Планы

Хосок торопится. Сбрасывает в сумку какие-то вещи, сменную одежду, моток каких-то проводов, прям так потом выберет то, что нужно. — Что это с хеном, — тянет Чонгук, привычно заваливаясь в комнату с парой джойстиков и чипсами. — Свободный вечер, — тихо и как-то растерянно отвечает Чимин и переводит взгляд на Тэхена, который валяется на кровати в расслабленной позе и вроде в телефоне весь, только руки как-то странно дрожат, а в торчащих в ушах наушниках тишина. Чимин ничего не понимает и это так очевидно и так палевно. Тэхену хочется вскочить с кровати и выкрикнуть ему в лицо: «Ну что ты смотришь так?! Без меня он уходит, без меня!!!». Но он только молча листает какие-то картинки в сети и «слушает» музыку. — Свободный вечер это …? — Планы у меня, мелкий, — уточняет Хосок, — потрясающе красивые, длинноногие планы, — и треплет заливающегося румянцем Чонгука по волосам, а Чимин откровенно подвисает и весь такой удивленный пялится на Тэхена вопросительно. Звук застегивающейся молнии, будто вилкой по стеклу, мерзкий и болезненный. Тэхен кусает губы и сглатывает вязкую резь в ушах, это от звука этого больно, от звука. Хосок весь такой энергичный, воодушевленный и предвкушающий, что Тэхен не выдерживает и идет провожать в коридор. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит, как хен медленно шнурует высокие ботинки, как надевает широкую куртку, кепку и маску. И это растерянное лицо Чимина перед глазами. Тэхен, может, тоже растерян. Ему хочется плакать и бить посуду, устроить скандал, кричать в лицо как ему больно, как ненавидит… или притянуть Хосока за растянутую футболку и умолять, перемежая слова поцелуями, не уходи, не уходи, не уходи. Но нельзя. Потому что… с чего вдруг. Потому что их нет. Нет в тесном чулане за репетиционной, нет в казенных холодных номерах отелей, нет в темном закутке под сценой, нет на ярких незнакомых улицах чужих городов. Потому что только пока их нет, они могут быть вместе. Потому что за каждое прикосновение, взгляд, улыбку они платят расстоянием и другими руками на плечах. Потому что все посчитано и рассчитано. Всем поровну. Только пока их нет, они могут быть вместе. Вот так. Поэтому все молча смотрят в сторону, когда тонкие пальцы случайно пробегаются по нежной коже запястья, когда лица вдруг становятся слишком близко. Их нет. Поэтому, улыбаясь, прикрывают от камер невинные объятья и говорящие взгляды. Их тоже нет. Поэтому, не сговариваясь, уступают единственный двухместный номер и плевать, что с одной кроватью, так получилось. И нет в этом ничего такого. И даже наедине, когда нет никого, кроме них, они не говорят об этом, не произносят слов, сказав которые, услышав которые, они уже не смогут притворяться, что их нет. — Хен, — хрипло вырывается, когда входная дверь захлопывается за Хосоком, и приходится прикусить губу. Тэхен идет в комнату и устраивается на полу рядом с Чонгуком, обвивает его руками и утыкается в шею: «Вот я сделал, я выполнил, а теперь, чтобы все было честно, верните его, чтобы я мог с ним… также… ». Но ничего не происходит. И Чимин все еще смотрит вопросительно и как-то …сочувственно что ли, а Чонгук ругается, что из-за него он пропустил поворот и вылетел с трассы. У Тэхена в глазах режет и в груди где-то тоже. Он вырывает у Чимина джойстик, кричит и ругается на непослушную машину, слишком громко, слишком про другое. Чимин незаметно стирает пару капель со щеки и шутит неловко, что нечего глаза тереть пальцами в специях от чипсов. — Тэ?! — разбегается мурашками по всему телу от такого родного и неожиданного голоса в телефоне, — принеси мне презервативы, возьми из тех, что на последнем фансайне подарили, ароматизированные, — торопливо, скороговоркой. — Я?! — Ну, а