Protege moi

На пороге одного из домов, стоящего на центральной улице Вены и пропитавшегося ее песнями и сладкой музыкой изнутри, стояла молодая женщина. Вид у нее был более чем потрепанный и измотанный, взгляд выражал нервную тревогу и отчаяние, руки беспокойно теребили платье, по которому было видно, что у его хозяйки уже несколько дней не было времени переодеться. Она не хотела здесь находиться, стоять под этой дорогой дверью и дожидаться, пока прислуга позовет хозяина дома. Женщина бы отдала многое ради того, чтобы никогда не смотреть в глаза, которые пугали ее, которые слишком странно влияли на ее мужа. Да, она знала, что слухи, что были оборваны коротким письмом старшего Моцарта, были не безосновательны. Знала, что отстраненный взгляд ее Вольфганга за вечерним чаем принадлежал мыслям об этом мрачном итальянце. Да и сам молодой гений не принадлежал ей, не лежал у ее ног, как у ног музы. Их с мужем связывала не любовь, а взаимная терпимость, легкая забота, дружеская поддержка. Их сердца не сковывала страсть друг к другу, но они старались идти по пути, отведенному Господом, чью волю нельзя было нарушать. За дверью раздались шаги, заставившие Констанцию выпрямить уставшую спину, поднять вымученный взгляд. - Герр Сальери, прошу, выслушайте, - женщина прижала руки к едва трепещущей от изнеможения груди. Этот человек был последней ее надежной. Иронично, ибо именно он убивал многие ее надежды тысячи раз. Итальянец с недоумением смотрел на госпожу Моцарт, которая что-то бессвязно пыталась ему объяснить. Из нечленораздельных высказываний он смог понять только то, что ее мужу сейчас необходима помощь. Нелогично, тем более, мужчина прекрасно понимал, как эта женщина к нему относится. Догадаться было нетрудно - недобрый румянец на бледных щеках выдавал в Констанции раздражение и, возможно, омерзение по отношению к придворному музыканту. Но она упорно пыталась вытащить Сальери из его дома, убеждая того, что сейчас это необходимо. - Антонио, что случилось? - сзади послышался голос Терезии, которая вышла в прихожую на крики госпожи Моцарт. Поприветствовав незваную гостью, супруга внимательно выслушала повторно историю, из которой итальянец опять ничего не понял, затем легонько подтолкнула мужа к выходу: - Давай, собирайся, тебя ждут. Эта странная женская связь, что возникла между госпожой Моцарт и госпожой Сальери была музыканту непонятна. Они обе прекрасно друг друга поняли, даже успели что-то обсудить, посочувствовать друг другу и пожаловаться, пока итальянец медленно собирался, пытаясь понять, что вообще происходит. Далее - минуты в душном экипаже, нелепое молчание, до боли знакомый маршрут к уже ненавистному крыльцу, к двери, которая как всегда не была рада придворному композитору. Констанция буквально тянула итальянца за собой, словно от него зависела жизнь ее мужа, ее будущее, словно Сальери - единственный, кто мог ей сейчас помочь. Абсурд. Входная дверь скрипнула, нехотя впуская музыканта внутрь квартиры, запах которой навсегда остался в памяти итальянца. Хотелось сделать шаг назад, убежать, потому что воспоминания нещадно набросились на разум, сдавили его в своих тисках, заставляя что-то внутри оживать, трепетно отстукивать каждый шаг, что приближал Сальери к человеку, который все никак не мог оставить его и без того не спокойную жизнь. - Нет, нет, останьтесь здесь, пожалуйста. Женщина задержала придворного композитора и исчезла в глубинах потухшего дома, который будто плакал своей темнотой по главе семейства. Камин здесь не топили уже несколько дней, запах свечей и вообще какой-либо жизни выветрился. Констанции приходилось кутать свои худые плечи в шерстяные ткани, чтобы уберечь кожу от холода. Но и она в этом доме в последние несколько дней не появлялась. Его покинули, оставили, и он скучал по жизни, но был не рад гостям, ведь они приносили лишь плохие новости на этой неделе. - Больше недели назад, - женщина едва сдерживала слезы отчаяния, запинаясь и с трудом подбирая слова. - Он явился в ужасном расположении духа, забрал свою старую скрипку, партитуры, перо и, - она запнулась, потупив взгляд. - Ушел. Никаких известий уже больше, чем неделю. Герр Сальери… Потухшие глаза не смотрели с ненавистью или ревностью, как несколько недель назад, они лишь просили помощи у того, кто никак не мог понять, чего от него хотят. Констанция протянула мужчине теплый камзол со сбивчивыми словами: «Стало уже совсем холодно, ему это нужно». В кармане этого камзола пряталось письмо, что было отправлено из Зальцбурга не так давно, и о котором женщина не подозревала. Но в ее посеревших от тревоги руках лежало еще одно, практически такое же, прячущие в себе замысловатые буквы Леопольда. Констанция никак не могла решиться отдать его в чужие руки. - Вы… Вы должны знать, где он, - надежда мелькнула в чертах ее лица. - Он никогда не говорил о вас, но думал постоянно, я знаю об этом. И… - хотелось сказать, что она уже была и у Гайдна, и у ван Свитена, и у Штефани, и что ни один из них не видел Моцарта, но женщина понимала, что Сальери это не волнует. - Пожалуйста, прошу вас, найдите его… и скажите, что я буду ждать его в любом случае. Антонио смял мягкую ткань чужого камзола, который все еще бережно хранил тепло своего хозяина. То, что сказала госпожа Моцарт, его совсем не удивило. За несколько лет тесного общения с Вольфгангом мужчина выучил, что тот имеет дурную привычку куда-нибудь пропадать, разыгрывать трагедию, делать все возможное, чтобы все вокруг переживали за него. Волнения в груди не было, хотя сейчас, по сути, должно биться под ребрами именно оно. Но вместе с сердцем незамысловатый ритм отстукивали раздражение и злость. Чертов мальчишка, почему он умудряется все испортить даже тогда, когда его нет рядом? Простившись с убитой морально супругой Моцарта, итальянец покинул жуткий дом, который он ненавидел всеми фибрами своей души. Сжимая в костлявых пальцах чужой камзол, Сальери рассматривал конверт, что отдала ему Констанция. Слишком аккуратные черные буквы с вызовом смотрели в темные глаза. Почерк очень похож на почерк Вольфганга, но более сдержанный. Надо было быть идиотом, чтобы не понять, от кого это письмо. Леопольд Моцарт. Высокая жуткая фигура, суровый взгляд, массивные плечи. Итальянец никогда не сможет забыть этого жуткого человека, что забрасывал его письмами с угрозами и ненавистью, что желал протолкнуть своего сына в свет. Этот старик готов был идти по головам, уничтожать всех, кто мешает его излюбленному чаду. Сальери криво улыбнулся, осознавая, что он неплохо отомстил Моцарту-старшему за все те письма, что получил от него в молодости. И не только за них. За все отомстил. Прочитав несколько строк одного письма, а затем второго, что было небрежно смято в кармане дешевого камзола, несложно было сделать вывод, кто именно решил запугать придворного композитора, и куда сейчас направился мальчишка. Перед глазами всплыло посеревшее от слез и боли лицо Констанции, что с такой надеждой уговаривала итальянца помочь ей в поисках ее блудного мужа. Вся ситуация была смешной и в то же время печальной. Решение этой непростой ситуации напрашивалось сам собой - ему, Антонио Сальери, сейчас необходимо поехать в это логово Моцартов, где сам Сатана порождает своих детей, схватить за шкирку Вольфганга и под брань и угрозы Леопольда притащить худощавую фигуру обратно под крыло его супруги. Возможно, появлению здравой мысли в патологически больной голове способствовало то, что осколки разбитой бутылки из-под дешевого вина, как иглы подводного чудовища, впивались в живот, разрывая помятую и изрядно испачканную ткань. Хотя, скорее всего, дело было в том, что деньги на напиток, остужающий мозг и пробуждающий жизнь в замерзшем теле, кончились бесповоротно и окончательно. Окончательно и бесповоротно исчерпало себя и горе, которое, казалось бы, было смертельным. Нет, смертельна только сама жизнь, а алкоголь уничтожает все соединения, вместе с ними и неприятные воспоминания, оставляя человека, абсолютно нового, но, увы, не способного расти. Вытряхнуть из мыслей темные глаза, как мусор, чтобы ненужная вещь больше не смущала взор, но сделать для этого дикого итальянца последнюю вещь. Или? Пусть лучше он умрет? Сальери станет лишь словом на страницах летописи. Этот соблазн душил Моцарта сильнее, чем смуглые руки, ведь более беспощадно и непреклонно. Но Вольфганг все же нашел в себе силы отдернуть цепкие пальцы ненависти от своей тонкой шеи и опрометью, чтобы не передумать, броситься в родной город, где его ожидали уже несколько недель, куда его выманивали письмами, в каждой строчке которых жили свойственные всем Моцартам упорство и желание скорейшего исполнения поставленной задачи. «Вы не посмеете тронуть его, отец», - летела желтоватая бумага в Зальцбург, но Амадей уже знал, что Леопольд, держа идеально прямой спину, напишет: «Посмею». Для него не было ничего святого и неприкосновенного, когда речь заходила об одаренном сыне и прекрасной дочери. После смерти Анны Марии смыслом его жизни стали отпрыски, за которых мужчина, буквально, готов был рвать глотки, впиваясь зубами в еще живую плоть. Возможно, это безумие и отчаяние, пришедшее после кончины жены, а быть может, именно эта женщина сдерживала сущность старшего Моцарта долгие годы. «Я вас никогда не смогу простить, никогда не смирюсь, что мой отец – убийца», - кричали кривые буквы Вольфганга, а им отвечали ровные и аккуратные: «Я даже не подумаю просить у тебя прощения, мне не за что извиняться», - что надо было читать, как «неблагодарнейший из сыновей, благодари меня за эту услугу». И несмотря на то что Леопольд