Protege moi

And yet, love knows, it is a greater grief To bear love's wrong than hate's known injury. William Shakespeare, sonet 40.

Он не так давно выпорхнул за порог детства и беззаботного, бездумного отрочества. Молодость в его жилах бурлила, словно вулкан, готовый в любой момент взорвать слабые вены и рвануть наружу. Мысли переполняли его взбалмошную голову, и все они были заняты надеждами, жаждой жизни, музыкой. Талантливый, как никто другой, он впервые коснулся музыки, когда неуверенно встал на ноги, и с тех самых пор яркие звуки самых разных инструментов не покидали его чаяния, его жизнь. Он не был гением, пусть именно это название ему присвоили распухшие от богатств лица знати, он всего лишь жил музыкой, дышал ею. И именно музыка была его любовью и страстью. И горе тому творцу, который вдохновлен не страстью. Его слабость - распахивать двери, ведущие в зал, под аккомпанемент дамских вздохов и звонкого восторженного смеха, до боли приятно ласкающего слух. Все эти вечера, званые ужины, балы – его стихия, его наслаждение, его смысл. Вся его музыка о них, о жизни. И вот, притворный звон светского общества и мелодичное звучание будущего слились в одном русле, смешались и забурлили в его жизни. Весной 1781 года, Вольфганг Амадей Моцарт прибыл в Вену. В столицу музыки, чьи золотые кудри украшали дворцы и театры. Она кокетливо зазывала к себе юные дарования, завлекала своей неземной красотой, своим пугающим величием. Она с честью несла на своих кудрях корону империи, являясь прекраснейшим городом Австрии. Все ее храмы роняли свои восходящие к небесам песни и сверкали разноцветными розами окон. Вена – это сбывающаяся мечта, это блеск балов, камзолов и девичьих платьев. Вена – это ужас нищеты и бестолковое желание жить на вершине мира, быть его королем. Многолюдный и многоколонный зал пестрел от изобилия кринолина, белых париков и кружев, что украшали безвкусные женские платья. Утянутые в корсеты фигуры кокетливо бродили по дорогому паркету, манили своими пышными формами, открытыми декольте и напудренными личиками. Глаза резали всевозможные цветы, бабочки и прочие безвкусные узоры на громоздких платьях, которые преграждали проход, не давая подойти к столу. Все дамы старались выглядеть особенно, выделяться среди остальных барышень, что нельзя было сказать о зефирных кавалерах, которые все были на одно лицо, в безвкусных белых париках и пестрых камзолах. Мужская мода не знала пощады, заставляя всех выглядеть одинаково смешно. - Моцарт! – окрикнул барон ван Свитен, с которым гений любезничал еще вчера, восхищаясь его коллекцией произведений Баха; коллекция действительно была потрясающей, но сам Готтфрид не отличался талантом. - Я не забыл про свое обещание. - Несмотря на то, что были пьяны, как трактирщик? – по выражению лица барона было видно, что смех Моцарта ему не по душе, но, к сожалению, вольнодумца останавливаться не научили. - И где ваше чудо? Показывайте. - Вы плут, Моцарт, это не чудо, а придворный композитор. - Я это усвоил еще из ваших рассказов о его творчестве и связях, благодарю. Наряженные куклы кружились в нелепом танце, оттаптывали друг другу ноги. Дамы издавали режущий уши визг, который принято было называть смехом. Вся эта кутерьма беспощадно резала глаза. И лишь одна фигура, словно иссиня-черная ворона в клетке с попугаями, выделялась. Этот мрак среди красот жизни, кажется, намеренно отворачивался от клавесина, безрезультатно стараясь потеряться в толпе. Антонио Сальери старался как можно реже пересекаться со знакомыми, которые явно хотели перекинуться с ним парочкой приятных слов. Решив перебраться ближе к выходу, придворный композитор надеялся при любом удобном случае покинуть это светское веселье. Стоящий посреди зала инструмент Сальери намеренно избегал, стараясь потеряться в толпе. Иосиф II, вероятно, рассчитывал, что его излюбленный придворный композитор сегодня сыграет его гостям что-то новенькое, но итальянец совсем не разделял этих планов. Поэтому все пытался скрыться среди кринолина и пышных париков, хотя темный камзол все равно предательски его выдавал. Когда Сальери в очередной раз