Protege moi

Уже через несколько долгих, как слово «всегда», дней, Моцарт с женой поехали в Прагу, чтобы и там его успешную, но ненавистную оперу все увидели. Да, смотрите на то, что принесло ему столько боли, смотрите на эту боль и восхищайтесь. А он сам будет медленно гнить от изводящей привязанности к тому, чье имя теперь так часто повторялось во сне, будет хвататься за прутики, пытаясь вернуться к жизни и духовному равновесию, но сразу срываться в пропасть, падая еще глубже. Несколько раз до отъезда Вольфганг садился писать письмо, он комкал листы до того момента, пока бумага в доме не заканчивалась. Ему было нечего писать, не о чем говорить, ведь все было понято и без слов. Ни разу до отъезда он не прикоснулся к бедной Констанции. Покидал дом он с откровенным облегчением, будто вырывался из клетки. В Чехии «Похищение из Сераля» тоже пришлось по духу зрителям, хотя славы композитору не принесло, чему Моцарт был почти рад. Вернулся в Вену он с тем же, с чем уезжал. Эти несколько месяцев лишь еще больше опустошили душу Вольфганга, но это не изменило его репутации весельчака и жизнерадостного гения. Вновь он ехал в столицу, чтобы покорить ее, и вновь не желал принимать поражения, одно из которых поджидало его в ранних числах ветреной венской зимы. Снег еще не выпал, но воющий в верхушках деревьев и играющий со шпилями соборов ветер заставлял запахнуть теплый камзол сильнее. Зимой Моцарт часто болел, поэтому Констанция редко выпускала его на улицу, заставляя, как маленького мальчика, сидеть дома и сочинять музыку для весны. Но в этот раз Вольфганг был отпущен и воодушевленно мчался в намеченное место, опаздывая к намеченному времени. Прекрасная Элизабет ждала своего учителя вокала. И хоть юноша еще не занял этот пост, он был уверен в своих возможностях и силах, в самом себе. Конечно, он не мог не слышать еще об одном претенденте, личность которого совершенно не занимала композитора, но он и не видел в нем соперника. В этот раз Вольфганг точно покажет себя с лучшей стороны, подберется ближе к месту при дворе. Принцесса станет его путеводной звездочкой. Кажется, впервые за последние несколько месяцев Амадей так светился от радости. Щедрым жестом Моцарт распахнул дверь в свое будущее и услышал непривычный для обычного «будущего» удар. Несколько миллионов раз еще в детстве юноша пытался отучить себя от щедрых жестов, которые являлись зачастую очень травмоопасными для окружающих, но широкая натура жаждала делать все максимально страстно и от всей души. А вылечить натуру, как известно, невозможно. Легче сказать, что урну с прахом бабки отца разбила Наннерль, что смычок вылетел в уже разбитое окно сам, что цветы потоптала соседская собака, которая умерла, правда, несколько месяцев назад. Нетрудно предположить, что за щедрые жесты широкой души Моцарт страдал нещадно, как, наверное, пострадает и в ближайшие несколько минут. Со страхом увидеть за дверью какую-нибудь ворчливую старуху или крикливого герра, Вольфганг выпрыгнул из повозки, закрыл дверь и увидел нечто среднее, но приближенное к первому варианту, который, без сомнений, был в разы хуже. Светлые глаза округлились и, не спеша, прогулялись до лба, Моцарт нервно выдохнул, борясь с желанием уже сейчас начать отмахиваться от ударов первой попавшейся позаимствованной у Розенберга трости. - Святая дева, Сальери, умоляю вас простить меня, - он подбежал ближе, доставая платок и вручая его итальянцу. - Вы только не умирайте здесь. Вам плохо? Я могу помочь добраться до дома. Капельмейстер всегда знал, что людей, желающих врезать ему в нос, очень много. Некоторых из них он знал лично. Некоторым из тех, кого он знал лично, это даже удалось. Сальери был готов увидеть любого из остальных желающих, но никак не худощавого мальчишку, который сейчас носился вокруг него, пытаясь оказать первую помощь. Глупая ситуация стала еще глупей, когда австриец протянул потерпевшему платок и высказал желание проводить того до дома. - Я, конечно, понимаю, что у Вас есть причины меня ненавидеть, - отказываться от платка Антонио не стал, так как кровь из носа старательно целилась попасть на его жабо. - Но избить меня дверью - это уже слишком. - Считайте, что это моя месть за стекло, - чуть понизив голос, произнес Моцарт и закусил губу, нахмурившись. - С вами точно все в порядке, герр Сальери? Австриец не хотел вспоминать то, что между ними было раньше, но яркие картины прошлого лезли в голову, толпясь в очереди у входа. Сердце, успокоившееся на время и, кажется, даже застывшее и заледеневшее, снова резануло металлом того вечера, в котором Вольфганг похоронил на кладбище большую часть своих чувств. К горлу подступил ком несказанных слов, который юноша с трудом проглотил. За эти несколько месяцев он забыл об Антонио Сальери, забыл о том, что произошло, о своих отвратительных на грани с самыми прекрасными чувствах. И снова мог улыбаться беззаботно и игриво, лепетать и шутить невпопад. Ведь именно в этом он себя убеждал так настойчиво и неумолимо. Итальянец предпочел пропустить мимо ушей высказывание Моцарта. Встреча сейчас была неприятна обоим мужчинам. На лице юноши явно читалась растерянность, смешанная с досадой, вероятно, появившейся из-за воспоминаний, которые волной хлынули на него. Но не только Вольфганга застали врасплох эти воспоминания. Где-то в глотке застряли эти слова, которые Сальери сейчас хотел сказать австрийцу, но не решался. "Я скучал" - фраза, казалось бы, очень проста и звучала совсем не двояко, но сейчас итальянец приложил немало усилий, чтобы проглотить ее. - Все хорошо, не переживайте, мсье Вольфганг, - надо было говорить как можно спокойней, словно ничего никогда не случалось. Они просто знакомые, по воле судьбы столкнувшиеся в центре столицы, не больше. Пропитав платок кровью, мужчина добавил: - Я куплю вам новый, маэстро. А теперь прошу меня простить. Вы явно куда-то спешите, и мне не хотелось бы вас задерживать. Сердце