а потому, что, в принципе, да, так и есть, лучше Стайлса найти невозможно). Это не было чем-то горячим или даже соблазнительным, Луи и вовсе не задумывался о том, как это выглядит со стороны – просто идеальное, сладкое, тёплое тело было таким близким и доступным, а Гарри таким пряно-опьяняющим, что остановиться было невозможно, что этот чувственный показатель своей любви и присутствия был тем самым нужным, необходимым, тем, что требовал момент. – И я бы ни за что не оставил тебя, – голос Гарри приятно режет по ушам, и в нём проскальзывают скрипучие нотки из-за долгого молчания. – Я не мыслю без тебя своего существования. Ты вдохнул в меня жизнь. Луи до сих пор не нашёл на эти слова ни одного ответа. То, что он чувствует, просто невозможно передать; весь этот ком нежности и полного отчаяния, и всепоглощающей любви, преданности, заботы подступает к горлу слишком близко, и остаётся лишь молиться о том, чтобы жгучие слёзы не катились по щекам, не тушились о молочную кожу старшего юноши – но это ведь всего лишь слёзы, на кой черт они станут кого-то слушаться? Гарри понимает всё это ещё до: до того, как они оба утонут в поцелуе, до того, как лицо Луи станет мокрым и опухшим, как щёки его раскраснеются, до стонов-всхлипов и тихого шёпота в кожу, до того, как первая капля прожжёт его плоть и скатится с изящного носа юноши – понимает и широкими мазками больших пальцев вытирает солёную жидкость с лица Луи, дарит тому глубокий, такой правильный сейчас поцелуй. Поцелуй-успокоение. Поцелуй-гарант. Я здесь. Я с тобой. Я не оставлю тебя. Люблю тебя. Будь моим. Я буду, буду, думает Луи, когда дыхание возвращается в норму, когда Гарри отстраняется всего на миллиметр, а звёзды там, за потолком, словно путаются в густоте каштановых кудряшек. Буду твоим тогда, когда сплю, дышу, мыслю, даже когда моё сердце остановится, я буду твоим, я буду тобой. Звёзды выпутываются из кудрей, а небо становится зелёным и смеющимся - глаза Гарри. Созвездия складываются чересчур близко и неправильно - скользящий по коже палец Луи и родинки Гарри. Ветер обжигает кожу на лице - дыхание Гарри. Ветер утихает. Луи рождается вновь. Луи не спит сегодня ночью. Возможно, счастливее человека в природе не существует. *