окликнули, тот, проглатывая ком раздражения, что настойчиво подступал к глотке, с трудом нацепил на себя маску спокойствия, оборачиваясь к собеседнику. Глаз сразу схватился за худощавого мальчишку, сияющее лицо которого вызвало лишь раздражение, болезненно царапающее ребра изнутри. Такой же безвкусный парик, цветастый камзол и самодовольная улыбка, как у всех гостей вокруг. - Вольфганг Амадей Моцарт, - этому мальчишке нравилось пробовать собственное имя на вкус снова и снова. - Много о вас слышал, герр Сальери. Эти отзывы, боюсь, не всегда лестные, даже чаще совершенно нелестные. Однако личное знакомство, надеюсь, поможет мне сделать выводы насчет вас самостоятельно. Привычным движением Вольфганг театрально поклонился и ехидно улыбнулся. С итальянцами лучше не связываться – он знает это, но не может устоять перед таким азартом. Антонио подавился вином, услышав слишком знакомую фамилию. Серые глаза, тонкие черты лица. В прошлом придворный композитор уже имел возможность общаться с человеком, который носил такое же имя. - Приятно познакомиться, мсье Моцарт, - сейчас Сальери хотел лишь одного - поскорее закончить это ненужное знакомство с мальчишкой, который в свое время поднял на уши всю Европу, и вновь затеряться в толпе. – Признаюсь, мне льстит тот факт, что вас заинтересовали сплетни, которые ходят вокруг моей персоны. В ответ Моцарт лишь рассмеялся, раздражая этим собеседника – а заодно и толпу зрителей вокруг – еще больше. - С какой целью вы прибыли в Вену? – итальянцу хотелось развернуться и уйти. Его голос был спокоен, но это спокойствие давалось ему с большим трудом. - Полагаю, с такой же, с какой прибыли сюда и вы в свое время. Самодовольство когда-нибудь убьет австрийца, но стоило признать, что смерть спустя жизнь полную веселья и сладкого нектара развлечений - не самая глупая смерть. Однако сейчас Вольфганга съедал интерес, он не мог удержать в себе вопрос: «Что будет, если этот темный, выделяющийся своей мрачностью итальянец разрешит себе все?» Но пока черного ворона держат в клетке, а значит… - Сальери, так вот вы где, - в спину Моцарта ударили немелодичные звуки голоса императора, который всегда имел дурную привычку кричать из другого конца зала, чтобы привлечь внимание всех гостей без исключения. - Вы же нас побалуете сегодня своей игрой? Этот риторический вопрос, который вынашивал в себе призыв или даже приказ, заставил итальянца отвлечься от нудного разговора с юным дарованием. «Питомец», - так назвал придворного композитора покорнейший друг Моцарта, и, кажется, это было самое верное определение. Хозяин отдал команду, а венецианская собачонка должна была подчиниться, весело размахивая хвостиком. Подобное не могло не заставить Вольфганга вспыхнуть и загореться новой идеей. Это все шалости, увеселения, следовательно, он может позволить себе лишнего, пока не загнан в эту клетку, не посажен на привязь. - Предлагаю вам соревнование. Ведь вы не прочь развлечься? – схватив придворного композитора за рукав, Моцарт потащил его к клавесину. - Вы – насколько я могу судить – придворный композитор. Может, и играть умеете в таком случае? А импровизировать? Тонкий палец ударил по белоснежной клавише, которая своим звонким пением пробудила зал гостей, чьи взоры теперь принадлежали только двум молодым музыкантам. Сотни или даже десятки сотен глаз заинтересованно наблюдали за представлением, что разыгрывал юный Моцарт. Это льстило, заставляло продолжать. Австриец развернулся к Иосифу, эрцгерцогу австрийскому: - Задайте тему, Ваше Величество, - народ несколько месяцев праздновал заключение союзного договора между Россией и Австрией, поэтому композитор, как и все, знал, каков будет ответ. - Вы бывали в Петербурге? А в Могилёве? – правитель тихо рассмеялся, сделав глоток дорогого вина. - Покажите нам эту далекую Россию, если сумеете. Удовлетворенный Моцарт обернулся к итальянцу: - Начнете? – по выражению смуглого лица было ясно, что Сальери, в отличие от австрийца, не впечатлен складывающейся ситуацией, поэтому, подавшись чуть ближе, Вольфганг вынужден был добавить. - Не вздумайте отказываться – император будет