нервно содрогнулось от этого спокойно произнесенного «Вольфганг», как в ту ночь. Как в ту ночь. Возведенная с огромным трудом ограда, скрывающая от прошлого, начала стремительно покрываться трещинами. Голос Сальери разрушал крепкий камень, который мог противостоять ветру, огню, даже воде. Как наивно было думать, что Моцарт сможет сдержаться, не отдаться вновь в объятья этих ненормальных эмоций, которые заставляли жить, а не существовать, пылать, а не тлеть. Секунда слабости, и Амадей вновь на том месте, откуда отчаянно рвался. - Я тосковал по вам, - едва можно было различить эти слова, смешивающиеся с шумом дороги и разговорами прохожих. Светлые глаза были опущены и прикрыты пушистыми ресницами, чтобы невозможно было увидеть в них яркое, как этот день, нежелание лететь дальше по делам, к императору, к карьере. Сердце больно ударило в горле, заставило вернуться в реальность и содрогнуться от сказанного, надеясь, что Сальери не услышал или хотя бы тактично промолчит. Они не должны вновь вступать в этот замкнутый круг, из которого выход лишь на том проклятом кладбище. - Впрочем, вы правы, я спешу к императору, - он улыбнулся, прячась в ярком камзоле от зимнего ветра. - Буду обучать принцессу, как очаровывать мужские сердца музыкой. Последние слова задели внутри что-то черное, вязкое. То самое, что пробудило в сердце итальянца огромную дыру в первую встречу с этим худым мальчишкой, то самое, что он испытал, когда узнал о его женитьбе, то самое, что Сальери давил в себе еще сильней, чем порыв вновь сжать в своих объятиях это хрупкое тело. Это жуткое чувство, постыдное, самое низшее из всех чувств, что доводилось когда-либо испытывать живому человеку. Это гнилой яд, отравляющий сердце, убивающий душу, заставляющий делать нечто необъяснимое, не поддающееся анализам. Чувство, которое Сальери выпустил из себя спокойно, позволил ему очернить свой разум, завладеть телом. Схватив юношу за худое плечо, мужчина силой втолкнул того в экипаж, затем залез следом, предварительно крикнув кучеру место, куда надо их отвезти. Если бы не прозвучал врезавшийся в голову адрес, Моцарт и не подумал бы сопротивляться. Но он не хотел вновь попасть в ту комнату с полной луной и пробуждающимся солнцем. Куда угодно, но не туда. Все попытки выпрыгнуть из экипажа на ходу были тщетны. Сальери был в разы сильнее Моцарта, ему ничего не стоило просто вдавить австрийца в сидение, заставив того сидеть смирно, хотя бы на время. Вольфганг замер напротив черных глаз, не в силах пошевелиться. Экипаж выехал на центральную улицу и понесся намного быстрее, чем обычно, к особняку. - Опять вы меня похищаете, герр Сальери, - юноша откашлялся. - Это еще ни разу не привело ни к чему хорошему.. - А вы разве не этого от меня ждали сейчас? - Сальери поймал взгляд Моцарта. От итальянца можно было ожидать чего угодно, в том числе и того, что происходило сейчас, поэтому Моцарт был не слишком удивлен, пусть на его лице и выражалось недоумение. Однако он не мог себе позволить согласиться с Сальери, подтвердить, что тот хорошо его знает и чувствует каждое мимолетное желание, посетившее голову. Поэтому Вольфганг старательно изображал на лице эмоцию крайнего возмущения. - Я надеялся, что у вас хватит благоразумия позволить мне пойти по другой дороге. И снова он испытывающе смотрел в темные глаза, будто проверяя, насколько долго их хозяин сможет сдерживать себя. Возможно, в голове Моцарта и не было затеи провести это испытание, но он не мог сопротивляться привычкам. Итальянец улыбнулся, посмотрев на мальчишку, в чьих глазах издевательски скакала самоуверенность. Сальери был уверен, что прав. И другого расклада он просто не хотел принимать. Тонкие пальцы потянулись к щеколде, что держала закрытой дверцу повозки. Взмах пальцев - и петля слетела, открывая перед австрийцем ту самую дорогу к свободе, которую он якобы желал. Дверца резко распахнулась, позволяя резкому холодному воздуху заполнить душное пространство экипажа, который несся по улице, желая как можно быстрей добраться до назначенного пункта. - Если вы так хотите, то вперед. Мешать я вам не буду. Вольфганг взглянул на раскрытую дверь, которая открывала путь к несущимся мимо прохожим и деревьям парков, но тут же гордо отвел нос в сторону, показывая, что не желает видеть больше это зрелище. - Вы, видимо, хотите, чтобы я сломал себе ноги, убегая от вас. Но я этого не сделаю – не желаю сдаваться так просто, - он задумался, потирая пальцем висок. - А Его Величеству вы сами скажете, почему я не явился. Через открытую дверцу врывался ледяной ветер, заставлявший Вольфганга отодвигаться к другой стороне сидения, натягивая ворот камзола повыше. Опять он практически добровольно мчится на первый круг Ада, чтобы вновь испытать все те муки и унижения, о которых не хотелось думать заранее. Выходки мальчишки постепенно стали раздражать итальянца. Этот светлый взгляд, в котором сейчас было невозможно что-либо прочитать, эта закрытая поза, демонстративно говорящая о нежелании находиться рядом. Все это кидалось на Сальери, заставляя того постепенно терять самообладание, которое в данный момент было ему необходимо. На секунду музыканту захотелось самому за шкирку выкинуть этого наглого юнца из повозки, а затем понаблюдать, как тот будет себя собирать по частям. Но шальная мысль вылетела в окно с холодным порывом ветра, охлаждая злобу в мужчине. Схватив Моцарта за воротник, итальянец рывком притянул его к себе, заставляя того смотреть себе в глаза, и процедил сквозь зубы: - Значит так, мсье Вольфганг. Либо вы сейчас выпрыгиваете из этой чертовой повозки и больше никогда не появляетесь в моей жизни, либо сидите молча с нормальным выражением на лице и не выводите меня из себя. Ясно? Резкий рывок заставил Моцарта от неожиданности ахнуть и встрепенуться, сердце подорвалось от страха. Голос итальянца заставлял присмиреть, соглашаясь на его условия, но оставаясь в повозке. Он не смог бы