кто еще?! — усмехается Хосок и надиктовывает адрес какого-то отеля, далековато. А у Тэхена внутри что-то лопается и разливается горячим. — Да нет проблем, — тянет он в трубку. У Тэхена внутри все еще горит и в ушах звенит так, что он боится не услышать приближение машины. Ехать на велосипеде, наверное, не лучшая идея, но думать — это не сейчас. На нужный этаж он взлетает бегом, лифт искать некогда. Внутри уже настоящая буря и если сейчас, вот прямо сейчас он не скажет этому… хену все, он просто взорвется. В коридорчике темно, а тусклого света от пары бледных лампочек едва хватает, чтобы различить номера на дверях. Тэхен стоит в этой темноте, перед проклятой дверью и… И ничего, уже минут десять стоит, уже и дыхание выровнялось, и в голове прояснилось, и открывать эту дверь теперь совсем не хочется, страшно ее открывать, если честно. Он уже почти решился развернуться и уйти, просто уйти, позвонить и сказать, что не сможет, не придет и вообще. Но телефон звонит, а трясущиеся пальцы все никак не попадают по нужному значку на дисплее. Тэхена хватают за руку и втягивают в приоткрытую дверь. Прямо в коридоре припечатывают к стене и целуют жадно, нетерпеливо, лишь немного приспустив маску. А потом осторожно снимают ее и целуют снова, уже нежнее, переходя легкими, но опаляющими жаром дыхания прикосновениями губ на линию челюсти, скулы, виски, шею. От Хосока пахнет гелем для душа, и волосы у него влажные, и весь он горячий, а еще голый почти, потому как полотенце на бедрах это не считается совсем. У Тэхена от таких перепадов в голове бардак и в животе скручивает туго. — Хен, а как же планы, — задыхаясь, шепчет он на ухо и упирается ладонями. — Планы в силе, — улыбается Хосок хитро и тянет за руку через гостиную прямо в спальню. На столе там, кстати, какие-то тарелки и даже свечи, кажется, но Тэхену разглядеть не дают, а затаскивают в спальню и прижимают к стене уже там. — Потрясающе красивые, длинноногие планы, — горячо выдыхает Хосок прямо в губы и снова целует медленно и глубоко, обхватив лицо ладонями, поглаживает большими пальцами. А потом опускается на колени и принимается расшнуровывать обувь, и смотрит снизу вверх, и губы кусает, и языком по ним водит. У Тэхена вдруг ноги подкашиваются и дыхания не хватает. Он съезжает по стене и, кажется, задыхается, потому что Хосок пугается совершенно искренне и трясет его за плече совсем не нежно. — Тэ! Тэ?! Тэхен плачет громко и с надрывом, как не плакал, наверное, с детского сада, подвывая и всхлипывая, размазывая слезы и по лицу, и по груди Хосока. А тот растерянно гладит его по волосам и прижимает крепче. — Хен, — хрипло начал севшим от рыданий голосом Тэхен, — когда ты кого-то встретишь, ты же скажешь мне? — Встречу? Что ты говоришь такое, что ты напридумывал себе… — Хен… — Хорошо, если я кого-то встречу, ты узнаешь первым. И Тэхен улыбается нежно и расслаблено и, кажется, специально не замечает хеново «если» вместо своего «когда». Тэхен скидывает кроссовки, стаскивает куртку, а следом и футболку и тянет Хосока на кровать. Хосок не то чтобы упирается, но настрой как-то пропал уже, да и Тэхена такого заплаканного и ранимого хочется просто прижать крепко-крепко, уткнуться носом в спутанные волосы и дышать им, как тогда, в первый раз. Но Тэхен, кажется, решил по-другому. Его губы нежные, но настойчивые, каждый поцелуй, как маленький ожог на прохладной коже, отдается томительным жаром где-то глубоко. Пока едва ощутимо, но ведь никто и не собирается останавливаться. Он не торопится, медленно, сантиметр за сантиметром согревает обнаженное тело своего хена дыханием, губами, ладонями, иногда слегка впиваясь ногтями или прикусывая, не сильно, но