расстроен. - Что же, мсье Моцарт, как вам будет угодно, - придворный композитор был растерян. Мальчишка окончательно выбил музыканта из колеи еще тогда, когда вытащил того на середину зала, привлекая внимание всех гостей. Строгий костюм и строгая, безукоризненная осанка, наверное, столь же строгий и серьезный взгляд, прожигающий черно-белые клавиши, подбирая нужные для величественного звучания. Импровизация давалась итальянцу всегда с большим трудом, поэтому за долю секунды ему пришлось вытащить из недр своей памяти незамысловатую мелодию, что иногда проскакивала в вечно страдающей мигренью голове, сменить тональность, вставить пару аккордов. Однако звуки сочетались, сплетаясь в единую ткань, из которой, как из шелка, не выбивалась ни одна нить. Теперь у Сальери была реальная причина ненавидеть этого надменного мальчишку, чей серый взгляд он сейчас ощущал спинным мозгом. Ощущал его самодовольную улыбку, слышал его мысли. Это юное дарование свалилось на больную голову слишком неожиданно, сломало чужую систему за считанные минуты знакомства и уже успело взять в свои руки всю сложившуюся ситуацию. Укутывающее гостей полотно было из благородных, богатых пород, что слышал даже человек, далекий от музыки. Моцарт слышал это иначе. Он видел не звуки, срывающиеся с инструмента и скачущие по полу, отражающему мерцание свечей, а ноты, что черным клеймом въелись в голову итальянца. Вольфганг прожигал взглядом затылок, приглаженные волосы и не видел образа. Скучно, тоскливо, но безумно профессионально. Все законы музыки выдержаны, словно итальянец творил по конспектам или вспоминал одно из произведений великих учителей. Эта музыка была воистину прекрасна, она звучала для народа, она была витиевата, но понятна, она пробуждала сердца, заставляя их биться в одном ритме, но она была ужасна и безнадежно мертва, не трогала души, не колыхала их гладь. Тонкие пальцы резко ударили по клавишам, заставляя последний аккорд прозвучать громче остальных, поставить жирную точку в мелодии и вообще во всей ситуации. Услышав одобрительные хлопки и возгласы в ответ, Сальери поклонился, выражая тем самым свою благодарность, которая была ему не нужна. Темные глаза были прикованы к худощавой фигуре в безвкусном камзоле, сбитом парике и с идиотской улыбкой на лице. Чертов Моцарт. - Браво, герр Сальери, как стройно и мудрено. Словно из учебника по сольфеджио. Эта фраза должна была резануть по больному, вскрыть едва затянувшиеся раны, но итальянец был слишком раздражен всей ситуацией, чтобы как-то реагировать на колкое высказывание. Слова со свистом пролетели мимо, не задев своего адресата. - Итак, мсье, - придворный композитор вновь выдавил из себя фальшивую улыбку, стараясь скрыть свое волнение. - Думаю, вас устроит эта небольшая зарисовка. Ваша очередь, я с нетерпением хочу послушать. - Все для вас, - австриец почти прошептал эти слова, будто никто, кроме Сальери, не должен был их услышать. Не позволяя самодовольной улыбке исчезнуть с лица, Моцарт смиренно принял роль рассказчика, усаживаясь за клавесин, положил тонкие пальцы на белые клавиши, наблюдая за их бегом. Стан его непроизвольно, с привычным трепетом и бесконечным восхищением преклонился перед разрывающимся миллионом музыкальных переливов инструментом. Звуки, льющиеся из-под его пальцев просты и незамысловаты, их не резала на части нотная грамота, их не отягощали сухие правила, не имеющие ничего общего с творчеством, с вдохновением. Дикая Россия, звучащая, как звон восточного колокольчика, как мелодия западного возрождения, живущая, как золотое и пахнущее землей поле, как величество замков и храмов. Музыка, в которой сочетались стройные талии-ноты, высокие звучные парики и простота, искренность слова. Это было слишком несвойственно музыкальным вкусам светского общества, но это касалось души, как коснулось бы души любого, будь он нищим или богачом, королем мира или пьяницей дорог. Муза Моцарта сочиняла не для людей, не для их социальных положений, а для душ, которые были равны. Конец не торжественный, не воспевает победу, он тих и неоднозначен, он молчалив. Вольфганг держал пальцы на клавишах