сейчас выйти не только из-за скорости повозки, несущейся по одной из главных улиц. Сальери был прав, как и раньше, Вольфганг не хотел никуда уходить. Но и в мрачный дом мрачного жнеца он тоже не имел желания возвращаться. Однако понимал, что с одним придется смириться. Оказавшись так близко к смуглому лицу, которое даже в Праге преследовало юного композитора, и, перестав испытывать откровенный страх, Амадей кинул быстрый, совсем легкий взгляд на его черты и поморщился, вздрагивая от холода, сковавшего душу, и холода, рвущегося из открытой дверцы и пробирающего до костей. Моцарт коротко кивнул и подался назад, заставляя смуглые руки отпустить ворот. Загнанный, он сидел в молчании и с поддельным интересом наблюдал за прохожими и мелькающими домами. Экипаж остановился в назначенном месте. Схватив мальчишку за запястье, итальянец потащил покорного гения за собой к особняку. Слишком покорного. Возможно, музыкант немного перегнул палку с угрозами, заставив юношу закрыться в себе. Дверь открыла служанка. Заметив Моцарта, она приветливо улыбнулась, забирая у мужчин верхнюю одежду. Когда девушка удалилась, внутри Антонио что-то очень сладко заныло. Как тогда, в ту ночь, что они провели в самом далеком крыле дома. Клетка опять захлопнулась. - Не переживайте, мсье Вольфганг, - Сальери заметил в глазах мальчишки легкий испуг. Вероятно, тот тоже вспомнил ту ночь. - В ту комнату я вас не поведу. Мы мирно выпьем чаю в гостиной, поговорим о том, о чем нам надо с вами поговорить, и так же мирно разойдемся. Нельзя было сказать, что слова придворного композитора успокоили Моцарта, они лишь придали уверенности, что обычным деловым разговором в этот день не обойдется. Сейчас обитель итальянца не казалась мрачной и устрашающей, ведь за окнами светило яркое зимнее солнце, прорывающееся через тонкую ткань занавесок, обшитых мелким кружевом. Но Вольфганг знал, что с наступлением вечера эти кружевные куски ткани отбрасывают на стены замысловатую тень от лунного света, и тогда этот дом превращается в длинный лабиринт, в глубинах которого ходит жуткий зверь. Однако композитор надеялся, что покинет дом до его превращения в пожирающего входящих гостей зверя. - О чем вам необходимо со мной поговорить? – потирая запястье, которое смуглая рука несколько минут назад сдавливала без всякой нежности и заботы, с любопытством поинтересовался гений. Он внимательно осмотрел комнату и, не найдя в ней признаков женского присутствия, пришел к выводу, что Терезия с детьми уехала. Вольфганг нахмурился, чувствуя, что к нему в голову пробираются неправильные мысли. Он подошел к клавесину и провел тонким пальцем по крышке. Сереющей пыли не было, значит, Сальери, в отличие от Моцарта, в эти месяцы посещало вдохновение. Композитор же был настолько не в духе, что его клавесин, перевезенный из старой квартиры, прятался в куче ненужной бумаги и старой одежды, лишь иногда он доставал скрипку, чтобы утопить дом в жалобных стонах этого инструмента. Скрипка Вольфганга больше не смеялась, что в конечном итоге начало волновать даже Констанцию. - У меня есть к вам пара вопросов, - итальянец жестом пригласил юношу сесть в кресло. Принесли чай. Дорогой фарфор приятно звякнул о крышку кофейного столика. Это был тот самый сервиз, в котором теперь не хватает одной чашки. Австриец подался вперед, беря хрупкий сосуд с согревающим напитком. Сальери же к своей чашке не прикоснулся. Его сейчас занимало совершенно другое. Смотря на худую фигуру в кресле, итальянец с сожалением понял, что не может отвести от неё взгляд. За все эти месяцы мужчина не раз вспоминал эти острые притягательные черты. Взгляд скользнул по бледным пальцам, небрежно держащим чашку, затем по плечу, задержался на шее. Белая, без единого следа, но по привычке спрятанная в высокий воротник рубашки. Темные глаза опустились ниже, рассматривая незамысловатый узор на жилетке, три блестящие пуговицы. Напряжение повисло в комнате, готовое в любой момент рухнуть на ее обитателей. Капельмейстер изучал австрийца с видом хищного зверя, который наблюдает за своей жертвой, готовый в любой момент на нее накинуться и перегрызть шею. Моцарт с трудом сделал несколько обжигающих язык глотков горького чая и понял, что больше не может пить эту мутную жидкость. Пристальный взгляд темных глаз заставлял душу выворачиваться наизнанку, позволяя себя читать, как раскрытую книгу. Вольфганга это пугало и настораживало. Ему было неудобно сидеть напротив Сальери и чувствовать себя препарируемой мышью. Наблюдая за скользящим липким взглядом итальянца, музыкант молча ждал вопросов до того момента, когда Сальери позволил себе слишком откровенный взгляд. Руки Моцарта дернулись от волнения, и чашка выскользнула из влажных пальцев. - Черт бы вас побрал, не смотрите же на меня так, - голос заметно дрожал. Фарфор вновь со звоном раскололся, а чай выплеснулся под ноги Вольфганга. Чувствуя, как гудит в висках кровь, он опустился на корточки и принялся собирать осколки, которые, как льдинки плавают в грязной луже, плавали в разлитом напитке, куда тут же капнула алая капля. Амадей тихо выругался, машинально засовывая поврежденный палец в рот и посасывая его, чтобы избавиться от вытекающих капель крови. Сальери передернуло. Все происходило слишком медленно, будто специально заставляя мужчину запомнить каждое движение этих губ, отпечатать эту картину у себя в голове, а затем с мучительной болью и истомой прокручивать раз за разом произошедшее, изводить себя до дрожи в пальцах. Невероятное желание воссоединить близость с мальчишкой прямо в гостиной на полу овладело итальянцем. Согнувшаяся фигура, тонкие пальцы, собирающие мёртвый фарфор - все это вызывающе звало к себе, дразнило, притягивало. Моцарт находился совсем рядом. - Я могу посмотреть, что у вас с пальцем? Сальери, как и в большинстве случаев, даже не подумал дождаться ответа гения, хотевшего именно в этот раз возразить. Капельмейстер протянул