оказал очень радушный прием своему чаду, после длительных мирных переговоров на повышенных тонах пообещав более не беспокоить герра Сальери, Моцарт не проводил в отцовском доме более двух часов подряд. Он не мог выдержать натиска, с которым нападают на него осуждающие взгляды с темных портретов на стенах. Эти картины всегда убивали его душу, но теперь… Теперь они смотрели сквозь кожу, видя запретные воспоминания, мысли, фантазии, что угасли не в полной мере. «Ты какой-то растрепанный и помятый», - почти не наигранно обеспокоенный голос. От него душно, тошно, тесно, поэтому Вольфганг срывается с места и бежит. Он стремится туда, где холод могилы, которая принадлежит всем, но не принадлежит никому, остужает. - Мама, помогите мне, - голос впервые так сильно дрожит, выражая всю беспомощность. - Я отрекся от всех, кроме вас. Зальцбург приветствовал музыканта холодно, всем своим видом показывая, что мрачной фигуре нужно сгинуть из этого города. Сальери грызло странное чувство вины перед улицами за то, что он здесь, что он нарушает покой чужого города, бесцеремонно вступает на землю, что подарила Австрии непризнанного гения. Дом Моцарта-старшего был пропитан той же атмосферой, что и дом Вольфганга. Как и в дешевой квартире мальчишки, так и в этом массивном строении итальянцу были не рады. Дверь из черного дерева настойчиво гнала придворного композитора прочь, беззвучно кричала ему, чтобы тот убирался и больше никогда не ступал на чужое крыльцо. Мужчина поежился, сильней натягивая ворот камзола, дабы уберечься от резкого ветра, что господствовал на улицах города. Сальери прекрасно понимал, с кем ему сейчас придется иметь дело. Человек, чье тепло хранили эти темные стены, в своей голове уже давно похоронил итальянца, которого ненавидел всей душой. Вольфганг же был просто ангелом по сравнению со своим отцом, который в открытую желал придворному композитору скорейшей смерти в позоре, в бедности и так далее по списку. В виски ударились последние слова Констанции. Вся ситуация невыносимо раздражала, а желание развернуться и уехать с невероятным упорством рвалось наружу. «Зачем я здесь?» - немой вопрос повис над итальянцем, который уже минут двадцать стоял перед домом, в котором ему не будут рады никогда. Нет, его останавливал отнюдь не страх перед высокой фигурой Моцарта-старшего. Его останавливало то, что ему опять придется идти на контакт с Вольфгангом, которого мужчина так старательно по частям выбрасывал из своей головы, замученной от постоянных болей и бессонниц. Тихий стук в дверь, оторвал Леопольда от работы над партитурами, заставив вернуться из мира тяжелой церковной музыки в кабинет, где обязательства еще сильнее стискивали виски. Хриплый голос разрешил говорить стоящей за дверью женщине. - Герр, к вам гость. Просит срочно. Спросив у единственной служанки, не возвращался ли Вольфганг, и получив отрицательный ответ, Леопольд был вынужден все же спуститься к незваному гостю. Но, увидев на пороге черные глаза мальчишки, который в прошлом разъедали строгую душу несколько лет, Моцарт не сумел удержать невозмутимое выражение на лице. Губы дернулись, искривившись в гримасе отвращения и презрения. Светлый взгляд поседевших глаз со звоном вонзился в темный, с недоумением пытаясь вытащить из гостя, который не мог не знать, что ему здесь будут не рады, ответ. - С какой целью… - Леопольд подавился уважительным обращением к этому человеку. - Вы здесь? Все это вместо вежливого приветствия, приглашения войти. Слишком безразлично, слишком невозмутимо, слишком холодно. Все эти «слишком» с грохотом бились в седой голове вместе с вопросом: "Зачем?" Ему были не рады. Почему его не выставили с бранью за дверь – Сальери не понимал. Но гневный взгляд, пробирающий до костей, заставил итальянца затаить дыхание. Моцарт-старший был крепким для своих лет, высоким и каким-то слишком жутким. Про таких обычно рассказывают в сказках маленьким детям. Осмотрев негостеприимного хозяина дома, Сальери поправил жабо, затем кивнул, выражая тем самым приветствие. - Я искренне прошу прощения за столь неожиданный визит. Я никак не хотел вас тревожить, но… Придворный композитор осекся, ощущая на себе серый взгляд, от которого еще в молодости все тело бросало в дрожь. Леопольд Моцарт, человек, который заставил итальянца почувствовать себя ничтожеством, который растоптал и без того убитую душу. Вся невозмутимость, которую мужчина старательно выстраивал вокруг себя, разбивалась вдребезги о строгий взгляд, который хотелось забыть. Сжав внутри воспоминания, что молотком ударили по темечку, задушив заволновавшееся сердце, Сальери продолжил, стараясь скрыть в голове нервные нотки: - Констанция Моцарт ищет своего мужа. Мсье Моцарт случайно не у вас? - Он здесь. Вы решили лично забрать его? Что же, интересно, - но ни малейшей искры заинтересованности не вспыхнуло в мертвом взгляде – лишь какая-то необъяснимая, бестолковая тоска. Тоска по прошлому. Наконец Леопольду удалось вернуть спокойствие и угомонить гнусные воспоминания, не дававшие уставшей голове покоя. Прошедшая жизнь с лязгом тупого лезвия вонзалась в потухшее настоящее. Изнеможенно потерев веки костлявыми пальцами, хозяин дома уже безразлично посмотрел на нежданного гостя, будто тот был назойливым продавцом, что набрался наглости посетить дом, из которого его выкинули в прошлый раз. - Однако надеюсь, вы не так глупы, как прежде, и понимаете, что в этом доме вам не рады. Возвращайтесь в Вену. Сальери сглотнул, противясь желанию прогнуться под серым взглядом. - Я был бы рад покинуть этот дом незамедлительно, - голос предательски хрипел, выдавая состояние итальянца. Прошлое ударяло в спину с каждой секундой лишь сильней. - Но я приехал забрать мсье Вольфганга. - Мсье Вольфганга, значит? – хриплый голос ударил итальянца по щеке звонче, чем то могла бы сделать рука. По легкой дрожи старческих пальцев, можно было понять, с каким трудом Леопольд удерживал в себе гнев, смешивающийся с острой болью. Теперь не маленький сын того Леопольда Моцарта, теперь не Вольфганг Моцарт. Теперь мсье Вольфганг. И за это хотелось разорвать глотку, душу, судьбу. Еще раз разорвать. - Вы с первого раза не поняли, герр Сальери? – Австриец понизил голос. – Или решили отомстить? Едкий взгляд ловил слабость итальянца, его нервную реакцию, вновь будто наслаждаясь ею. Но в этот раз все должно было оборваться. - Оставьте моего сына в покое. Проглотить язвительный ответ было сложно. Но сложнее было сдержать боль, что жестоко ковыряла внутри легкие. - Мне повторить еще раз? Я сам был бы рад уехать сейчас. Итальянец выдохнул, собирая по кускам свое самообладание. - Мсье Вольфганга, - издевательский акцент на имени. - Ждет его супруга, которая и попросила меня приехать. Серые глаза убивали, рвали на части слабое тело. Нервы сдавали под натиском чужого голоса. А память... Память издевалась над больным сознанием. Вспоминайте, герр Сальери. Вспоминайте все. - И мне нет смысла мстить, - голос дрогнул. - Не имею такой подлой привычки, в отличие от вас, мсье Моцарт. - Как нагло, герр Сальери. Боюсь, вы изменились не в лучшую сторону – стали лгать себе и мне, – Помедлив несколько секунд, которые вернули в разгоряченную голову разум, Леопольд продолжил. - Впрочем, это не имеет значения. Мой сын никуда не поедет с вами. Итальянец вспыхнул. Краска предательски залила смуглые скулы, а слова Моцарта-старшего ударили по больному. - Мсье Моцарт, я прошу вас, пожалуйста, оставьте свою ненависть ко мне при себе, - Сальери выдохнул. - Или, смею предположить, что тут задета ваша гордость? Скривив губы в легкой улыбке, музыкант сложил руки на груди, с вызовом смотря в серые глаза Леопольда. - Вы так ослеплены своей ненавистью, что даже забыли про правила приличия, и уже добрые полчаса держите гостя на пороге. Если бы это была гордость, Моцарт не открыл бы гостю дверь, не подпустил бы его и близко к дому. Если бы это была гордость, Леопольд не посмотрел бы в сторону итальянца. Если бы это была ненависть, мужчина не потерпел бы такого обращения к себе. Если бы это была ненависть, австриец захлопнул бы дверь перед носом Сальери. Но мальчишка ошибался, несмотря на то что Моцарт искренне желал, чтобы гость в этот раз был прав. - Как вы глупы. Все так же глупы и наивны. Хотелось закончить этот глупый, раздражающий, никому не нужный разговор, хотелось вернуться в свой кабинет, исчезнуть в нем, но разъедающие желание уколоть еще одной фразой, одним словом, одним взглядом этого человека было сильнее Леопольда. Мужчине хотелось снова жить, тогда как эта жизнь уходила за горизонт чужих историй. Настало время старику сдаться. Прекратить гонку за удачей, за успехом, за карьерой, за талантом сына. Хватит. - Да… - впервые за долгие годы Леопольду вдруг стало тяжело говорить, будто связки обрывались под нотами строгого голоса. – Да, вы правы. Ведь именно этого хочет мальчишка. Этого он добивается. Слабости Моцарта. - Карты раскрыты, Сальери, так бейте же. Бейте, что есть силы, - будем квиты. – Голос вдруг оглушительно лопнул в опухшей голове. Итальянец смотрел на мужчину, смотрел и не знал, что ему сейчас делать. Ладони сжимались до боли в кулаки так, что костяшки белели. Сердце яростно рвалось из груди, желая высказать этому человеку, ударить туда, куда бил Леопольд несколько лет назад. Больнее было молчать. Практически невозможно. Сальери ловил чужой взгляд, пытаясь понять, что ему сейчас делать, что Леопольд хочет от него. Итальянец медлил. Он не мог, не хотел, он запутался в своих мыслях. - Только оставьте Вольфганга. Седые глаза вдруг поймали такие же молодые, и старый Моцарт вдруг смиренно