memento mori

— Ты никогда не состаришься, — задумчиво протягивает Алек, глядя куда-то мимо Магнуса. Говорит: — Никогда не умрёшь от микроинсульта или сердечного приступа. Или от чего там ещё умирают старики. Не то чтобы он думал об этом постоянно, не то чтобы осознание факта собственной смертности мешало ему жить или пугало. У Алека не было того, что называют танатофобией. У Алека не было иллюзий по поводу того, что они с Магнусом будут жить долго и счастливо и умрут в один день. Нет. Умрёт Алек. А Магнус останется. Магнус переживёт ещё сотню таких вот смертных, как он. Алек смотрит на коктейль, который в этот момент потягивает Магнус, и говорит: — Ты не умрёшь даже от цирроза печени. Магнус усмехается, не смотря на него, и ставит коктейль на журнальный столик, а потом переворачивает страницу книги, которую читает. Они часто проводят выходные так: Алек приходит домой к Магнусу, и они смотрят какой-нибудь фильм, разговаривают, заказывают еду или едут в ресторан, в котором не бывали раньше. Просто проводят свободное время вместе, потому что этого времени всегда будет мало. Наверное, все влюблённые так себя чувствуют. — Когда мне будет семьдесят, ты всё ещё будешь молод. Алек чувствует, что сморозил глупость, а ещё чувствует себя мальчишкой рядом с Магнусом. — Когда тебе будет семьдесят, Александр, мне будет… около пятисот, — всё ещё глядя в книгу, терпеливо отвечает тот. Он говорит про свой возраст, хотя сам прекрасно понимает, что имеет в виду Алек: он будет старым и немощным, тогда как сам Магнус ничуть не изменится. Магнус Бейн не изменится ни через десять, ни через сто лет. Магнус Бейн будет всё так же полон энергии и жизненных сил. Так кого будут интересовать цифры, когда Алек станет немощным стариком, а он всё ещё будет выглядеть девятнадцатилетним юношей? Магнус Бейн — это константа, которая не изменяется во времени и пространстве. Алека не пугала смерть, пусть он даже попадёт в Ад, ему всё равно. Он боится только того, что они с Магнусом не успеют чего-то. Не успеют сделать что-то или сказать. Не успеют быть друг с другом столько, чтобы этого, наконец, было достаточно. Алеку кажется несправедливым то, что в сутках всего двадцать четыре часа. Ему кажется несправедливым то, что он проживёт ещё максимум лет шестьдесят, если какой-нибудь ублюдочный демон не отправит его на тот свет раньше, а Магнус останется. Как что-то постоянное, как то, что не меняется с течением времени. — А я могу умереть в любой момент, — Алек подводит черту своим размышлениям. — Можешь, — тихо соглашается Магнус, не поднимая взгляда. — Но я буду рад, если ты перестанешь напоминать мне об этом. Алек цокает языком и отвечает: — Тебе стоит смириться с этим. Нет, это ему стоит смириться с тем, что всё не произойдёт, как в сказке. «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». Хотя нет. «… и вообще не умерли». Идиотский конец идиотской сказки. Но в жизни всё совершенно не так. В жизни ты одного за другим хоронишь своих близких. В жизни ты постоянно прощаешься с кем-то. Все люди уходят. Алеку стоит смириться с этим. С тем, что рано или поздно он тоже покинет этот мир. В латыни есть такое выражение «memento mori», что переводится, как «помни о смерти». И Алек помнит. Он помнит о смерти, когда отпускает тетиву своего лука, когда в очередной раз отправляется на задание и рискует жизнью. Он помнит о смерти, когда смотрит в золотистые глаза Магнуса. — Просто не думай об этом, — вздыхает он. Легко сказать. При другом раскладе у них была бы вечность или, по крайней мере, шанс прожить долгую счастливую жизнь, которая в действительности могла бы быть похожей на сказку с банальным концом. Алек знает, что этими разговорами бередит старые магнусовы раны, но ничего не может с этим сделать. Понимает, что расстраивает его этим и раздражает, но от молчания в голове рождается только больше вопросов и идиотских домыслов. Магнус хмурится каким-то своим мыслям, отрывая взгляд от книги, а Алек надеется, что это не из-за него. Ему совсем не хочется расстраивать Магнуса, потому что тогда его глаза покрываются коркой какой-то застаревшей тоски, которая обычно зарыта слишком глубоко для того, чтобы кто-то мог разглядеть её. Ему хочется, чтобы Магнус смотрел на него так, как может только он: заглядывая прямиком в душу, изучая её потаённые уголки и вытаскивая на поверхность то, что скрыто под несчётным количеством замков. Взгляд Магнуса освобождает его. Вытаскивает из всех тех рамок, в которые он сам себя загнал. — Легко говорить, — вздыхает Алек и идёт ставить причудливый бокал из разноцветного стекла в керамическую раковину. Сделав это и развернувшись, Алек натыкается на хмурый взгляд золотистых глаз. Магнус неслышно подходит и теперь стоит совсем близко. Так, что Алек видит своё отражение в его зрачках. — Легко? — спрашивает он, выгнув бровь, и Алек не может понять, злится тот или развлекается. Сглотнув, Алек, наконец, отводит взгляд от проницательных глаз, скользнув им по всему лицу Магнуса и остановившись на губах. Внезапно он понимает, что больше не хочет обсуждать эту тему. Чувствует, что во рту пересохло, а ещё — что очень хочет поцеловать его. Чтобы он перестал смотреть так вот вопросительно-беспокойно. Они ещё будут говорить об этом, но только не сегодня. Алек протягивает руки, хватает Магнуса за плечи, притягивая к себе, и целует его. Нежно и настойчиво. Мысли и вопросы тут же вылетают из головы. В такие моменты он не может думать, а может только чувствовать: дрожь во всём теле от желанных прикосновений, то, как цепкие пальцы Магнуса сжимают его футболку, и то, как бешено отбивают ритмы их сердца. Тогда короткие мгновения превращаются в вечность для них двоих. В такие моменты Алек не помнит о смерти.