руку юноше и, взяв того за запястье, потянул на себя. Молодой человек был вынужден подползти ближе к итальянцу, чтобы тот мог разглядеть небольшой порез с ровными краями. Собранные осколки были в кучке оставлены на полу. Вольфганг недовольно хмурился. - Все в порядке. Я чуть ли не каждый день бью чашки, поэтому… - он не смог договорить, ведь голос сорвался на шепот, а потом и вовсе исчез, будто испугался вида этой картины, доводящей до дрожи мысли и тело. Моцарт дернулся, пытаясь высвободить руку и вновь убрать выступившую кровь. Он дернулся, чтобы выкинуть из фантазий отпечатавшуюся клеймом в памяти сцену со склонившимся над поврежденным пальцем Сальери. - Не делайте этого, прошу, не сводите снова меня с ума, - Вольфганг говорил, кажется, даже жалобно и очень тихо, чтобы не услышали слуги, которые непременно стоят за дверью, одолеваемые желанием получить материал для новых сплетен. Вот только того, что сейчас может сделать австриец, сорвавшись после долгих месяцев томления, не могли ожидать даже они. И эта пища им обязательно должна была понравиться. Но пока мужчины держались, и оба, наверное, прикладывали к этому все свои силы. Сальери посмотрел на австрийца, лицо которого раскраснелось то ли от самой ситуации, то ли от того, что в комнате стало невероятно жарко. Итальянец чувствовал, как мальчишка фантомом пытается броситься к нему, не позволяя сделать это своему телу. Музыкант знал, что их сейчас могут подслушивать, знал, что Моцарт панически боится стать героем каких-нибудь нелепых слухов, которые разлетаются по столице слишком быстро. Но сама ситуация была слишком неправильной и невероятно пленительной, что не могло не забавлять итальянца. Сердце со всей силы ударилось о ребра, когда Сальери все же позволил себе прикоснуться губами к тонкой царапине на пальце юноши. Сжав запястье сильнее, не давая Вольфгангу вырвать руку, итальянец кончиком языка дотронулся до раны. Вкус чужой крови рванул к чертям все нити разума, что сдерживали давние чувства, такие мучительные, но в то же время приторно сладкие. Светлые глаза закатились за закрывающиеся веки, которые вдруг стали слишком тяжелыми, Моцарт шумно выдохнул, чувствуя, как дрожь пробирает все тело, исходя от пораненного пальца. Воздух снова спотыкался в горле, но теперь не от чьих-то пальцев, а от чужого дыхания, обжигающего полупрозрачную кожу тонких пальцев. Ни одной мысли в голове – лишь кипящая кровь, переливающаяся через края вен и артерий и топящая в себе все, что Вольфганг столь отчаянно пытался сдерживать. Он задыхался, захлебывался, тонул, умирал вновь. Голова обессилено упала на грудь, содрогающуюся в жалких попытках втянуть воздух и погнать спасительный кислород по уходящему в пучину страстного желания телу. Свободная рука легла на колено Сальери в попытке оттолкнуться и высвободить Моцарта из дьявольской хватки, но пальцы лишь непроизвольно сжались в кулак, сминая ткань чужих кюлот. Толчок был слишком слабым, не способным даже немного помочь Вольфгангу отстраниться. Он стоял на коленях перед итальянцем побежденный и нервно содрогающийся, как маленький мальчишка, ожидающий чего-то страшного. Эта, казалось бы, безобидная близость разрывала остатки сознания, поднимая сердце к горлу, заставляя его бешено колотиться, рвать сухожилия и кожу. Соленый вкус опьянял сознание, молил продолжить эту пытку. Но пытал Сальери совсем не Моцарта. Это странное наслаждение от этой адской истомы где-то ниже, эта ноющая боль под ребрами - все это сводило итальянца с ума, заставляя его медлить. Больше Вольфганг не мог этого терпеть, он возненавидел всем сердцем месяцы, проведенные в Праге, сантиметры, делящие сейчас комнату на две части, необходимость сопротивляться так глупо и безрезультатно. Бледная рука скользнула по темноте кюлот и жилета, запуталась в жабо на груди, медленно погладила кожу крепкой шеи и коснулась подбородка, покрытого колючей щетиной. С трудом Моцарту удалось отвлечь Сальери, заставить его черные, затуманенные дымкой глаза взглянуть в светлые напротив. Тело снова свело от того, что Амадей увидел в плескающейся глубине, уходящей куда-то в странную, непонятную душу. Удовольствие от своей участи. Поглощающее все остальные чувства удовольствие, какое австриец испытывал сам столь часто. Гений не выдержал, он рванул к темным губам, которые долгое время занимали мысли и заставляли сердце разбиваться о ребра, обливаясь бурой кровью грешника. Но прикосновение было легким, почти неощутимым, будто Моцарт боялся вновь увидеть спину в темном, чуть смятом камзоле. В каждом движении и каждом коротком вздохе сквозил один единственный вопрос. «Почему вы тогда это сказали?» Раньше Вольфганг думал, что понимает решение Сальери, но сейчас он не был столь уверен, ведь видел отблески чего-то нестерпимого. Прикосновение до боли знакомых губ ударило по вискам, дурманя разум и возрождая то самое, едва живое чувство где-то под рёбрами. Но поцелуй был слишком отстраненным, словно между музыкантами была тонкая корка стекла, не позволявшая двум слишком нуждающимся друг в друге душам соединиться. Моцарт медлил, его явно что-то тяготило. Забыть к чертям все и продолжить, сдаться перед собственным телом, перед разумом, перед воющими в груди чувствами. Это ведь так легко: преодолеть эти миллиметры между ними, сплести пальцы, губы, мысли. Но Сальери продолжал сидеть на месте. Неведомая сила держала его, вдавливала в кресло, сжимала горло, не подпуская к мальчишке. Итальянец чувствовал этот поводок совести на своей глотке, который держал его, лишая возможности обнять желанное тело. - Простите меня, - слова, которые Сальери должен был сказать ещё в тот холодный вечер на кладбище. Вольфганг поймал слова, встречая их широко раскрытыми от удивления глазами. Сказать, что он не злился, не изнывал; что нет того, за что стоило просить прощения. Упасть в темный океан, который породила солнечная Италия, забыться, снова сливаться в единое