даже после того, как те перестали звучать. Однако зал молчит, не заливаясь восхищенным рукоплесканием или непонимающим перешептыванием: люди не знают, как им стоит оценить такую вольность. Осмеять или покрыть пеленой безразличия? Слушатель растерян, обессилен. Однако только этим Вольфганг может быть доволен. Его не понимают, не признают, но его музыка впивается в оживающие грудные клетки. Наконец, австриец поднимается и оборачивается к Сальери, игнорируя напряженную тишину, что должна давить на виски. - Народ - лучший судья: именно он решает, кто из нас истинный творец, и это вы, герр Сальери, - жестом композитор обводит распухшие от заведенных до автоматизма разговоров лица гостей. Он не проигравший. Нет, не теперь. Они оба знали, кто из них проигравший. Знали в тот момент, когда тонкие пальцы коснулись белоснежных клавиш, когда худое тело согнулось над инструментом, когда зал взорвала палитра аккордов, ломающая все представление о музыке, выбрасывающая Антонио из реальности, заставляющая с головой окунуться в ту картину, что старательно вырисовывала музыка Вольфганга. Мальчишка сплел ноты, заставил их жить. Мелодия настойчиво завладевала сознанием, спрутом затянув итальянца в пучину воображения. Он увидел все, что рисовал гений, все, что тот хотел сказать. Антонио Сальери оставалось лишь молча принять свое поражение, прячась в толпе заинтересованных слушателей и сжимая дрожащими пальцами мягкую ткань жилетки. Что-то внутри этой черной души с трепетом отдавалось в объятия звукам, что оживляли бледные пальцы. Хотелось оборвать весь этот цирк, всю эту ничтожную показуху, что устроил австриец, но не для того, чтобы унизить его, а лишь для того, чтобы упасть в ноги и безмолвно восхищаться этим неземным талантом, что был неподвластен многим умам. Однако Сальери не мог, не хотел признавать того, что какой-то мальчишка мастерски поставил его на место своей импровизацией. К счастью, только два человека знали, что именно совершил этот человек в безвкусном пестром камзоле. Вновь встречаться со светлыми глазами не хотелось. Сдерживать себя, надевать маску самообладания было практически невозможно, грудь бурлила от переизбытка ранее не знакомых итальянцу чувств. Зал сжало молчание, не способное адекватно реагировать на происходящее. Придворный композитор ждал чего угодно, только не этого. Австриец, поймав взгляд темных глаз, улыбнулся их обладателю. - Было весьма приятно с вами состязаться, мсье Моцарт, - Сальери почти шепчет, протягивая руку австрийцу, словно этот нелепый жест сможет успокоить воздух, что за секунды накалился между ними. Тонкая ладонь в смуглых пальцах была спокойной, Моцарт был хозяином ситуации и прекрасно это понимал. А итальянец из последних сил пытался не выдать дрожь, что безжалостно сковала его тело. - Не будете ли вы столь любезны и не уделите ли мне несколько минут для разговора наедине? - обстановка вокруг давила на голову, чужие взгляды обезоруживали. Хотелось сбежать с этого фальшивого праздника, но не хотелось отпускать худую руку, что все еще лежала в горячей ладони итальянца, будто тот хотел поймать Моцарта, приручить. Мысли летали уже слишком далеко, куда они привыкли уходить, когда ситуация, захватывающая дух еще несколько секунд назад, безразлично отпускала музыкантов. Однако гений все с таким же интересом вглядывался в, кажется, красивое по меркам женских вкусов лицо. Оно увлекало его своим взглядом, отстраненным и холодным, но одновременно с этим полным смешением каких-то странных непонятных эмоций. И все же, сложившаяся ситуация Вольфгангу наскучила, как только мелодии, что недавно рождались под белыми клавишами, сравнялись под сводом зала. Все кругом перестало его увлекать: все эти девицы, которые непременно посчитают своим долгом лестно отозваться о его импровизации, не поняв ни звука, все общество в целом. Поэтому, предложение Сальери покинуть душный зал мальчишка принял с большим удовольствием. Подарив любопытствующим взглядам, оборванный кусок добродушной и довольной улыбки, юноша повернулся к своему собеседнику и кивнул. - Почему бы и не быть? – короткая пауза, пользуясь которой