умолк. - Мсье Моцарт, я... - но хриплый голос оборвался, когда карие глаза заметили, что Леопольд смотрит куда-то сквозь музыканта. Обернувшись, Сальери похолодел. - Мсье Вольфганг?.. Леопольд смотрел на сына, как на четырехлетнего ребенка, со строгим выражением разъяренного родителя и одновременно с неподдельной жалостью. Сожаление сквозило в этом взгляде, пронизывающем поджавшего хвост Вольфганга. Немой диалог, который был громче всякий ссор. «Это все мои жертвы, мои страдания, а ты смеешься над ними, ты уничтожаешь все разом», - почти дрожащий голос мыслей. Сальери не существует, этого города не существует – лишь павшие на колени перед сыном судьбы любящих родителей. Каждая секунда пытается достучаться, докричаться, разбудить: «Мой голос разрывается в пустоте. Но как я могу молчать, если ты, моя кровь, моя любовь, повторяешь ошибки глупого отца?» Но все это отчаяние разбивалось раз за разом о течение жизни. Мир продолжал неумолимо бежать вперед и все же замыкать круг. Снова дети повторяли ошибки своих отцов, снова девы вкушали запретный фрукт, снова змий ликовал. «Ты будешь винить меня, своего отца, в том, что я не предупредил тебя». Морщинистое лицо исказила боль, которую никто не должен был видеть, даже Вольфганг. У меня нет больше желания с Вами разговаривать. И это взаимно. Поэтому фигура в темном старом, неизменном халате мгновенно скрылась за тяжелой дверью, унеся с собой неподъемную обреченность. «Так я виню своего отца, так твой сын будет винить тебя. Мы – те, кем мы являемся; мы – это наши отцы». Серость теперь не била по глазам, выдавливая из них краску, ведь мрак пропитал все вокруг, наполнил каждую улицу, каждый дом, каждое окно своей тяжестью, утопил в себе всю Австрию, словно черные воды, пожравшие Атлантиду. Взгляд, словно под действием гипноза, упал на темную фигуру, прятавшуюся в густом тумане улицы. До боли знакомая и еще больше ненавистная осанка, тонкий стан, мрачный взгляд, пытающийся прорваться в душу, чтобы копошиться в ней, как насекомое. Въевшийся в мысли взор выделялся даже сейчас в этом круговороте красок тьмы. - Что здесь произошло, черт возьми? – ошарашенный взгляд метался между темной фигурой Сальери и с грохотом захлопнувшейся дверью. - Что вы тут делаете? Почему вы… Моцарт смотрел на итальянца, пытаясь лишить глаза зрения хотя бы на эти секунды. Придворный композитор выдохнул, проходя мимо австрийца, желая скрыться от серых глаз, которые настойчиво требовали ответа на свой вопрос. Мужчине нечего было сказать юноше, он не хотел вновь вспоминать все то, что еще несколько минут назад беспощадно терзало почерневшую за годы душу. Но молчать было больно, практически невозможно. Схватив Моцарта за рукав, Сальери бесцеремонно потащил того к экипажу, желая наконец покинуть этот проклятый город, забыть о его существовании и больше никогда, никогда не связывать свою жизнь с этой семьей. - Мсье Вольфганг, - итальянцу все же пришлось заговорить, когда мальчишка рывком вырвался из цепкой хватки тонких пальцев. – Меня послала за вами госпожа Моцарт. Она переживает за вас. Вопрос, зачем он, Антонио Сальери, бросив все дела, рванул на эту просьбу, потратил свое время на эту поездку, свои нервы на не нужный никому разговор, болезненно бился в голове. Но ответа не было. И не будет. - У вас десять минут. Собирайтесь. Я жду вас. Правда терзала душу, растаптывая ее, уничтожая, приравнивая к бесценку. Моцарт не забыл про жену, он осознанно уехал прочь, понимая, что такой поступок доведет Констанцию – да и любую девушку – до сумасшествия. Низко и слишком по-человечески, от чего к горлу подступала тошнота. Вольфганг уехал, чтобы причинить боль, чтобы утопить в чужих мучениях собственную дыру на месте, где должно было быть сердце. Сейчас боль снова причиняли ему, однако Моцарт должен был ехать. Композитор скрылся за дверью, но появился довольно скоро со скрипкой в руках и под аккомпанемент отцовских ругательств. Амадею еще несколько минут казалось, что он слышит, как сокрушается Леопольд, от чего холодели легкие. Его интересовало не то, почему Сальери прибыл лично. Однако то, что действительно разжигало интерес в молодом сердце, заставляло мужчину леденеть. Он не мог объяснить свои предчувствия неизбежного и ужасающего. - Почему вы приехали сами? – небрежный вопрос был выпущен в холодный воздух, только когда экипаж со скрипом двинулся прочь от знакомого дома на узкой улочке. - Вас бы больше устроило, чтобы ваша жена тряслась по холоду в дешевом экипаже? – итальянец хмыкнул. Повозка тронулась, неспешно освобождая итальянца из оков чужого города. - Мне стало жаль Констанцию, о которой вы совсем забыли. За окном мелькали серые дома, которые ликующе провожали незваного гостя, крича вслед немые слова Леопольда, сказанные много лет назад. Поездка была большой ошибкой, и Сальери это понимал. Не стоило выслушивать бедную женщину, не стоило срываться, не стоило ковырять прошлое, от которого никогда не будет спасения. Моцарт цеплялся взглядом за невозмутимое лицо итальянца и готов был поспорить, что еще несколько минут назад на нем можно было видеть отпечаток эмоции, которая до этого была недоступна Вольфгангу. Он чувствовал, что за закрытой дверью отцовского дома, за закрытой дверью чужих глаз от него прячется нечто, рвущее души. Нечто, заставившее Леопольда разрушить порядок мыслей, разбить непоколебимое спокойствие криками. Нечто, сломавшее прочное безразличие в темных глазах. - Не думаю, что вы способны на сострадание, – натянутые струны скрипки взвизгнули в ответ на эти слова и ловкое движение пальцев музыканта. – О чем вы беседовали с моим отцом? Он был вне себя от ярости. Вольфганг не смог сказать этого, но таким Леопольд был редко. И это заставляло дрожать кончики пальцев. - Это личное. Вас не касается, - Сальери отдал бы многое, чтобы не возвращаться к тому разговору, не вспоминать последние слова и не видеть серых глаз. Но, увы, рядом сейчас были такие же пепельные, молодые, полные жизни и энергии. Зальцбург постепенно редел, а экипаж рвался прочь с прогнивших памятью улиц. Совсем скоро итальянец сбросит с плеч тяжелый камень старческих слов, что отпечатались болезненным клеймом в груди. - Настоящую цель я вам уже озвучил, - голос хрипел, и придворный композитор молился, чтобы Моцарт решил, что виной этому плохая погода. – Я приехал за вами по просьбе вашей супруги. - Я давно научился различать ложь в ваших... - «Мыслях? Нет, мысли были сокрыты, странны, чужды. Чувствах? Нет, слишком ярко для переживаний. Ваша боль слишком очевидна, герр Сальери». - Словах. Смычок резанул струны, ровно и уверенно, несмотря на то, что экипаж трясло на камнях и разбитой дороге. Надрывный стон скрипки сливался с хрипом, отпечатавшимся в памяти Вольфганга доказательством своей правоты. Итальянец прекрасно понимал, что его ложь в словах очевидна, что его выдает голос, нервные пальцы, сжимающие темную ткань камзола. Вольфганг слишком хорошо выучил поведение придворного композитора, слишком хорошо. Моцарт беспорядочно теребил тонкие струны, капая этим на расшатанные нервы мужчины. - Перестаньте, - гневный голос рассек напряжение в салоне. Звуки прекратились. Затем продолжились, ковыряясь в мозгу. - Моцарт, черт бы вас побрал, уберите скрипку! - Звуки скрипки успокаивают, - на этот раз не отрывая смычок от струн, ответил Моцарт, хотя его самого тоскливый вой инструмента выводил из себя. - Так что не нервничайте. Куда хуже ехать с вами в тишине. - Могли бы сказать "спасибо", - проговорил Сальери, отводя взгляд. - Мне, знаете ли, совсем не приятно было встречаться с вашим отцом и выслушивать оскорбления. Если у вас есть хотя бы намек на мозг, то посидите молча и не трогайте меня. А по приезде исчезните из моей жизни. - Благодарю великодушно, но за что? За то, что вы опять решили появиться в моей жизни, хотя еще не так давно обещали исчезнуть из нее навсегда? Это так мило с вашей стороны, - Вольфганг все так же заставлял смычок танцевать, но почему-то поледеневшие пальцы несколько раз упустили струну, от чего музыка испачкалась в фальши. – И насколько я понимаю, вы слабо верите в мой мозг, который готовы сравнить с мифом, поэтому слушайте и наслаждайтесь. - Мсье Моцарт, я прошу вас, - Сальери говорил медленно, словно пытался сам себя успокоить. - Перестаньте играть. Нытье инструмента заставляло просыпаться мерзким чувствам, что только усугубляли состояние итальянца. Моцарт резко остановил мелодию на полуслове и пристально посмотрел на своего спутника. - Хорошо, герр Сальери, я займу себя иначе. Скрипка легла на сидение в ожидании, что итальянец вскоре попросит Вольфганга вернуться к ней. Взгляд светлых глаз сверлил смуглую кожу. Тишина немного расслабила, позволяя разуму подчинить себе мозг, который беспомощно выкидывал неадекватные мысли. Сосредоточиться на пейзаже за окном было практически невозможно, потому что тело отчетливо ощущало на себе чужой взгляд. - Что вы от меня хотите? - психанул мужчина, поворачиваясь к гению и хватая светлый взгляд темными глазами. - Вам со мной некомфортно? Это взаимно. Я могу выйти, и вы поедете в Вену в одиночестве. - Помилуйте, Сальери, что я могу от вас хотеть теперь? - Моцарт выглянул в окно, созерцая серый пейзаж, который пришел на смену городскому однообразию. - Выходите - я не собираюсь вас держать, но вряд ли здесь так уж часто ездят экипажи, так что до Вены вам придется идти пешком. Я, конечно, понимаю, что это намного лучше, чем мое общество, но поберегите себя и свое здоровье. - Тогда вы сами будете объяснять моей супруге, почему я не вернулся, - итальянец хрустнул костяшками пальцев и откинулся на мягком