целое, собрать сердце по кусочкам и заставить его биться в такт сердцу Сальери. Сделать все это так просто, так легко вновь безрассудно довериться убивающему тебя человеку. Но Моцарт слишком долго жил в сомнениях, обматывая ими шею и привязывая эту петлю к маленькому крюку на потолке, а сейчас соскользнул со стула и сорвался вниз. Глотку сдавила тугая веревка, пилящая тонкую кожу, тело задергалось в конвульсиях, встречающих смерть. Вольфганг отстранился, увеличивая расстояние. Его лоб разъедали глубокие морщины, как у уставшего старика. Итальянец извинялся за то, что заставил верить, будто все может получиться, будто их души могут петь под одну музыку. Он испытывал вину за то, что вновь дал эту ложную надежду. Такая мысль убивала композитора, оставляла на теле колотые раны, глубокие, с рваными краями, которые очень медленно заживают. Придворный композитор посмотрел на отстранившегося от него мальчишку. Глаза того горели странным огнем. Раскрытая книга, которую с такой легкостью читал Сальери, захлопнулась. За пару секунд австриец стал совершенно чужим человеком. Человеком, который ворвался в жизнь музыканта, порвал её, как ненужный нотный листок. Капельмейстер сглотнул застрявший в глотке комок чувств к этому юноше. Кровь закипела, неся по жилам воспоминания, пробуждая то, что душили ослепительно чистые чувства, отравляющие чёрное сердце композитора. И все сразу встало на свои места. Этот человек, стоявший перед ним, пробудил спящую под горячим сердцем ненависть, досаду от всего происходящего. Их отношения сделали круг, возвращаясь к начальной точке. - Простите меня, мсье Вольфганг, - повторил Сальери, вставая с кресла и подходя к испуганному юноше. - Простите за то, что я ненавижу вас. Всем своим чертовым сердцем ненавижу. За все ненавижу. Взмах тонкой ладони рассек накопившийся между ними воздух. Щека Вольфганга была холоднее снега за окном, холоднее тех могил, что слишком сблизили их. Худые пальцы музыканта слегка заныли от удара. Разминая болевшую часть ладони, Сальери посмотрел на Моцарта. Он хотел, чтобы его ненавидели. До боли, до хруста в костях, до истерики, сковывающей беззащитные ребра. В ушах стоял заглушающий все вокруг звон, но причиной ему была вовсе не пощечина, что больно рассекла холод щеки, а звуки имени, снова произнесенные этим голосом. Одно единственное слово могло заставить ноги подкоситься, а руки судорожно схватиться за спинку кресла в попытке удержаться. Моцарт смотрел на пол, по которому был расплескан, а затем растоптан чай, он не мог поднять голову, оторваться от лицезрения своих худощавых, слабых ног, стоящих в центре лужи. Один взгляд на смуглое лицо, переполненное ненавистью, которая срывалась в воздух и долетала до композитора в виде огромного душащего шара, мог приравниваться к смерти, поэтому Вольфганг опустил голову и глаза, собираясь с мыслями и вновь загоняя чувства глубже в руины своей сожженной души. Моцарт медленно отвернулся. Ему не было страшно поворачиваться к Сальери спиной, ведь один нож уже был загнан меж лопатками. Смысла пронзать искривленную спину еще одним куском металла не было. На дрожащих ногах Вольфганг подошел к окну, у которого еще оставался воздух. Он приложил ладонь сначала к ледяному стеклу, смотря, как оно запотевает, а затем к своей горящей от обиды и боли щеке. Молодой человек, наконец, смог вздохнуть, расправляя сжавшиеся в ком легкие. - Полагаю, у вас ко мне больше не осталось вопросов, герр Сальери, - он не поворачивался, распрямляя спину и поднимая голову, выравнивая голос. – Тогда, позвольте мне откланяться. Я был рад нашей встрече, но сейчас не очень хорошо себя чувствую. Моцарт говорил достаточно громко и твердо, чтобы за дверью его можно было услышать. Послышалось торопливое перешептывание и шорох – по ту сторону люди начали расходиться по своим постам. Возможно, их уши уловили звонкий звук удара, от которого Вольфгангу хотелось рухнуть на пол и как в детстве разрыдаться, склоняясь над больным местом. Над разрезанным пополам сердцем. - Вы никуда не пойдете, - грозный голос итальянца заставил вздрогнуть все естество юноши. - Я вас никуда не отпускал. Гнев бурлил в крови, несся с невероятной скоростью к голове, впитывался в мозг. Сальери смотрел на человека напротив и ненавидел себя за те чувства, которые тот поселил в его душе. Поселил намеренно, нагло, впихнул их в его душу, расковырял внутренности. Между мужчинами всего лишь пара шагов, которые больше не казались пропастью. Преодолеть это расстояние оказалось слишком легко. Так же легко оказалось схватить гения за волосы на затылке и силой ударить об замершее стекло. Разбить голову тоже оказалось легко. Моцарт взвизгнул, как загнанное на убой животное, которое уже видит в руках хозяина топор, что в скором времени сможет отсечь жизнь от тела. Правый глаз тут же застелила собственная кровь, которая широкой горячей струей стекала по лбу и остывала на щеке. Сквозь эту буреющую пелену невозможно было разглядеть ничего, кроме темного силуэта, отражающегося в стекле, руки которого с небывалым ожесточением впивались в глотку. Снова. Вольфганг оседал, с трудом удерживая себя в сознании, ограждая от себя подступающую темноту. Когда наружу начал рваться стон бессилия перед забирающим сознанием ударом, горячая ладонь легла на рот, затыкая его. Моцарт тут же попытался вгрызться зубами в чужую кожу, но тогда рука лишь сильнее сдавила лицо. Скулы свело. Вольфганг тихо всхлипывал, вырываясь и дергаясь, пока это все еще было в его силах. Волосы прилипали ко лбу, вызывая мерзкое ощущение беспомощности, ресницы слипались, ослепляя. Страх окутывал Моцарта, как кокон окутывает бабочку, очень надежно, крепко и без единого просвета. Дрожащее тело под сильными руками постепенно начинало уставать под натиском. Бешеное сердцебиение жертвы било по телу, мужчина ясно ощущал этот животный страх, что наполнял австрийца, так беспомощно, тихо, без слов, молящего о