The game is not over

В туннеле полутемно, воздух затхлый и всюду смердит от старых луж, а временами ещё и мерещится топот крысиных лапок. Ягами Лайт не особенно помнит, как он здесь оказался или как долго идёт — что-то подталкивает в спину, влечёт идти дальше, словно попутным ветром тащит вперёд, в сумрак и вниз, но это не пугает. Сумка через плечо, пиджак в руках — душно, немного устал, но всё нормально, он идёт, куда должен. А вот вырастающую впереди сгорбленную фигуру он узнаёт по вечному сколиозу ещё до того, как успевает разглядеть растянутую футболку и джинсы. L в кедах, и это правильно: шорох от крыс снова становится громче. L смотрит на него прищурясь, не мигая и с вызовом. Лайт останавливается напротив и вопросительно наклоняет голову. Тишина не напрягает, к тишине он привык. — Что ты помнишь? — спрашивает L. Лайт оглядывается по сторонам, прежде чем ответить. — А что должен? — настороженно интересуется он. С памятью неважно. Когда его потащило в туннель, он был напуган, отчаян, взбешен. Кажется. Это он ещё помнит, но предыдущие дни сливаются воедино, полные какой-то тяжёлой, неблагодарной работы. L молча закатывает глаза. У него на лице читается «ну вот, опять!» — и он требовательно протягивает руку. — Дай мне свои часы. Он долго возится с ними, вдумчиво пытаясь расколупать ногтями болты, сдвинуть стёклышко, пока наконец не звереет, выламывая боковую шестеренку — чтобы довольно кивнуть, вытряхивая на ладонь свёрнутый в трубку белый листок. — А теперь руку, — говорит он. — Это не больно. Врёт, разумеется. Память сотрясают словно взрывающиеся прямо в ней вспышки воспоминаний. Кира бледнеет, дёргается, лицо кривит гримаса, и L с интересом наблюдает за тем, упадёт тот на колени или нет, но Кире удаётся устоять на ногах. Он цепляется за бумажку и сжимает её в кулаке, впиваясь в ладонь ногтями. — Рюук! — хрипло кричит он.— Предатель! Где ты?! Но в туннеле царит тишина. Не считать же ответом порыв невесть откуда взявшегося сквозняка, снова подталкивающий в спину. — Тебя туда тянет? — любопытствует L, не отходя и не уступая прохода. — Не твоё дело, — шипит Кира. — Я ещё вернусь! — Ты мёртв, — сообщает L спокойно, будто разгадывая кроссворд и уже зная нужное слово: пять букв по вертикали, третья «р». — Ты тоже это понял, да? Кто тебя убил? Не считаясь с правилами приличия, Кира грязно ругается, стараясь при этом не употреблять слова «отродья» и «новые L». Не хватало ещё порадовать врага напоследок. Он матерится смачно и долго, но потом всё равно выдыхается, когда понимает, что память снова начинает уплывать. Кажется, то же самое было, когда он только попал сюда. Что-то сильно толкает его в спину и он налетает на L, чуть не сбивая того с ног, и удивлённо шипит, когда противник, не двинувшись с места, уверенно возвращает его обратно. Туннель зовёт — жадно, мутно-неосознанно, влечёт идти дальше. Кира краем сознания пытается напомнить себе, что здесь что-то не так, нужно хотя бы испугаться зова черной пустоты; сквозняк вновь усиливается, и L, ругнувшись, удерживает Киру обеими руками. — Ты не просто мёртв, ты очень качественно мёртв, — замечает он. — Я тут, пока наблюдал и делал замеры, ещё и слушал. Куда тебя тянет — оттуда не возвращаются. — Кого ты слушал? — хрипит Кира. Пальцы начинают разжиматься, и он снова сдавливает листок. — Было дело, — хмыкает L. — Появлялись соседи. Считай это посмертным расследованием. Кира сипло выдыхает и выпрямляется, пытаясь прийти в себя. Память. Нельзя терять память. Нельзя упустить листок Тетради. С ним он всё ещё Бог, с ним всё ещё можно, можно отыграть обратно! Вот L, например, здесь — и вполне живой. Значит, смерть — обратима? — А почему ты до сих пор здесь? — интересуется он. — С тобой это не сработает, — с довольными интонациями заверяет его L, который упивается неизвестным Кире выигрышем, хотя просто встретить умершего соперника — невелика победа. — Ну что, как тебе твоя жизнь? Кира моргает и силится припомнить всё с самого начала. Тетрадь. Первые убийства. Слежку ФБР. L, взаимные ловушки и расследование, Мису… Смерти. L, отец. Поклонение миллионов. Мир, ставший чище. Или не ставший? Теперь всё кажется мелким, а цели, которые ставил себе семнадцатилетний мальчишка, — пустыми и ненужными. Мир не стоил того, чтобы умереть ради него. Владеть — куда ни шло. Умереть? Он умер из-за Тетради, и это было глупо. — Нормально, — говорит он наконец. — Сойдёт. Если бы не Рюук! Зов туннеля как грубый тычок в спину — и Кира налетает на L, сшибает того и катится по земле, понимая, что сейчас его проволочёт до конца… — и в ту же секунду тот каким-то чудом вскакивает на ноги, рывком, всем телом вжимая Ягами в прохладную стену, пока по коридору мчится, завывая, потусторонний сквозняк. Ветер, разочарованно прошелестев, стихает и L