сидении. – Она в курсе того, что я поехал за вами. Хочу вас сразу предупредить, что женщина она строгая, даже я не всегда имею над ней власть. Немного помолчав, Сальери поймал пепельный взгляд, что так упорно прожигал его: - И, да, если я покину экипаж, то считайте это концом всего, что между нами было, мсье. - Некоторое время назад вы сами сказали, что между нами ничего нет, - слова разодрали глотку в кровь, но в этот момент Моцарт готов был рвать на себе волосы, царапать кожу – лишь бы проглотить досаду. – А сейчас вы знали, на что идете, когда садились со мной в одну повозку. И что-то не припомню, что вы сопротивлялись или были более недовольным, чем обычно. - От вас слишком много проблем, мсье, - взгляд пытался зацепиться за пейзаж, что простирался за окном. – А вариант вернуться сейчас в Зальцбург, найти другой экипаж или же переночевать в гостинице, меня вполне устраивает. Мы не так далеко уехали. - Думаете, что это меня задевает? – губы Моцарта искривились в ухмылке. - Мне, по-вашему, может, еще и отравиться от горя надо? - Да травитесь ради бога. Перед этим еще не забудьте пострадать насчет того, что мне без вас хорошо, - Сальери хмыкнул, с вызовом смотря на мальчишку. - Потому что за все время поездки я ни разу не вспомнил про свои чувства. Вдруг я вас больше не люблю? - А вы меня, значит, любили? – композитор защищал себя от досады, боли и обиды насмешкой в первую очередь над самим собой. – Что ж, любовь недолговечна, особенно ваша любовь. - Не отрицаю, - итальянец пожал плечами, избегая взгляда серых глаз. Желание покинуть повозку все сильней стучало по вискам. - Но вы сделали все возможное, чтобы сейчас я покинул этот гребанный экипаж. - Многого делать не пришлось – я даже не старался, герр. - Мсье, пожалуйста, переставайте мне уже хамить, ибо мое терпение не бесконечно, - пальцы предательски дрогнули. Оставалось лишь надеяться, что в тусклом свете умирающего солнца это не было заметно. - Я понимаю, что вам доставляет невероятное удовольствие тот факт, что я могу снова прижать вас к стеклу, но хочу вас разочаровать - этого не будет. У меня нет желания больше прикасаться к вам. - Повторяю, вас никто не заставлял тащить меня за собой в повозку, - Моцарт раздраженно скрипнул ногтями по обивке сидения. Итальянец хмыкнул, складывая руки на груди. На экипаж бесцеремонно рухнули сумерки, нагло разбежались по окрестностям и задушили дома, что еще виднелись вдалеке. Обернувшись к мальчишке, Сальери все же нашел в себе силы поймать потемневший от серости неба взгляд, встретить его с вызовом. - Я надеялся, что вам хватит ума додуматься до того, что меня лучше не трогать. Что лучше вообще слиться с сидениями, испариться и не насиловать мне мозг. - Вы сами пели песни о том, что мой ум слишком скуден. - Но не настолько же. Как вы вообще функционируете? - Вполне успешно. Моцарт, не заинтересованный в столь открытых оскорблениях, вздернул подбородок, не смотря в черные глаза, что прожигали его фигуру. Сумрак, кажется, хотел уберечь музыканта от этого взгляда, но сам Вольфганг не желал быть в безопасности сейчас. Вновь его душу разжигал азарт, забытый несколько месяцев назад в подвале семейной жизни. - Тогда попрошу вас функционировать без мозга подальше от меня и моей семьи, - Сальери вновь отвернулся к окну, надеясь, что на этом бесполезный разговор прекратится. - Заметьте, это вы ко мне приехали. - Потому что меня попросила ваша безмозглая супруга, - итальянец выдохнул, стараясь сохранить самообладание. - Самой же не хватило ума прочитать два письма и построить простую логическую цепочку. Нет же, надо ехать ко мне, вытаскивать меня из дома, чтобы я ломал голову над тем, где вы и что с вами. Вашей жене ведь плохо, она ведь болеет и страдает. Два сапога пара. Моцарт вспыхнул, коря себя за алые пятна гнева на бледных щеках. Он с силой, просыпающейся в человеке только в минуты ярости, дернул белые манжеты, чтобы те закрыли кисть руки и подрагивающие в нетерпении сжать железо расправы пальцы. - Если хотите сказать что-то про Констанцию, закройте лучше пасть. Она, в отличие от вас, достаточно тактична, чтобы не читать чужие письма, - Вольфганг нервно выдохнул. – Но я не виню вас - это все кровь и гены, вы ведь варвар. - Конечно, настолько тактична, что приходит ни свет, ни заря в чужой дом и силком вытаскивает человека, который плевал на ее проблемы с большой колокольни, - горло сдавило странное чувство досады. - И могли бы сказать спасибо, что я их прочитал, иначе бы вернулись вы как раз к похоронам. - А вы поставьте на ее место Терезию. Можете сколько угодно дерзить мне, высказывать все, что вы обо мне думаете, все те гадости, что хранятся в вашей прогнившей от ненависти голове, но оставьте мою жену в покое. - Терезия умна, за что я ее в свое время и полюбил, мсье Моцарт. Тонкие пальцы вновь непроизвольно дернулись, а голос Вольфганга стал еще холоднее, он впивался в горло острым льдом, что не таял даже от жара. - Я ее поздравляю с ее способностями в области умственной деятельности и одновременно сочувствую, что ей достались именно вы. Холод в чужом голосе был слишком ощутим, осязаем, смуглая кожа чувствовала его обжигающие прикосновения. Сальери знал, куда бить, но каждый удар приносил больше боли ему, нежели Моцарту. - Она не жалуется, в отличие от вашей супруги, которая, чуть что - сразу бежит ко мне и просит о помощи. - Какие выводы вы делаете после единичного случая, - проговорил австриец сквозь зубы, не понимая, что больше его задевает: разногласие с женой или чужое счастье, которое могло бы быть его. - Я более чем уверен, что он повторится. Напряжение в салоне нарастало, казалось - еще секунда, и кто-то из композиторов слепо кинется на другого, раздирая глотку и давясь чужой кровью. Но никому не хотелось такого исхода. Итальянец нервно выдохнул, желая поскорее закончить этот ненужный разговор: - А теперь, я все же прошу вас, заткнитесь. - Я не собираюсь выполнять ваши просьбы. - Тогда нам с вами больше не о чем разговаривать, - холодно бросил Сальери, приоткрывая дверцу повозки. - Остановите экипаж. - Как пожелаете, - композитор смотрел в спину итальянцу практически без сожаления. - До свидания. Или уже можно сказать "прощайте"? - И вам всего хорошего, - итальянец кивнул, хватая темными глазами светлые. - Удачного пути. Моцарт поджал губы, скрипя зубами и в очередной закапывая в безымянную могилу у дороги свою гордость. Он уверенно схватил Сальери за рукав камзола и потянул итальянца обратно: - Потерпите мое общество до возвращения в Вену, я вас не отпущу в такое время по незнакомым местам бродить, - музыкант глянул на темную фигуру и крикнул кучеру, чтобы тот продолжал гнать лошадей. - Вы меня, конечно, простите, но не создано ваше тело для противостояния разбойникам и диким зверям. Даже простой олень на рога может насадить - мало не покажется. Серые глаза настойчиво хватались за темные, словно выпрашивая ответа, согласия на последние слова, словно не хотели отпускать того, кто еще несколько минут назад терзал полумертвую душу болезненными словами, раздирал с трудом затянувшиеся раны. - Хорошо, - голос дрогнул, словно желая сдать Моцарту внутреннее состояние Сальери. - Простите меня. Последние слова были брошены небрежно, случайно, возможно, они были не нужны сейчас Вольфгангу. Но они слишком тяжело дались придворному композитору, с кровью, с мясом отодрались от почерневшей души, чтобы умереть где-то в темноте экипажа. Моцарт нахмурился, не понимая, не чувствуя, что имеет в виду Сальери. Для него эти темные глаза вновь закрылись дрожанием голоса. Однако композитор ощущал горький вкус крови на своих губах, которые со вздохом, с холодным воздухом коснулись чуждого извинения. Вольфганг понимал, что эта нелепая фраза несла огромное значение, но он не мог дотянуться до смысла. - За что? – Мужчина вдруг смутился, не в силах выразить вопрос, томящийся в разуме. – То есть, почему вы каждый раз кидаетесь на меня то с обвинениями, то с обещаниями и этими глупыми извинениями? «Мы ведь не обязаны друг другу ничем, а значит не за что просить прощения. И все же мы слишком многим обязаны друг другу». - Я никогда вам ничего не обещал, - слова, которые Сальери никогда бы не хотел произнести. - Я не имею права вам ничего обещать. Вы ведь сами прекрасно все понимаете. Хотелось замолчать, разодрать собственную глотку, затолкать эти слова обратно в легкие и никогда не произносить. - Понимаю. Обещания – это слишком громкие слова, вы их не любите. Не было ни «мы всегда будем вместе», ни «у нас все будет хорошо», не было даже «мы». Потому что громко, потому что красиво, потому что ложь. В душе что-то дернулось и со звоном царапнуло лед. - Однако вы каждый раз собираетесь избавиться от меня. - Потому что я не могу вам ничего дать, - слова резали глотку, заставляя итальянца давиться этой кровью умирающей надежды. - А осознание своей беспомощности и того, что вы ждете от меня большего - убивает. Я не смогу дать вам самое элементарное, я... Мужчина замолк, проглатывая отчаяние, бьющееся в груди. - Поэтому, лучше уж ненавидьте меня. Ненависть пережить легче, чем любовь. - Да, лучше уж отсечь больную ветвь, чем смотреть, как все дерево заразится, - отчаянное желание выключить, потушить всю ту боль, что щедро дарили слова, накрывало с головой. И все же Вольфганг с отвратительным наслаждением ковырялся в чужих ранах, в своей разодранной плоти. - Но дело в том, что вирус не может быть только в этой, почерневшей и безжизненной, ветке - он, попав в организм однажды, распространяется по нему. И никакая ампутация не поможет. Да и она, кажется, невозможна. Я не