помиловании. Сальери на секунду замер, разжал пальцы, разворачивая Вольфганга к себе, давая возможность мальчишке вдохнуть горячего воздуха, что застрял между ними. В голове в панике метались мысли, вопросы, все смешалось, превратилось в хаос, сбивая итальянца с толку. Постепенно до него начало доходить, что сейчас происходит. Гнев открывал музыканту глаза, тыкал итальянца носом во все происходящее, указывал на кровь, что жгла смуглые пальцы. Кровь человека, которого он, Сальери... Мужчина замер. "Которого" - что? На него смотрели залитые кровью глаза, испуганные, убитые морально и почти физически, молящие перестать, закончить этот ад. Итальянец убрал с лица Моцарта руку. Прижатый к холодному стеклу мальчишка не кричал. Не звал на помощь, не молил о пощаде. Бледные от страха губы дрожали, светлые глаза застилала прозрачная пелена, собиралась в уголках глаз и скатывалась вниз по щекам. Сальери смотрел на окровавленное лицо юноши, внимательно, не пропуская ни единой черты. Смотрел в лицо, которое все это время преследовало его во снах, лицо, которое он надеялся увидеть в каждом прохожем. Тонкие смуглые пальцы провели по мокрой щеке, старательно собирая всю соленую влагу, смешанную с кровью. Моцарта поражало то, как быстро в Сальери менялся гнев на милость, как тот мог секунду назад ненавидеть австрийца больше, чем кого-либо еще, и как после каких-то неведомых изменений в его глазах появлялось, кажется, неподдельное удивление своим действиям и даже страх. Будто в итальянце жили два Сальери, родившихся в один день и неразделимых с того момента, эти мужчины сражались за право управлять Антонио, и оба ненавидели Вольфганга, но очень разной ненавистью. Однако еще больше композитор удивлялся тому, как быстро он сам прощает эти побои, как забывает обо всех словах, сказанных, чтобы сильнее задеть, разодрать его сердце, ради того, чтобы вновь получить мимолетные прикосновения смуглых рук. Вновь воздух показался молодому композитору самым драгоценным подарком, самым сладким нектаром и дурманящим вином. Он с жадностью глотал кислород, не в силах им насытиться, и пытался проморгаться, чтобы исчезла эта мутная пелена. Горячие пальцы коснулись холодной щеки, а Моцарт неожиданно для себя поддался им, но не дергался, а лишь льнул навстречу. Голова, кажется, действительно раскололась, ибо ее вот уже несколько минут не отпускал странный шум. Комната плыла и кружилась. Лишь рука, сжимающая горло, удерживала от падения. Мальчишка в руках музыканта медленно терял сознание. Подхватив свободной рукой худое тело за талию, итальянец прижал Вольфганга к себе, не давая тому упасть. Замок из пальцев на шее раскрылся, освобождая посиневшую кожу. Моцарт тяжело дышал, хватая ртом воздух. Сальери прижимал к себе его тело, как можно ближе, чтобы между ними не было даже миллиметрового расстояния. Смуглые руки потащили худое тело к дивану. Пальцы беспорядочно прощупывали пульс, надеясь, что ничего плохого в итоге не произойдет. Мальчишка рассеяно смотрел на мужчину, что укладывал его на софу. Взгляд юноши не фокусировался, смотрел куда-то сквозь итальянца. Бледные губы что-то монотонно повторяли, беззвучно, едва шевелясь. Гений провалился в уютную мягкость дивана, утопая в его перине, как в мягких облаках. Горло сдавливала нехватка воздуха, но Моцарт не отчаивался, продолжал вдавливать в себя кислород. Голова гудела, и этот звук скоро затмил остальные. Комната погрузилась в тяжелый непроницаемый туман. Вольфганг упал в темноту, порой озаряемую яркими вспышками, слепящими глаза. Здесь было душно и вязко, тело сковала тягучая, липкая жидкость, снова мешающая дышать. Озноб страха пробил организм. Голова стала слишком тяжелой, поэтому музыкант снова рухнул в затуманенную комнату. Выпрямившись, Сальери прошел к двери гостиной и, отворив ее, подозвал слугу. Обменявшись с тем несколькими словами, он закрыл дверь и взглянул на австрийца. Тот лежал на софе словно кукла. Кожа, бледность которой разбавляла лишь красная сетка крови, едва уловимое дыхание, тонкие пальцы. В этот страшный момент Моцарт был мертвецки прекрасен. Сальери неожиданно понял, почему его каждый раз тянуло сделать этому мальчишке больно. Боль была ему к лицу. Именно в эти моменты Амадей был для него по-настоящему желанным. В дверь постучали. Слуга протянул итальянцу медный таз, наполненный водой, и полотенце. Заглянув в бар, итальянец достал бутылку коньяка и ударом об стол снес ей горлышко. Закрыв на щеколду дверь, чтобы никто из назойливых слуг неожиданно не вошел, итальянец смочил руки в коньяке, затем осмотрел рану австрийца, осторожно, чтобы не причинить ему еще большей боли. Мальчишка, вероятно, уже потерял сознание, либо находился на грани, потому что реакции на прикосновения обжигающего напитка к разбитой коже не последовало. Резкая боль и острый запах дорогого алкоголя выдернули тело из легкого умиротворения, но Моцарт не мог даже пошевелиться, и через несколько секунд его светлые глаза вновь закатились во тьму. Эта вязкая ночь вокруг была похожа на глаза итальянца, столь же неизведанная и пугающая, но притягательная и не дающая возможности отступить хоть на шаг, чтобы из нее выбраться. Вольфганг вытянул тонкую руку, удивляясь тому, насколько она бледная, совсем, как полная луна в воспоминаниях, он хотел ухватить пустоту, шел, бежал за ней, сбивая дыхание до боли под ребрами и в животе. Кажется, он гонялся за ускользающей темнотой несколько часов или дней, не желая сдаваться. Уставшие ноги подкосились, и Моцарт рухнул в холодную воду, которая заставляла дрожать. Вода окутала страхом, вдавливая в темноту, к которой он так стремился до этого. Зачем, Амадей, зачем ты это делаешь? Тьма смыкалась, сжимала в душащих объятиях свою любимую жертву. Композитора вдруг больно кольнул этот вопрос, заставляя выпасть в комнату, стены которой были все так же пропитаны туманом. - Сальери? – собственный голос оглушил, но он был не громче мышиного