Моцарт замечает едва различимые изменения в черных глазах. - Идемте. Вторая бледная ладонь ложится на сплетение рук и разрывает его, ускользая необратимо в толпе гостей, их камзолов и платьев. В отличие от темной фигуры, которая выделяется в пестроте приема, Вольфгангу удается выскользнуть из зала незамеченным практически никем, кроме дочерей ныне покойного Вебера. Но даже они недолго отягощают его существование, отпуская на волю. Мальчишка ведет Сальери за собой в коридор, с нетерпением ожидая разговора, темы которого не существовало. Это был лишь глупый предлог, чтобы утащить гения подальше от чужих глаз, чтобы изучить это небесное создание повнимательнее, которое заставило придворного композитора почувствовать свое поражение. Темнота коридора заботливо обняла музыкантов, проталкивая глубже, пряча худые фигуры от всеобщего веселья, от которого становилось тошно. Встретившись вновь со светлыми глазами, Сальери невольно вздрогнул, пытаясь не терять маску невозмутимости. - О чем вы хотели со мной поговорить? – австриец нагло разрывает тишину, что нависла над композиторами. - Как поживает ваш отец? – вопрос сорвался со смуглых губ слишком быстро. Ни для Вольфганга, ни для Антонио эта тема приятной не являлась. Вспоминая Моцарта-старшего, итальянец поежился, пытаясь выкинуть из головы не самые приятные картины, что заботливо вырисовывало сознание. В серых глазах читалось удивление от столь внезапной темы, австриец не сразу сообразил, что Сальери имел честь в свое время общаться с его отцом лично. Хотя придворный композитор и сам отдал бы многое, чтобы забыть далекий шестьдесят седьмой год, вычеркнуть его из своей жизни, выбросить, как исписанный нотный лист. - Несколько лет назад мне удалось познакомиться с ним лично, - любезно пояснил итальянец, замечая на лице мальчишки замешательство. – Думаю, вы слышали от него обо мне. Искренне надеюсь, что этот человек не привил вам отвращение к итальянцам. - Так вы с ним знакомы? - Вольфганг не смог удержать ехидную улыбку, вспоминая все те бесчисленные совершенно нелестные слова, которыми его отец одаривал итальянцев в целом и Антонио Сальери в частности. Однако Леопольд никогда не зарекался о том, что имел счастье лично общаться с предметом своих бессонных ночей. Амадею было не больше тринадцати, когда по окончании дня беспрерывных занятий за клавесином, после которых пальцы выли изнуренными шакалами, сон не шел к нему из-за непреодолимой усталости. Он слишком хорошо и сейчас помнит, как, желая получить отцовскую ласку, поднялся босыми ногами по ледяным ступеням в темный кабинет, но почему-то в нерешимости остановился перед самой дверью. Тогда Вольфганг и услышал разговор, который слишком резво вспомнился ему сейчас. - Анна, ты не понимаешь, - мужчина метался по скромному помещению, в котором все было идеально устроено, - Вена – это столица австрийской музыки, и именно там юные музыканты начинают свой путь, но этот итальянец в силах разрушить судьбу Вольфганга как композитора. Мне неприятно об этом даже думать, но я не могу не признавать этого. - Но, дорогой, Вольфи – талантливый мальчик, я уверена, он далеко пойдет. - Если бы дело было в одном только таланте… - голос Леопольда был до того холодный и обеспокоенный до легкой дрожи, которую он обычно не позволял себе, что Амадей отшатнулся от двери, лишь обрывками улавливая окончание фразы, которая давалась отцу, похоже, очень тяжело. – Я не желаю этого и любой ценой не допущу, чтобы наш сын прошел через… все то, к чему обязывает будущая слава. Моцарт не понял этого высказывание тогда, не до конца понимал его и сейчас, но от него музыканту становилось необъяснимо мерзко и холодно. - Не могу не признать, что вы правы. Мой отец всегда признавал заслуги итальянцев в области гармоничного сложения звуков, и вас он особенно выделял среди остальных, более акцентируя внимание на вашей любви к интригам. - Мне лестно это слышать, мсье, - Сальери снисходительно улыбнулся, проглатывая досаду, что рвалась наружу, желая показать его слабость мальчишке. Вольфганг пристально вглядывался в фигуру, которая была близка и далека одновременно. Сейчас