чувствительно. Хосока всякий раз как током пробивает, и из горла вырываются сдавленные то ли стоны, то ли всхлипы. И вообще-то он себя законченным извращенцем считает, потому что «еще» и «сильнее» с сорванными выдохами и в тихих стонах. Хосок прогибается. Хосок сминает простыни. Хосок кусает губу и шире разводит ноги, поддаваясь легкому прикосновению к внутренней стороне бедра. Тэхен обводит языком пупок и тянет полотенце зубами. Тэхен смотрит прямо, не отводит взгляд, когда проходится влажным языком по всей длине, от основания до налитой кровью головки. Тэхен лишь слегка томно прикрывает глаза, когда обхватывает член губами, и медленно вбирает его на всю длину, и также медленно выпускает. И снова. И снова. Горячо. Влажно. Медленно. Хосок срывается внезапно. Опрокидывает его на постель подминает под себя, выбивая воздух и сдавленный смешок, переплетая пальцы, вжимая руки в подушку над головой. Сцеловывает шальную улыбку с губ и проходится кончиком языка по едва различимым венкам на запястье. Тэхену так нравится. Он знает. Только он, во всем мире, наверное, и от этого кроет еще сильнее. Обоих. Джинсы Тэхена мешают ужасно, какого они вообще все еще на нем, думает Хосок, спешно стягивая их вместе с бельем и отбрасывая в сторону. Долгий поцелуй, обжигающе нежный, и Хосок седлает бедра Тэхена, прогибается в спине, запрокидывает голову. Это слишком. Шея Хосока с бледной полупрозрачной кожей, напряженными жилками, выпирающим кадыком. Для Тэхена это все слишком. Он резким движением садится, запускает пальцы в спутанные волосы и тянет вниз, запрокидывая голову хена еще больше и тут же впиваясь в выступающий кадык, оглаживая его языком и только в последний момент одергивая себя — никаких следов. Хосок дышит рвано и сглатывает, будто специально, впивается пальцами в смуглую кожу предплечий младшего и тянет ближе, ближе, ближе, кожа к коже, плоть к плоти. Обхватывает рукой обоих и сжимает несильно, перебирает пальцами, размазывает выступившие капельки, смешивая. Тэхен кладет свою руку сверху, вверх-вниз, задает темп. Выдыхает горячо. Кусает губы. Свои. Хосока. Целует глубоко, дразнит юрким язычком. Движения рук ускоряются, дыхания не хватает, вдохи срываются в стоны. Хосок тянется к сбитым в изголовье одеялам и подушкам, неловко, пытаясь не разрывать объятия. Тэхен усмехается и «роняет» его в нужном направлении. Переворачивает на живот и целует выступающие позвонки, и рисует языком замысловатые узоры на спине, пока Хосок ищет что-то. Тэхен подбирается к шее, целует игриво, прикусывает за ухо. Ушки хена такие чувствительные. Он обхватывает мочку губами, слегка посасывает, обводит языком по раковине. Ловит сдавленные стоны, чувствует дрожь тела. Чувствует. Впитывает. Хосок смотрит из-под ресниц, взгляд — смущенный и жадный, и эта смесь как коктейль Молотова разливается по телу жидким пламенем. — Принес? — хрипло выдыхает Хосок, но Тэхен его то ли не слышит, то ли не понял. — Ну и ладно, без них обойдемся. Он приподнимается на четвереньки и тянет из-под подушки флакончик со смазкой, тоже фанатки подарили, наносит сразу на два пальца, прогибается, заводя руку за спину, и вводит в себя. Хосок слышит тяжелое дыхание, чувствует взгляд. Тэхен смотрит, смотрит как он готовит себя. Тэхен смотрит. И это смущает, а заводит еще сильнее. Тэхен сморит, смотрит как длинные изящные пальцы снова и снова проникают в тело, видит прозрачную каплю стекающую по бедру. Смотрит и понимает, что все слишком легко, а значит хен ждал, готовился. И Тэхен закрывает глаза, и стонет низко и хрипло, а там под веками обнаженный Хосок под упругими струями в клубах пара точно также проникает в себя пальцами. И все. Край. Но Тэхен перехватывает