писка. - Сальери, я, кажется, люблю вас. Слова, произнесенные мальчишкой, были слишком неразборчивы. Итальянец наклонился ближе, чтобы расслышать лучше, но Вольфганг молчал. Бездыханное тело бросило в жар, оно просило больше влаги, чем его могло дать мокрое полотенце. В комнате было нестерпимо душно, но Сальери решил не открывать окна, чтобы не сделать Моцарту хуже. Амадей чувствовал, как по лбу скатываются капли пота, охлаждающие горящие виски. На него снова наступала темнота, которая заботливо укутывала тело и манила намного сильнее, чем холодная комната по ту сторону. Под ноги падали нотные листы, испещрённые мелкими знаками, крестиками и кляксами. Вольфганг с интересом поднял один, вглядываясь в записи и слыша, как играет музыка, музыка Сальери. Моцарт любил этот концерт для фортепьяно с оркестром и часто наигрывал его себе то в уме, то на клавесине или скрипке. А сейчас он чувствовал бумагу, хранящую первые черновики этого произведения, в руках, и для него это было нечто особенное, нечто важное и даже интимное. Ноты срывались с листа и, перескакивая друг через друга, складывались в высокую фигуру. Ее белоснежная рубашка резко контрастировала с темным камзолом и чернотой вокруг, она слепила глаза, заставляя чуть прикрыть их. Уничтожив расстояние несколькими шагами, Вольфганг откинул в сторону черновики и схватился за рубашку, выдергивая ее хозяина из мрачного камзола. Сейчас Моцарту казалось, что он знает об итальянце все, он действительно узнал здесь очень многое. Но густота вокруг начала рассеиваться, а вместе с ней и все, что она принесла. Музыкант вернулся к непониманию чужой души и своего сердца. С трудом раскрыв глаза и повернув голову, чтобы можно было понять, где он находится, Вольфганг обнаружил перед собой бутылку коньяка, запахом которого был пропитан весь его бред. Неплохо для пробуждения с адской головной болью, от которой желание умереть скачет до отметки «непреодолимо». Издав тихий стон, Моцарт попробовал приподняться, но тут же рухнул обратно на полотенце, пропитанное влагой. Когда мальчишка подал первые признаки жизни, Сальери поспешил встать с софы, чтобы не испугать его. Тот мог неверно отреагировать на темную фигуру, находящуюся рядом. - Как вы себя чувствуете? - Антонио не узнал свой голос, подавленный, растоптанный произошедшим, убитый. Словно не Моцарт все эти часы провел без сознания, а он сам. Вольфганг поморщился от громкого голоса, который он не ожидал сейчас услышать вообще. Почему-то казалось, что все это время он пробыл здесь в одиночестве, что Сальери оставил тело, которое покалечил, умирать. В комнате застыл запах дорогого алкоголя, дурманив мозг, сжимая своей сладостью легкие. Итальянец все это время держался, чтобы не выпить залпом этот горячий напиток, не отдаться в руки пьяному чудовищу, которое бродило рядом, сводя с ума. Несмотря на то, что мужчина не выпил ни капли, витающий аромат крепкого алкоголя все равно смог хоть немного, но ударить в голову. Не дожидаясь ответа на свой вопрос, итальянец наклонился к юноше, который не отрываясь смотрел на него из-под полуопущенных посиневших от боли и усталости век. Коснувшись своим лбом горячего лба юноши, итальянец закрыл глаза, молясь, чтобы тот не впал в панику от такой неожиданной близости. Это ненавязчивое прикосновение принесло больше успокоения, чем последующие слова. Композитор улыбнулся, надеясь, что это выражение лица не выглядит сейчас измученным, а придает убедительности словам Моцарта: - Все хорошо, не волнуйтесь. Он взглянул в лицо, которое было сейчас достаточно близко, чтобы рассматривать каждую морщинку или неровный изгиб. Но вместо этого в глаза бросилась мертвецкая бледность, несвойственная смуглому ребенку солнца. Вольфганг нахмурился, вглядываясь в острые черты. Вновь началась эта бесконечно долгая игра. - Надеюсь, вы тоже в порядке, но мне сейчас так не кажется. Моцарт был прав. Сальери был не в состоянии сейчас скрыть свое состояние от него. Просидев рядом почти всю ночь, мужчина выбился из сил, пытаясь хоть что-то сделать для этого человека, хотя бы попытаться загладить свою вину перед ним. Итальянец давал сам себе клятвы, что больше никогда так не поступит, что исчезнет из жизни мальчишки, переступит через себя, но сделает все, чтобы больше подобное не повторилось. Он хотел разорвать этот порочный круг, который все сильней и сильней сужался между ними, хотел выйти из него живым, не навредив при этом австрийцу. Но это было невозможно. При любом раскладе кому-то из них будет очень плохо. Горячее, еле заметное дыхание обожгло ледяную кожу музыканта, заставляя того открыть глаза, отстраниться от юноши. - Я отвезу вас домой, мсье, - Сальери всеми силами пытался придать своему голосу спокойствия, чтобы Моцарт не заподозрил ничего лишнего. Короткий кивок, говорящий о чем угодно, но не о желании ехать домой, однако соглашающийся, что Моцарту пора. Пора куда? В дом, где жена, не спавшая всю ночь и ждавшая мужа, увидит его еле держащимся на ногах, почувствует запах алкоголя, обнаружит только начавшую заживать рану. Что она подумает? Что Вольфганг вместо того, чтобы ехать к императору, свернул на извилистую дорогу к таверне, где напился, нарвался на драку и проспал практически до рассвета. Какова будет реакция Констанции, Моцарту даже гадать не надо было, он по собственному опыту знал, что «ангел» рассвирепеет до пятен на щеках, что будет бить мужа по лицу и проклинать его. Не прошло и полугода, как они сыграли свадьбу, но жизнь обоих превратилась в каторгу уже через несколько недель после этого знаменательного события. Все только потому, что жить с нелюбимым человеком лучше, чем сидеть на привязи. Амадей шумно выдохнул, ловя Сальери за рукав и заставляя того двигаться чуть медленнее, говорить чуть тише, а лучше задержаться здесь еще на несколько секунд. - Поцелуйте меня, Сальери, - тихие слова Моцарта показались неправдоподобными и чужими даже ему самому, ведь