прав? - Правы. И это убивает еще сильнее, - голос дрожал. - Но я не могу отдаться этим чувствам. Из этого никогда ничего хорошего не выходило... Итальянец замер. Ну, конечно, как же он сразу этого не понял. У этой любви не могло быть будущего. И у той, что была много лет назад, тоже. Жаль, что с возрастом эта юношеская наивность не уходит. Жаль, что время не лечит, а руки не могут убрать с пути грабли. - Простите меня. За все. За этими словами крылось слишком много. Вновь на Амадея свалилось это гнетущее чувство непонимания, неспособности понять. - Я не прошу вас отдаваться своим чувствам. Я и сам не отдаюсь и половине того, что чувствую, я убиваю большую часть того, на что способно сердце. Это как иметь руки, но не уметь играть; быть, как все остальные, когда способен на большее. В ответ Сальери лишь горько усмехнулся. - Из этого круга нет выхода, - едва слышный шепот. - Не в этой жизни. - И плевать. Такова наша участь, и, если быть честным с самим собой, меня она ничуть не расстраивает, - Вольфганг помедлил, чувствуя хрип в голосе. - Если Бог пожелал, чтобы его творение износилось, бегая без перерывов по этой колее, то я готов исполнить Его волю. Хоть это я должен сделать, если от всего остального отказался. Я буду сопротивляться всему, но не вам. - Какой в этом смысл? - Смысла нет, но и в обратном этого смысла тоже не будет. Сопротивляйтесь, кидайтесь под колеса судьбе, ползайте за ней на коленях... и каков смысл? - Вольфганг, вы ведь понимаете, что у всего есть конец? - Нет, герр. Эта пытка навсегда, ведь сначала мы изведем себя этими чувствами, а затем - их отсутствием. Сальери горько улыбнулся. Моцарт был прав. Во всем прав. И сейчас, наверное, было бы правильным сделать какой-нибудь жест навстречу, успокоить забитые в угол души. Но мужчина продолжал сидеть на месте. - И что вы предлагаете сейчас с этим делать? Юноша расслабленно откинулся на спинку сидения, будто не его еще минуту назад разрывали ночные размышления, будто не его ударяли жестокие слова, переполненные правдой до тошноты. Он был умиротворен, и лишь беспокойный взгляд цеплялся за темную фигуру напротив, за эту ночь, ценность которой была ощутима уже сейчас, а не спустя время, когда прошлое покроется благородным налетом забвения. - Насладиться дорогой. Ведь именно дорога - то время, когда одни проблемы уже остались позади, - на этих словах серые глаза блеснули, уловив легкую дрожь Сальери. - А другие пока где-то далеко. Выкидывайте из головы все, что заставляет вас сдерживать себя, прямо сейчас. А сдерживать было тяжело. Практически невозможно. Поймав в тусклом свете звезд серые глаза, которых не хватало все эти дни. Действительно не хватало. Итальянец осторожно коснулся пальцами чужой руки, словно боясь, что австриец в любую секунду может исчезнуть. Дыхание рвануло вперед, а сердце резко ударило по ребрам, ведомое слепым чувством нежности, что переполняло сейчас композитора. - Мсье Моцарт, - Сальери давился собственным голосом, нависая над мальчишкой, вдыхая едва уловимый запах чужих волос. Скулы мучительно свело, а губы рвались к устам Вольфганга. Моцарта передернуло от такой близости после всех сказанных до этого слов, он с трудом мог протолкнуть в легкие воздух, несмотря даже на то что чужие пальцы не сжимали глотку. Сальери лишал возможности дышать иначе, он сковывал взглядом, который Вольфгангу сейчас будто не принадлежал. Черные глаза, в которых было столь привычно видеть ненависть, страсть, непонимание, теперь мешались с тускло-серыми и исчезали. Амадей ловил их и пропадал для всех тех правдивых слов, которые посмел проронить прежде. Эти темные глаза, не принадлежащие ему ни частицей, были ядом музыканта; ядом, который накапливается в организме и тяготит. На секунду время остановилось. Не было ничего вокруг, кроме двух замерших в ожидании поцелуя фигур. - Простите, - музыкант откинулся на сидение, давя в себе желание дать волю своим чувствам. - Не знаю, что на меня нашло. - Жаль… Но Моцарт не договорил, ведь тишина после его дрожащего от сожаления и досады голоса была более красноречивой. «Жаль, что все, сказанное нами, правда. Жаль, что у нас всего лишь одна ночь. Жаль, что этот порыв столь непродолжителен». Темные глаза сверлили просторы за окном, словно пытались что-то выхватить среди теней полумертвых деревьев. Ночь выдалась тяжелой, долгой, бессонной. Было слишком много времени, чтобы расковырять себя, вывернуть наизнанку все свои чувства и разложить их по полочкам. Горячее дыхание на плече совсем не успокаивало, даже наоборот, заставляло разум отчаянно работать, искать выход из той западни, в которую музыканты постоянно и намеренно друг друга загоняли. Вчерашний разговор только посеял в душе итальянца зерно сомнения по поводу всего того, что связало их судьбы. Но опять сдать назад, оттолкнуть от себя Моцарта и сделать больно им обоим, будет неправильно. Как и сделать шаг навстречу этим ненужным чувствам. Вольфганг проснулся, чувствуя адскую боль в конечностях, по которым, кажется, всю ночь маршировало стадо слонов, мышцы затекли и превратились в камень, не позволяя двигаться, не сломав статую. Кости ломило, как перед болезнью или после бессонной ночи. Повозку трясло из стороны в сторону, из-за чего, как догадывался Вольфганг, на бледной коже уже расцветали синяки. Но в голове маячил лишь один образ из прошедшего сна. Темный и уже въевшийся в мысли, как дурной запах въедается в легкую ткань, образ вновь не хотел отпускать холодное утро. Моцарт в последний раз зажмурил глаза, чтобы через несколько секунд их распахнуть и, оторвавшись от того, к чему припал щекой, ахнуть: - Что вы… - несколько секунд композитор потратил на то, чтобы разбудить свой мозг, вылив на него ледяную картину увиденного. - А, доброго вам утра, Сальери. - И вам утра. Устраивайтесь поудобней, - итальянец дернул плечом, которое все еще сохраняло чужое тепло, но обернулся к юноше. - Нам еще ехать и ехать. - Вы не спали всю ночь, - проигнорировав просьбу, в которой не было, кажется, ничего, кроме вежливости и учтивости, Моцарт внимательно вглядывался в уставшие черты смуглого лица, с ужасом осознавая, что они не привносили ничего в его душу. Может, он все-таки убил в себе эти разъедающие разум чувства, может, спасся, выпрыгнул из смертельного аттракциона? Должно было стать легче, душа должна была наконец-то успокоиться, но вместо этого внутри все продолжало тяжело ныть то ли от осознания того, что это все лишь временная иллюзия, которая вскоре рассеется, уступая место знакомому пожару, то ли от нежелания на самом деле отпускать то, что наполняло Вольфганга уже несколько лет. Глупый гений, который сопротивлялся вовсе не непоколебимой судьбе, а самому себе, не желая этого. Это сражение обречено на провал. Даже если Моцарт выиграет, одолеет себя, он останется пораженным, останется разбитым победителем. - Я думал, - послышался короткий ответ. - Думали? Расскажите, о чем, раз у нас так много времени. - Ничего такого, - итальянец покачал головой, переводя взгляд на Моцарта. Сонные светлые глаза, смятая щека, растрепанные волосы. За все эти годы австриец совсем не изменился. Словно время вокруг него остановилось. Сальери отчетливо ощущал, как годы нещадно забирают у него молодость и силы, ненавидел себя за это и чувствовал себя крайне неуютно рядом с этим человеком. - Вот, - мужчина протянул юноше смятые письма, о которых почему-то вспомнил именно сейчас. - Думаю, они вам все еще нужны. Чуть пожелтевший, измятый Вольфгангом конверт с громким звуком сопротивления разорвался на несколько уже не несущих никакого смысла обрывков бумаги и отправился в полет на обочину дороги, что неумолимо уносилась назад. Все отцовские переживания, его забота о единственном сыне беспощадно были отправлены послушнейшим Амадеем в грязь и пыль. Ему больше не нужны были наилучшие пожелания, а слова, что были написаны на дорогой бумаге, композитор не так давно услышал и запомнил навсегда, запомнил, что Леопольд не отступился, не признал свою ошибку. Второй конверт ждала немного похожая участь. Моцарт пробежал по строкам и, не увидев в них ничего нового, снова разорвал бумагу. - Советую забыть о том, что вы увидели в этих строках, - все это лишь старческие бредни, - музыкант отвернулся к окну, смотря на сгущающиеся облака и вспоминая вечер, в который сам в первый раз прочел весточку от отца. - Надеюсь не дожить до такого возраста, и не доживу, хорошего ведь много не бывает. - Тогда вы будете счастливейшим человеком, - итальянец усмехнулся, убрав прядь волос с усталого лица. Дорога была слишком долгой, Вена простиралась еще где-то далеко, поджидая уставший путников, готовя для них очередной ком испытаний и боли. Столица была беспощадна к людям, к их судьбам. Она рвала на части их души, сплетала их в причудливые узоры друг с другом, ломая чужие жизни. Так она сломала жизнь придворного музыканта, заставив того обратить внимание на юного австрийца, который, по сути, ничего интересного из себя не представлял. Так она сломала жизнь Моцарту, заманив его в свое сердце, внушив ему, что именно здесь его будущее. Она столкнула несчастных композиторов лбами, заставила их ковырять друг другу внутренности в поисках собственных душ. - Как часто вы думаете о смерти? - Смерть есть подлинная конечная цель нашей жизни, - Моцарт пожал плечами, не отрываясь от вида за окном. Поле, что весной засеивалось жизнью, летом произрастало благоуханиями, ранней осенью приносило плоды, сейчас лишь было чахлой обителей черный воронов, чьи голоса разрывали на части воздух, кидались на проезжающих путников пыткой. Вольфганг скривился, глядя, как птица, размахивая