руку, отводит в сторону и притягивает Хосока с себе, вжимает в себя, почти укладывая его голову на плечо. Шепчет, жарко, сбивчиво: — Хен… можно… хен… прошу. Их нет уже даже годы, но на самом деле моменты, когда они «доходили до конца» можно пересчитать по пальцам одной руки. Но это не важно, не первостепенно. Когда даже за руку держишь четко по часам, когда прикасаешься по графику — все по-другому. — Хен… — так всегда было — Хосок принимает с начала, потому что Тэхену было просто страшно, а потом… «я так хочу» глаза в глаза. Но сегодня другое, сегодня Тэхену нужно, просто нужно почувствовать его, глубоко, до боли. Но как сказать, попросить, объяснить… Хосок молчит. Дышит спокойно, ровно, а потом запрокидывает голову на плечо, улыбается мягко. Понимает. Все понимает. Без слов и объяснений. — Хорошо, — притягивает младшего за волосы и нежно целует в уголок рта, — мы попробуем… в следующий раз, — сжимает пальцы в волосах встрепенувшегося было Тэхена, тянет «на место», смотрит прямо — мы все сделаем правильно, подготовимся, я сам тебя подготовлю, тебе понравится… А пока… У Тэхена от такого Хосока в глазах темнеет и сердце заходится. А еще стоит так, что больно. Хосок смотрит в глаза, губы облизывает и трется бесстыдно. Высвобождает руку и обтирает смазку с пальцев о техенов член, обхватывает его, оглаживает, а сам в глаза смотрит — не отпускает. И когда Тэхена в себя направляет, смотрит. Только когда вводит на всю длину, прикрывает глаза и голову опускает. Это как сигнал, знак. Тэхен упирается ему в спину, и он послушно опускается на четвереньки, слегка прогибаясь. Тэхен выходит медленно, будто пробуя, и снова наполняет хена, чувствуя легкое сопротивление. Еще несколько плавных осторожных движений и Хосок не выдерживает, сам насаживается резко и глубоко. Стонет громко, смотрит через плечо. Тэхен этого и ждал. Движения становятся резче, темп более быстрый и немного рваный. Техен сдвигает руку, проходится по выступающей тазовой косточке и обхватывает член Хосока. И едва сдерживается, слыша сдавленный всхлип. Начинает двигать рукой, старается попадать в ритм — не получается. Выпрямляется, тянет хена на себя. Хосок стонет тихо, хрипло, прижимается всем телом. Руки заводит назад над головой, запускает в волосы. «Еще». Тэхен входит резко, на всю длину и замирает, только рукой продолжает движение. Хосок вскрикивает и кончает. Тэхен чувствует как пульсируют растянутые стенки. Как сокращаются в оргазменном спазме мышцы, и едва успевает выйти, пачкая спермой простыни и лишь немного бедро хена. Хосок опускается на постель, укладывается на спину, тянет руки, а никто и не против. Техен пристраивается рядом, подтаскивает одеяло, накрывает обоих. Разгоряченные тела скоро начнут остывать, а хен такой «зяблик». Они лежат так довольно долго, но сон почему-то не идет, и Тэхен совершает короткую вылазку в гостиную, за провизией. Оказалось, Хосок закупился гамбургерами и колой — «романтический ужин в стиле ТэТэ». Только Тэхен может так есть — ужасно и мило одновременно. Хосок вспоминает про телефон уже под утро. Он почти сел, но упрямо хранит уведомления о пятнадцати пропущенных: четырнадцать от менеджера и одно от Намджуна. На звонок зарядки не хватит, зато в чате обнаруживается послание: «Тэ ушел из общаги без телефона. Его все ищут. Не найдут к утру — нам всем… ». Это, конечно, просто сообщение. Никто не говорит, что Хосок может знать, где Тэхен, никто не говорит, что они, вдруг, могут быть вместе. Зачем говорить о том, чего нет. Но Тэхен уже одет. Целует на прощанье, хоть и увидятся через пару часов. Утаскивает банку колы и уходит. Хосок заворачивается в одеяло и засыпает. До будильника еще полтора часа — уйма времени.