они рвались из груди, не проходя через мозг, не подвергаясь обработке здравым смыслом. Чтобы добраться до дома и выдержать натиск Констанц, ему нужно было то, ради чего жить. И пусть это будет обманом, желанной сказкой, но будет. Вольфганг настойчивее сжал темную ткань и постарался поймать взгляд темных глаз, которые что-то утаивали в себе. Нужна была только одна фраза, чтобы все обещания Сальери самому себе разбились вдребезги. Но где-то на самом дне своей истерзанной души итальянец ждал этих слов, аморальность и желание бастовали против здравого смысла, против этого чудовищного решения, которое принял мужчина несколькими минутами раннее. Полуоткрытые бледные губы Вольфганга манили музыканта. Вновь почувствовать этот горький вкус поражения перед этим убийственным чувством, которое итальянец до сих пор так безжалостно отталкивал от себя. И вновь эти до боли, до дрожи в пальцах, до разорванной грудной клетки бешеным сердцем, губы. Итальянец старался коснуться их как можно более отстраненно, сжать в комок все чувства, которые вот-вот должны были вырваться наружу. Сальери хотелось прикоснуться к мокрой щеке, охладить жар юноши, хотелось прильнуть к худой шее, хотелось позволить себе больше, хотелось послать к чертям свой разум, который слишком крепко сейчас его связывал. Моцарт чувствовал, как по телу разливается тепло, не жар, сжигающий на своем пути каждую клеточку организма, заставляя дымиться от напряжения и желания, не жар, пытающийся спасти жизнь, а такое нужное, уже почти родное тепло чужих губ. Прикосновение было таким сухим, что сердце рвалось на части, хотелось углубить его, подарить себе частичку наслаждения и забвения в пылких поцелуях, но Вольфганг не мог себе этого позволить. Он чувствовал, что сознание еще очень хрупкое, как те чашки из фарфорового сервиза Сальери, он не вполне мог поверить, что это не часть бреда в жару, он не мог выкинуть из головы это холодное «за все ненавижу». И все-таки это легкое касание было прекрасным, дарящим новое дыхание, желание продолжать сражение с судьбой. «Я стану для вас всем, Сальери, и тогда вы не сможете меня ненавидеть, у вас не останется выбора», - твердил очень упрямый Моцарт самому себе. Через несколько слишком коротких секунд молодой композитор позволил итальянцу отстраниться, отпуская рукав камзола. Он медленно поднялся, чувствуя, как кровь хлынула к голове и с плеском бьющихся о скалы волн ударилась об череп. Голова пошла кругом, но это никогда бы не смогло остановить Вольфганга, который теперь уже стоял на ногах, заметно покачивался и поправлял рубашку, которая была безнадежно смятой и залитой кровью. Красные вкрапления красиво смотрелись на белом материале, но так считал, вероятно, только Моцарт, а Констанция от этой мысли вряд ли была бы довольна. - Спасибо вам, - наконец заговорил музыкант, смотря на носки своих туфель. – Что не оставили меня одного, ведь я бы, вероятнее всего, сошел с ума, проснувшись в одиночестве после всего, что… Моцарт запнулся и покраснел, как мальчишка. Он ведь сказал это тогда. Сказал и… Вольфганг бросил взгляд на итальянца, который, кажется, не понимал, о чем речь. И он ничего не услышал. Юноша облегченно выдохнул. Сальери протянул австрийцу руку, позволяя тому опереться на него, ибо идти нормально мальчишка сейчас не мог. Доведя шатающегося юношу до входной двери, итальянец бережно накинул на него теплый камзол, сильней прижав к себе. Кучер ждал у ворот. На этом все. Короткое прощание, пара фраз, которые не давали надежду на скорую встречу, и морозный воздух ночи, безжалостно толкающий вперед, дальше от дома, в котором происходило то, о чем никогда не узнает ни единая живая душа. Сальери не хотел возвращаться обратно, не хотел заходить в гостиную, пропитанную болью и отчаянием двух увядающих душ, не хотел прикасаться к полотенцу, хранящему тепло Моцарта, не хотел все вспоминать. Но у него не было выбора. В доме Амадея встретил ожидаемый скандал, но Констанция быстро усмирилась, увидев, в каком состоянии был ее муж. Убитый духовно и находящийся на грани смерти физически, он не был готов выслушивать что-либо, а женщина не стала ничего спрашивать – догадалась обо всем сама, и пусть ее догадки не были правильными, Моцарту так было в разы легче. На следующий день их дом посетил знакомый Веберам врач, который сказал, что травмы несерьезные, и через несколько дней молодой человек сможет снова бегать и сочинять прекрасные оперы. Но Вольфганг не смог, ведь через пару дней ему пришло письмо. Он так надеялся его получить, что ни за что бы не подумал, что злосчастная бумажка будет тут же разорвана на мелкие кусочки, которые кинут в лицо гениальности. «Уважаемый Вольфганг Моцарт, Ваша кандидатура на место учителя вокала принцессы Вюртембергской Элизабет была отклонена. Со следующего месяца эту роль занимает придворный композитор Антонио Сальери». В течение часа по квартире на Хохе Брюке 437 носился не человек, а взлохмаченное животное, которое ненавидело весь мир, а особенно сильно этого грязного, подлого итальянца, который каждый день забирал у Вольфганга все, а теперь забрал еще и должность. Чувство гнева и злости разъедало, заставляло в порыве бешенства раскидывать нотные листы, ломать перья. Не жалея все еще больной головы, он носился из комнаты в комнату, шугая бедную Констанцию и заставляя ее каждый раз испуганно вздрагивать. Чертов итальянец. Теперь его в этом доме ненавидели даже двери, которыми Моцарт оглушительно громко хлопал, заставляя здание жалобно трястись. Через несколько часов уже изрядно подвыпивший Вольфганг стоял на пороге дома, в который раз за разом обещал себе больше никогда не входить, даже не приближаться к нему. Дверь открыла служанка, испугалась взгляда, призванного сжигать грешников, и побежала за хозяином, на которого Моцарт буквально свалился, когда дверь была снова распахнута. - Лучше просто все-таки задушите меня, - без приветствия выдохнул композитор.