он вполне легко может дотянуться до Сальери рукой и почувствовать под кожей опасность, которая так волновала все эти годы Леопольда. Однако итальянец отличался от сотен знакомых Моцарта тем, что австриец никак не мог понять, что именно скрывается под черной пеленой глаз, в голове, в мыслях. И его это пугало, как беспомощного и беззащитного ребенка. Неизвестность всегда была молодому гению до высшей степени неприятна. - Он настоятельно рекомендовал мне избегать союза с вами. Что ж, я никогда не был послушным сыном и еще не в полной мере унаследовал его взгляды. - Значит, вы решили пойти против отца? - Попробовали бы вы пойти против моего отца, - композитор не может сдержать смех, вызванный столь глупой и нелепой фразой, похожей больше на сказочное предположение. – Это невозможно, герр Сальери. Мой отец по своей сути похож на святую инквизицию, и неугодных он обычно сжигает дотла. Я, признаюсь, немало удивлен тому, что вижу перед собой сейчас не обугленные кости, а лишь немного нервного мужчину. Голос Моцарта чуть опустился, перешел на шепот, а глазами гений схватился в очертания смуглого лица: - Возможно, это лишь иллюзия. - Все может быть, мсье, - коротко ответил Сальери, стараясь закончить тему, которую он сам по ошибке решил начать. Вольфганг сам не понимал, от чего его голос воспроизвел катастрофическую серьезность в последней фразе, заставив тем самым интерес еще более ярко разгореться в серых глазах. Возможно, именно это сверкание взора, этот азарт и этот разливающийся по всему бледному лицу интерес, затянули итальянца в какой-то странный водоворот, заставляя мрачную душу трепетать в предвкушении чего-то невероятно увлекательного. Что-то было в этом юнце такого, что никак не поддавалось строгому анализу. Моцарт привлекал интерес Сальери своим кричащим видом, своей безвкусной одеждой и даже раздражающим слух голосом. Придворному композитору хотелось изучать гения, как нотную грамоту, постепенно, открывая для себя новые тайны, что хранило молодое сознание, что прятала ото всех светлая душа. - Я слышал, вы работаете над зингшпилем? Не расскажете подробнее? – Итальянец прошел мимо гения, жестом приглашая того составить компанию в небольшой прогулке по темному коридору. - Я поражен, с какой скоростью распространяются слухи по Вене.– Вновь ехидная улыбка, которая, кажется, не сползала с лица Моцарта, уютно устроившись на искривленных губах. - Или в курсе только вы? Однако Сальери проигнорировал неприкрытую издевку, невозмутимо продолжив: - Мне безумно интересно, как гении пишут музыку, и я бы хотел напроситься к вам на репетицию. - К сожалению, я только начал работу, и репетиция мне лишь снится, но… - Вольфганг остановился, взглянув на едва освещенный портрет Иосифа II. - Вы приглашены. В полумраке схватить светлые глаза было практически невозможно. Но Сальери упорно всматривался в сереющую фигуру, желая узнать о ней больше, утонуть в ней. Моцарт же в свою очередь обрывает это затянувшееся знакомство столь же театральным поклоном, что и в начале вечера. - Было приятно провести время с человеком, о котором так много говорят. Но сейчас вынужден откланяться. Не прощаюсь, герр Сальери. Темные коридоры, которые напоминали скорее лабиринт, что давно поработил музыкантов своим витиеватым строением, подчиняли себе звук, доносящийся из главного зала, заглушали его, а потом и вовсе тушили, как прежде яркую свечу. Сейчас в эту умело выстроенную и богато украшенную путаницу врывались вместе с гудящим сквозняком только звуки ржания лошадей и хохот парочек, повыпрыгивавших на подтаявший снег. Засматриваясь в окна и наслаждаясь чужим весельем, Моцарт шагал прочь, закончив игру, к которой был приучен с раннего детства. «Вольфганг Моцарт, ты должен вести себя достойно», - твердил его отец голосом, от которого у Амадея волосы на затылке становились дыбом, а Наннерль нервно вздрагивала. И именно тогда юный гений хорошо усвоил, что слова «достойно» и «скучно» - синонимы. Теперь он без жалости вырывался из этой скуки. Но уже на следующий день писал о ней Леопольду, в красках описывая забавную беседу и свою маленькую победу.