отстраняется. — Без тебя скучно было, — буркает Кира, глядя в сторону. Вместо «спасибо». — Ты убил меня, — буднично говорит L, а потом добавляет без перехода. — Не за что. Имена, лица, даты потихоньку стираются из памяти — Кира пытается вспомнить, когда день рождения у младшей сестры и понимает, что не может. Эмоции затухают, сознание начинает пустеть. Чтобы отвлечься, он снова искоса разглядывает L. Огромные чёрные глаза, вихры во все стороны, безразличное лицо, на котором, тем не менее, проступает какая-то затаённая радость. — Ты меня удержал, — отмечает он. — L, ты… только что спас меня от смерти? L не отвечает, брезгливо поджимая губы. — Ты уже мёртв, — напоминает он, чуть помедлив. Оба они знают, что скрывается за этим ответом. — Мы не можем вернуться? — спрашивает Кира риторически. Тишина. — Только умереть? Ты бы не стоял тут, будь отсюда лишь один выход. Значит, их больше. Но ты не отпустил меня — значит, одному там не пройти. Я тебе нужен для этого, верно? — Я рад, что ты не поглупел с момента нашей последней встречи, Ягами Лайт, — хмыкает L. — Да, жить в Лабиринте невозможно, но из него есть и другие выходы. Намекну: жду тебя давно, а стоять на месте чертовски скучно. Кира выдыхает, усмехаясь и сжимая пальцы. — Интересно, — говорит он. — Мы хоть что-нибудь будем помнить, когда выберемся? L прыгает вверх и подтягивается на руках. Кира готов поклясться, что и чёрный проём в потолке, и лестница появились над ними секунду назад. — Семьдесят восемь процентов, что нет, — заявляет L, помогая ему забраться. Они идут вместе, бок о бок, и Кире приходится останавливаться чаще, а пока L всё тянет его сквозь свалки ржавых труб, по низким петляющим проходам с моргающими тусклыми лампами, и ещё несколько раз придерживает, а один — даже закрывает собой, пряча от голодного зова. Они — хорошая команда: давно сработались, одинаково мыслят и умело обходят сложные преграды, упорно процарапывая себе дорогу; шагают плечом к плечу, соприкасаясь локтями. Когда кончаются силы, они продолжают двигаться вперёд на чистом упрямстве с азартом пополам — задача перед ними сложная, и кто его знает, есть ли решение на самом деле? Вместе перелезают старые завалы, пробираются по расширяющимся трубам, уходят вбок от неясных угроз туннеля, и наносная шелуха предыдущих смертей тускнеет, выветривается на фоне этого странного посмертия. Идут, пока весь смысл существования не сводится к одной-единственной идее — выбраться. Наконец окружающий их лабиринт начинает понемногу светлеть. Трубы сменяются коридорами, потом появляются заколоченные двери, ещё дальше — уже просто закрытые, потолки становятся выше, сначала позволяя идти, не пригибая головы, а затем до них уже невозможно дотянуться; они теряются в темноте, а спустя ещё несколько переходов вокруг загораются неподвижные бледные точки. Звёзды? Под ногами то трещит тонкий лед на лужах, то проступает пожухлая осенняя трава; шуршит мелкий песок. Земля резко становится неровной, и L чуть не срывается с неожиданного обрыва. Кира ловит его прежде, чем успевает задуматься. Сложно сказать, сколько прошло часов или дней — в бесконечных петляниях притупляется чувство времени. За очередным поворотом они видят вдалеке источник света и вскоре подходят к сияюще-белому проёму. Ни крысиного запаха, ни затхлости, ни костей вокруг. Вряд ли это дверь в мир шинигами. Они переглядываются. — L, — Кира криво усмехается, — какого чёрта? Ты вытащил меня разве что не на руках, а по дороге не было ни одного сложного места, где бы потребовались двое. Что за неуместный альтруизм? Он достаточно хорошо знает друга, — нет, врага, конечно же, врага, — чтобы не ждать ответа, поэтому голос L застаёт его врасплох. — Ненавижу проигрывать, — говорит L искренне, и его глаза вспыхивают от знакомого азарта. — Хотелось бы как-нибудь отыграться. В следующий раз. И без перехода ставит Кире нечестную подножку — тот рефлекторно хватается за воздух, за чужие руки — но L выдёргивает ладонь, последнюю точку опоры в этом мире, и смотрит, как Лайт растворяется в светлой пустоте и неизвестности. Здесь, перед сияющей белизной нового мира, на грани завтрашнего дня, можно наконец побыть с самим собой откровенным. Когда он пытался выбраться сам — было бы глупо думать, что он не пытался — на каждом повороте попадались бездонные провалы и странные ловушки, и все дороги рано или поздно заканчивались тупиком, глухой стеной. С Лайтом они ушли несравнимо дальше, чем когда-либо удавалось ему одному, а сияющий проём и впрямь напоминает настоящий выход. Наверное, намёк богов Лабиринта — сейчас, после шинигами и собственной смерти, в них уже как-то проще поверить. В этом месте стоит быть честным. — Да и скучно было, — со слабой усмешкой признаётся L, прежде чем, раскинув руки, упасть следом в молочно-белое сияние.