своими огромными крыльями, впивается в тушу отставшего от стада животного, вырывает из нее куски мяса, окрашивая в алый цвет этого лакомства свой клюв. Все они: животные и люди, короли и нищие, мужчины и женщины - были разными, но имели одну цель, один исход. И такой расклад на шахматной доске жизни мог не устраивать, мог вызывать гнев, ярость, но он был неизбежен. - В таком случае, каков смысл думать о смерти чаще, чем один раз в жизни? – наконец, светлые глаза уперлись в темную фигуру итальянца. - Но я думаю о ней, кажется, слишком много. Особенно рядом с вами, ведь вы и есть Смерть, по крайней мере, моя. - Если бы я хотел вас убить, - темные глаза схватили светлые. - То я бы уже давно это сделал. Пока что живите спокойно. - А вы меня и не убьете. Композитор уверенно улыбался, глядя в чернеющие глаза, он точно знал, что несмотря ни на что Сальери не сможет лишить его жизни, не сможет перекрыть доступ кислороду и остановить сердце. Смуглые руки, что когда-то со всей жестокостью впивались в бледную шею, оставляли на теле следы побоев, следы своей истинной ненависти, никогда не смогут надавить сильнее, хоть и будут пытаться изо всех сил. - Смерть не убивает, она отнимает человека у Жизни, а вы меня забрали, отравили меня до неспособности существовать без… - Вольфганг умолк, вновь отворачиваясь к окну, за которым начал накрапывать дождь. - Договаривайте, - голос затвердел, словно последняя фраза была чем-то ценным, словно ее нужно было закончить. Темные глаза хватались за тонкий силуэт. Неожиданно пропасть между Сальери и Моцартом стала слишком ощутимой. Итальянец терпеливо ждал. Его слова повисли в воздухе, нелепо прося отдачи, чужого голоса, который действительно стал чужим. Вполне возможно, что сейчас следует... Нет, это всего лишь безумные мысли, ничего более. И все же... Тонкие пальцы коснулись бледной ладони, что небрежно утопала в мягком сидении экипажа. Осторожно, медленно, не торопясь. Темные глаза испытывающе смотрели на худую фигуру, которая не реагировала на это слишком странное прикосновение. Или старательно делала вид, что не реагировала. Кончики пальцев скользнули под кружево манжета, медленно поглаживая кисть. Бледная кожа была холодна, как лед. Тихий, едва слышимый вздох ее обладателя ударился о слова, что до этого были брошены итальянцем в кабинку экипажа. «Зачем? Зачем вы снова вытряхиваете из меня эти слова, заставляете их упасть к вам в руки, чтобы я всего через несколько минут изнемогал от желания вернуть их обратно в душу? Зачем вы так издеваетесь надо мной?» Моцарт не оборачивался, скрываясь от мрачного взгляда, который прожигал его затылок, стремясь прорваться в мысли, растормошить их, лишить спокойствия. Он чувствовал, как от непривычно легкого прикосновения в голове, во всем теле все переворачивается. Глупо было думать, что это можно как-то остановить. Вольфганг нервно вдохнул погибшую надежду, переводя взгляд на смуглую руку, вспоминая ту ночь, когда она так же бережно покрывала тонкие, замерзшие от бессилия пальцы. Тогда все закончилось пыткой, сейчас начнется еще один оборот. - … без вас, - лишенный воздуха в легких, он потратил на слова, которые Сальери так хотел услышать, остатки сил. Слишком опасно вновь окунаться с головой в этот удушающий омут. Слишком больно тонуть в этих серых глазах, в этом пьянящем запахе светлых волос. Слишком неправильно срывать замок, на который долгое время были заперты в мучительном томлении чувства. И слишком сладко вновь ощутить вкус потрескавшихся губ, притянуть к себе рывком худую фигуру, зафиксировать ее в своих объятиях, задохнуться от чужого дыхания. И вновь по вискам стучало это "здесь и сейчас", вновь тело жаждало другое тело, вновь сердце яростно рвало грудь, пытаясь прорваться к чужому. Черные воды снова сомкнулись над головой, жадно запирая подчиняющееся тело своему потоку, они стискивали худой стан, прижимая ближе ко дну, ближе к глубине, из которой невозможно выбраться. Легкие наполнились сладкой, мягкой водой, выплескивая чувство удушения этим погружением. Погружением в желанный мир, который лучше было бы уничтожить. Тело снова изменило разуму, что разрывался в нерешительности, в сомнениях, ведь сердце лучше и четче знало, чего оно хочет, и именно этот отбивающий неустанно свой ритм механизм не лгал, не фальшивил, а играл чисто и честно. Оно каждое мгновение хотело обжечь ребра своим желанием, упасть вниз, истошно вопя, биться в висках, затуманивая взор. Но резкий поворот оторвал композиторов друг от друга, остудив влетевшими в щель брызгами дождя. - Черт, - Моцарт дотронулся до сильно прикушенной губы пальцем, белизну которого тут же съел цвет крови. Повозку сильно трясло на каком-то старом мосту, перекинутом сто лет назад через небольшую речушку, что сейчас бурлила от крупных капель дождя. Композитор озадачено коснулся губ Сальери кончиком перепачканного пальца, чтобы понаблюдать, как они тоже приобретут цвет крови молодого гения. - Скажите, вы еще живы или лишь существуете? - Я могу... - язык вязал вкус чужой крови. - Я могу стать сном, если пожелаете. Дурман обволакивал мозг, желая подчинить себе итальянца до конца, уничтожить его личность, пробудить животную страсть, что томилась все это время в груди. Сейчас, когда от проклятой столицы, от обязательств и семей их отделяли десятки километров, когда время остановилось для них, сейчас ведь можно переступить эту грань еще раз? Горло сдавила горечь, которая потом, когда все закончится, будет долго и намеренно душить Сальери, врываться ему в голову, бить по вискам и уничтожать снова и снова. Тонкие пальцы перехватили чужие, что окрасили смуглые губы в алый цвет. Хотелось вновь отключить ход времени, заморозить всех вокруг и насладиться друг другом. Но можно ли? - Я буду просить у вас прощение за это всю оставшуюся жизнь, - шептали смуглые губы в чужие уста, вновь утопая в их вкусе, вновь убивая себя и вновь возрождаясь для того, чтобы замкнуть порочный круг. - А я раз за разом буду вас прощать, чтобы потом вы причинили мне еще больше боли. Чужие губы закрыли Моцарту рот, не давая больше глупыми словами нарушать мелодию дождя, опрометчиво бросающегося на землю. Мужчины оба это знали, и нет смысла произносить очевидное вслух. Но их безмолвные отношения, основанные на истязаниях друг друга, просили глотка бестолковых речей, которые заполнят пропасть и дадут перейти на другой конец обрыва, чтобы упасть в жаркие объятия человека. Человека, с которым не связывает ни клятва, ни родство, ни даже сладкая любовь, но без которого жизнь переступает за грань и падает в пустоту. И нужно лишь прижаться ближе, вцепиться в широкую спину, которая так часто убивает, отворачиваясь, удаляясь, скрываясь в толпе или среди кладбищенского тумана, ловить каждое мгновение, пропитывать им мысли, забирать себе теплое дыхание, наполняя им свои легкие. Льнуть ближе, снова отдаваясь целиком. Более ничего не интересует. В голове, громко звякая удерживающими их цепями, гудели слова Антонио, смысл которых с каждой секундой размывался все больше, будто его и вовсе не существовало. - Вы и так спутник каждой ночи, - горячо прошептал композитор на ухо итальянцу, хотя обещал себе всегда хранить грязные сны в своем сознании, не давая им жизнь. «К черту, я расскажу вам о самом потаенном, о самом личном, о самом запретном, если вы попросите». Топиться в дурмане, окунаться с головой в чувства, которые ранее отвергались, считались запретными, ненужными, противными. Нет, нельзя отрицать этой непреодолимой тяги к этому гению, нельзя противостоять этому всепожирающему желанию. «Здесь и сейчас, мсье Моцарт». Слух приятно щекотал шепот, который почти бессвязно вылетал из покусанных губ. Темные пальцы намеренно долго и тщательно изучали чужое тело, вырисовывали незамысловатые фигуры на худой спине, сминали и без того уже мятую ткань. Руки ныли, дрожали от желания, от тоски по любимому телу, которое хотелось прижимать к себе, которому хотелось дарить свое тепло, уберечь от всех мирских проблем. В данную секунду это хрупкое тело принадлежало итальянцу и только ему. Эти мысли щекотали разум, добивали мораль и разрывали логику. Последние слова Моцарта заставили Сальери победно улыбнуться, вспоминая один весьма интересный разговор. - Самое сокровенное мне расскажете, мсье Вольфганг? - Сальери был уверен, что Моцарт нутром чувствовал его улыбку. - Значит, на счет белых перчаток я был прав? Юноша с силой дернул за черные волосы, чтобы не только чувствовать ехидную улыбку придворного композитора, сквозящую в каждом его слове, но и видеть ее. Хочется махнуть рукой, чтобы смыть со смуглого лица эту победную гримасу надменности, но оторваться нет сил, нет сил сопротивляться, отрицать, хамить – настолько хочется быть в чужих руках. Оставаться в руках этого хитрого, наглого итальянца – единственное желание, затмевающее гордость. - Умолкните, иначе, - он вдруг тихо засмеялся, будто это не его пытались задеть, оскорбить. - Я вас побью. Звучала эта фраза, как угроза маленького ребенка, что заставляло смеяться еще громче не только над собственными словами, но и над ситуацией в целом. Два глупых мальчишки, которые дразнят друг друга, пытаясь показать свое превосходство, которые бьют друг друга по лицу, чтобы показать остальным, что между ними соперничество, а не шутка, которые изо всех сил пытаются показаться взрослыми, мудрыми, независимыми. Как мелочны их отношения. - Или еще раз выставлю под дождь, - он на несколько секунд умолк, серьезно глядя на Сальери, в ком вновь просыпалась знакомая и горячо любимая Вольфгангом страсть. - Но раз уж пришлось к слову, хочу заметить, что порой мои ловкие пальцы справляются в разы лучше, чем вы, герр. - Вы меня совершенно не оскорбили, мсье, - улыбка не сходила с лица придворного композитора. - И, судя по вашим пальцам… Итальянец перехватил бедные руки, сжав кисти в замок ладони, и внимательно их осмотрел. -… Вы довольно часто меня вспоминаете холодными ночами. Темные глаза поймали светлые, заставляя мальчишку смутиться. «Да, мсье Моцарт, я все знаю. Все это время все было написано на вашем лице, что так предательски краснело». Вжав музыканта в мягкое сидение, Сальери навис сверху, с удовольствием наблюдая за тем, как Вольфганг лихорадочно пытается сообразить, что будет дальше. Пальцы силой сжимали кисти, не позволяя юноше освободиться. Свободной рукой мужчина рванул мятый камзол вместе с рубашкой, обнажая бледные худые плечи. Вцепившись зубами до боли в чужую шею, итальянец вжал мальчишку, зафиксировать, не позволяя даже дернуться. - Каково это, - смуглые губы захватили мочку уха, заставляя Моцарта вздрогнуть. – Мечтать обо мне ночами? Ответ был не нужен. Хрупкое тело под натиском итальянца говорило само за себя. Сальери схватил жертву за горло, до боли, до чужого хрипа сдавливая пальцы, наслаждаясь слабостью Вольфганга, пробуя ее на вкус, запоминая. - Вы ведь всегда хотели, чтобы я закончил то, что мы столько раз начинали? – пальцы нагло скользнули под белую рубашку, чувствуя, как бледная кожа австрийца покрывается мурашками от этих смелых прикосновений. Все попытки Моцарта освободиться пресекались сильными пальцами, что сжимали белесые кисти рук, попытки возразить затыкались наглым поцелуем. «Молчите. Нет смысла сейчас что-то говорить, нет смысла вырываться или просить о пощаде». С животным голодом Сальери целовал прокушенные губы гения, глотал чужую кровь, пьянел от этого мерзкого вкуса, что гнал его желание дальше, рвал на части сознание. Смуглые пальцы блуждали под рубашкой, заставляя мальчишку давиться собственными стонами. Нагло, не спрашивая разрешения, переступая все запреты, скользя под черную ткань кюлот. - Как вы это делали, мсье? – мужчина поймал растерянный взгляд светлых глаз. – Так? Моцарт дрожал то ли от холода, пробирающегося сквозь тонкие стекла окон вместе с редкими каплями дождя, то ли от леденящего кровь ужаса. Он метался во сне, вскакивал ночью от развратных снов, которые не отпускали его сердце, пульсирующее внизу живота, но он не хотел чувствовать то, чем закончатся эти игры с огнем, это хождение по острию лезвия, эта забава с диким зверем. Вольфганг извивался под тяжелым натиском Сальери, пытаясь вырваться, он бился, как бабочка между двух стекол, бился, ломая крылья, сдирая с них тонкий покров, бился глупо и безнадежно. Итальянец от этого наваливался на композитора, кажется, только сильнее, впитывая кожей его страх, его отвращение к самому себе, его растерянность, его отчаянное желание высвободиться. Тело Моцарта сдавалось, льнуло навстречу, разрывалось от протеста разума и безоговорочного согласия вожделения. Амадей слышал свои стоны, будто кто-то загнал их под воду, будто это вовсе не Вольфганг издавал их, не он жался к другому телу, стараясь окунуться в него, слиться с ним воедино. Это был не он, музыканта загнали в клетку и оставили смотреть на эту тошнотворную картину без права вмешаться. Над ним издевались едким словом, его унижали действиями, уничтожали фактом, что его хрупкое тело само желает только этого, а Моцарт не мог сказать хоть слово против, не мог ответить, возразить. Композитора сковали по рукам и ногам его собственной слабостью. - А если я позволю себе еще больше? – тонкие губы вновь скривились в довольной улыбке, а пальцы скользнули ниже, заставляя Моцарта в испуге раскрыть глаза. – Вам ведь это нравится? - Сальери, вы отвратительный человек, - зло шипел Вольфганг, за которым беспомощно, умоляюще вторил его страх, - Пожалуйста, не делайте этого. «Остановитесь, оставьте меня». Доводило до дрожи не только предчувствие боли, что схватит все живое в теле в тиски, но и невозможность вернуть обратно, сказать, что ничего не было и быть не могло. Сальери, не надо скидывать меня в эту пропасть, вы и так причинили достаточно боли. К горлу, сжатому чужими пальцами, подступил ком, который в любую секунду мог сломиться и вылиться на щеки горячими слезами бессилия. Сил еще хватало, чтобы дергаться, вырываться, покрывать итальянца не самыми приличными и культурными словами и оборотами, но сил не было на то, чтобы вырваться. - Черт бы вас побрал, Сальери, это уже слишком, вы переборщили в своих издевательствах надо мной. Остановитесь, хватит, - голос дрожал и слабел с каждым словом, отталкивая Моцарта в угол. Слабые попытки мальчишки вырваться, мольбы о пощаде, испуганный взгляд – все это только сильней хлестало итальянца по щекам, пробуждало самое мерзкое, что в нем может быть. Смелое движение пальцев выдавливало из слабого тела стоны, всхлипы, хрип, которые душили Вольфганга, унижая его еще больше. Шея под тонкой ладонью беспомощно рвалась на свободу, кадык бился о смуглую кожу в попытке протолкнуть в легкие воздух, который с катастрофической скоростью исчезал из салона экипажа. Один кислород на двоих, пропитанный страхом австрийца и животным желанием итальянца, душил музыкантов. - Умоляйте меня, - Сальери прильнул к уху Моцарта, обжигая белесую от страха кожу. – Просите о пощаде, рыдайте, унижайтесь передо мной. Смуглая ладонь освободила посиневшую шею, чтобы влажные губы снова покрыли истерзанную кожу грязными поцелуями, смешанными с отвратительным желанием прогрызть глотку гения. Пальцы проталкивались дальше, заставляя беспомощное тело двигаться навстречу, ненавидя себя за эти движения. - Мерзко, не правда ли? – итальянец тихо смеялся, наблюдая за тем, как Моцарт тонет в этой пучине позора. – Унижайтесь, мсье Моцарт, страдайте от собственного бессилия. Схватив за воротник, мужчина ударил худое тело о стену экипажа, выжимая из тонкой груди слабый крик боли. Пальцы проталкивались дальше, заставляя австрийца выть от боли, что сковала его тонкое тело, зафиксировала его беспомощность в голове, в конечностях, в глазах, которые с мольбой и животным страхом смотрели на своего истязателя, который не думал останавливаться. Амадей готов был отдать все, отдать свой талант, свою музыку, даже свою жизнь, лишь бы не чувствовать боли, выбивающей из груди стоны, сливающиеся с криками и мольбами о пощаде. «Прошу вас, умоляю, остановитесь, не делайте ни приятно, ни больно моему телу, оставьте его, наконец!» Но Сальери нравилось, кажется, до дрожи нравилось ставить гения перед собой на колени, унижать его, бить по больному, по самолюбию, по гордости. Бить в одно место, бить беспощадно, бить со злорадной улыбкой на губах. «Да, это мерзко, отвратительно, низко. Да, вы правы». - Прекратите сейчас же! Моцарт хрипел и дергался, пытаясь оттолкнуть от себя итальянца, но от этого движения только вскрикивал, зажмуриваясь от боли. Собственное бессилие раздражало, сводило с ума. От него трясло, тошнило, выворачивало наизнанку. Вольфганг вжимался в стенку повозки, о которую не так давно его ударили, выбивая очередной крик, что так ласкал слух дикого животного. Возбуждение накатывало сильнее, окуная в себя изнуренное болью и терзаниями тело австрийца, подчиняя его себе, заставляя выгибаться, перешагивая через себя, унижаться, падать так низко, как это вообще возможно. А с губ срывались привычные для языка молитвы, обращенные к тому, кого Моцарт променял на эти грязные чувства. «Спасите меня. Спасите от этой любви. Пожалуйста. Это мое последнее желание». Хватая обессиленную жертву за волосы, итальянец рывком развернул его к себе спиной, чтобы затем с силой ударить о стенку экипажа, оглушая себя чужим криком, ощущая хруст чужого носа. Боль австрийца смешалась с бурлящей кровью Сальери, убивая остатки разума. Моцарт давился собственной кровью, прожигающей горло, смешивающейся с отчаяньем и ненавистью. Все бесполезно. Кричать, звать на помощь, молить о пощаде. Бесполезно. Слезы жгли кожу, оставляя кровавые подтеки, падая на обивку сидения огромными каплями, когда пальцы вновь беспощадно раздирали самоуважение. Темные глаза мучителя изводили, заставляя мальчишку сходить с ума от происходящего, желать поскорее отключиться, забыться, оставить Антонио лишь бездыханную оболочку, готовую принять все унижения. Юноша не слышал собственные крики, стоны, всхлипы, хрипы, которые тут же были загнаны обратно в глотку чужой ладонью, сдавившей горячие скулы, но он отчетливо и слишком явственно слышал, как его кровь бурлила и стекала вниз, сливаясь со звуками разбивающегося о крышу дождя. «Остановитесь, пожалуйста». Пальцы освободили тело от нестерпимой боли, что довела Моцарта до отвратительного ему возбуждения, до омерзительной дрожи, до противного желания. - Умоляйте, - требовательно прошептал итальянец, убирая ладонь с бледных губ, пропитанных жгучей кровью. - Унижайтесь передо мной, мсье. Пальцы скользнули под камзол, под рубашку, царапая спину, чтобы потом вновь спуститься ниже, подарив худощавому телу новую волну боли. Тихие всхлипы сводили с ума, пробуждали животное возбуждение. Сальери чувствовал, как тело австрийца просит большего, хотя его разум старательно отвергал все происходящее, искал пути отступления. - Зачем вы сопротивляетесь? - тонкие пальцы вновь освободили слабое тело от нестерпимой боли, но только для того, чтобы вновь сорвать с потрескавшихся губ стон от легкого прикосновения к сильному возбуждению Моцарта. - Вашему телу это нравится. Каждое движение смелой руки доводило мальчишку до дрожи, заставляло того цепляться ногтями за стену экипажа. Разум уже давно покинул итальянца, заставляя того лишь жестоко прижимать Моцарта к холодной стене, рвать последние нити морали, швырять совесть далеко за пределы этого омута, в котором тонули музыканты. Холодные пальцы обожгли возрастающее вожделение, с силой выдавливая из Вольфганга стоны грязного, болезненного, испачканного в крови наслаждения. Голова шла кругом от напора, с которым Сальери вдавливал худое тело в грязную ткань, заставляя его трястись, дышать собственной кровью, топя легкие в удушье. Итальянец заполнял Моцарта одним лишь словом. Больно. Бледные руки метались между разбитым носом, безнадежно и бессмысленно затыкая кровь тканью камзола, и сидением, цепляясь и царапая цветастую обивку в попытке уползти, отстраниться, удержаться. Зубы до боли кусали губы, останавливая крики, задерживая их в глотке. Вольфганг чувствовал, как тошнота подступает вместе с испепеляющим наслаждением. Мерзко. Отвратительно. Лучше умереть, чем излить свою грязную, порочную сущность от грубых прикосновений другого мужчины. Тело трясло от жаркой волны, опрокинувшей разум, что даже сейчас заставляет испытывать лишь омерзение. Хватит закапывать светлую душу в червивую землю. Хватит. - Господа? – резко раздался встревоженный голос мокнущего под дождем извозчика. - У вас там все в порядке? Вольфганг проглотил стон, распахивая затуманенные слезами глаза, и испуганно оглянулся. Бледные руки его беспомощно скользнули по ткани, больной нос рассек сидение полоской крови. Композитор шипел, пытаясь что-то сказать, но слова ускользнули от его сознания, не складываясь в предложения. Холод ужаса пробрал Моцарта, когда повозка начала медленно останавливаться. Разгоряченное клеймо позора нависло над мужчинами, и, как только смуглые руки отпустили содрогающееся тело, Моцарт обессилено упал на сидение, затыкая кровотечение из носа рукой. - Помогите, - неуверенно проговорил он и, слыша собственный голос, сорвался на крик. - Помогите, пожалуйста! Вы меня слышите? Пожалуйста… Реакция Вольфганга Сальери ничуть не удивила. Зажав тому рот ладонью, чтобы гений больше ничего лишнего не вякнул, итальянец грозно посмотрел в светлые глаза. Одного взгляда было вполне достаточно, чтобы австриец заткнулся, испуганно проглатывая собственный голос и хороня все попытки спастись из этого ужасного плена. Запахнувшись черным камзолом, мужчина вышел из душного экипажа. - Все в порядке, - грозный голос заставил извозчика замолчать. - Я вам за что плачу? Делайте свою работу и не задавайте лишних вопросов. - Но... - юноша замялся, оглядывая помятый вид придворного композитора. - Мне показалось, что... - Хорошо, - итальянец раздраженно выдохнул, засунув руку в карман. - Сколько мне надо вам доплатить, чтобы вам больше ничего не казалось, и чтобы вы больше не останавливали экипаж, если об этом не просил вас я? Сумма была небольшая, музыкант даже удивился, что этот молодой мальчишка не стал просить больше. Вероятно, он ни о чем таком не догадался. Хрипы Моцарта было сложно расслышать под проливным дождем. Вернувшись обратно в душный салон, Сальери посмотрел на забившегося в угол австрийца. Тот дрожал, зажимая бледной рукой разбитый нос, всячески стараясь остановить кровотечение. Серые глаза испуганно бегали по салону, не в состоянии сфокусироваться на чем-то одном. На лице красовались шок и паника, что завладевали сейчас сознанием юного гения. Итальянец довольно улыбнулся, присаживаясь рядом со своей жертвой. - Я все уладил, - тихо проговорил придворный композитор, опускаясь на сидение рядом с юношей. - Теперь нам с вами никто не помешает, мсье Вольфганг. Моцарт отпрянул от холодной фигуры, которая забрызгала и без того замерзшее от страха тело ледяной водой. Оторвав одну руку от измазанного в крови лица, он выставил ее вперед, пытаясь защититься, не дать Сальери подобраться ближе, снова вцепиться в худое слабое тело, вгоняя его дальше в бездну позора. Но пальцы дрожали от того, что большая, обезумевшая часть Вольфганга тянулась к своему истязателю, к своей Смерти. Композитор всхлипнул, опуская светлые глаза, пряча их под растрепанными и слипшимися от соленой влаги ресницами, чтобы невозможно было увидеть взгляд, в котором не было больше надежды. Спасенья нет, как нет и смысла сопротивляться себе. Да, победивших все равно не будет. Почти белая рука падает на сидение, перепачканное кровью, слезами, болью. Этот экипаж станет еще одной пыточной, которая въестся своими очертаниями в память до самого конца. Только последний шанс, столь похожий на бестолковый вздох умирающего, который пытается наполнить тело жизнью. «Нравится добиваться, ломать, нравятся мои попытки вырваться? Получайте, герр Сальери». - Берите, Антонио, - он поднял подбородок, чтобы открыть шею, по которой толстой полосой стекала кровь. - Берите, если вам так хочется. Сальери усмехнулся, отводя взгляд от замученного Моцарта, который, казалось, уже готов был смирено принять свою учесть. Но это было слишком просто. Худое тело теперь было совершенно покорным, разум австрийца был подавлен, а сам он спокойно соглашался со всем, что произойдет дальше. Итальянец отвернулся к окну. Дождь остудил его пыл, вернул разум на нужное место и вновь заточил бушующие чувства в клетку. - Не стоит, - голос хрипел. - На этот раз с вас достаточно, мсье Моцарт. Темные глаза поймали светлые, в которых читалось... разочарование? Нет, скорее всего, это просто больное воображение придворного композитора, которое до сих пор не отошло от происходящего. Жертва перестала быть интересна тирану. - Через пару часов приедем, - выдохнул музыкант, смотря на однообразный пейзаж за окном. - Можете приводить себя в порядок. Смуглые пальцы нашли в кармане черного камзола платок. Тот самый платок, что несколько лет назад юный гений вручил придворному композитору. Сейчас пришло время вернуть уже чистый кусок дешевой ткани ее законному владельцу. Моцарт взял в руки белый лоскут, который все еще хранит тепло чужих рук, и замер, словно не понимая, что с ним делать. Его последняя попытка оказалась успешной, оттолкнула Сальери от его грязных замыслов и намерений, но не принесла облегчения. - Зачем вы его хранили? – поправляя одежду, которой невозможно придать нормальный вид, едва слышно прошептал музыкант, не поднимая глаз. Он вытирал лицо, шею, грудь от ярких пятен крови как-то машинально, думая лишь о ткани в руках. До носа было нестерпимо больно дотрагиваться, поэтому Вольфганг лишь останавливал тонкой тканью кровотечение и, прижимая к груди все еще дрожащие от напряжения ноги, обессилено откинулся на сидение, глядя на итальянца, в его черные глаза, что безучастно наблюдали за пейзажем. Черта, за которую нельзя переступать, была стерта, и дальше будет только хуже, только ближе к помешательству, к безумию. Моцарт был действительно напуган, напуган до того, что теперь Сальери стал фигурой, от которой хотелось убежать как можно дальше, даже если при этом придется отрывать ее от себя с кусками собственной кожи. - Сам не знаю, - тихо выдохнул итальянец, не отрывая глаз от тусклого пейзажа за окном, что стремительно мчался мимо, страдая от собственного однообразия. Пустые деревья тянули чернеющие ветви к небу, моля Всевышнего дать им жизнь, пробудить в них все прекрасное, раскрасить их серое существование. Точно так же он, Сальери, тянул свои худые пальцы к австрийцу, про себя моля того подарить в его гниющую жизнь немного красок и света, что излучали серые глаза. Моцарт был его божеством, чем-то неприкасаемым, тем, кого хотелось подчинить себе, лишить разума и рассудка, сломать в своих руках, но в то же время не трогать, не делать больно и молиться. Молиться за него, молиться на него, отвергая любую другую религию. Ненавидеть себя за эту больную набожность, за этот трепет перед мальчишкой, за эти грешные мысли, что не покидали больную голову придворного композитора. Сухой и измученный, как черные деревья за окном, Сальери молил своего Всевышнего вернуть ему свет и ложное счастье, которое в любой момент покинет музыканта, сломает его и поставит жирную точку в этой страшной истории. Глаза въедались вдаль, надеясь разглядеть вдалеке очертания столицы, желая поскорей покинуть жуткий экипаж, запачканные кровью сидения, забившегося в углу Моцарта, забыть все произошедшее. За время поездки итальянец несколько раз проклял себя за то, что вообще согласился поехать в этот чертов Зальцбург, что опять встретил Вольфганга и что сорвался на него, не имея никаких прав даже прикасаться к нему. - Скоро приедем, - проговорил мужчина, когда темные глаза вцепились в чернеющие очертания столицы вдалеке. – Приведите себя в порядок, мсье. Я выйду первым, чтобы больше вас не напрягать. - Нет, - измученно прохрипел австриец. - Сначала выйду я, а вы скажете, что не нашли меня в Зальцбурге и… нигде. Констанция не удивится, что я вернулся немного не в себе, - Моцарт подавился своими словами. - Так будет лучше. Время ползло медленно, вытягивая из юноши остатки сил с завидной самоотверженностью. Каждая песчинка ожидания с грохотом падала на голову композитора, в висках которого оглушительно стучало эхо. Секунда, еще одна. Медленно, долго. Вся жизнь, что была не такой уж и короткой, пролетала быстрее, чем эти несколько часов в клетке с хищным зверем, чьи когти впивались в грудину, даже когда он тихо спал. Казалось, что там, снаружи, за пределами этих пропитавшихся криками и кровью стен, все было быстрее, все возвращалось на свои места, текло бурной рекой, низвергающейся водопадам к подножью вечного покоя. Но это там. А здесь Вольфганг погряз в тинистом болоте, которое утягивало на свое илистое дно, и можно было лишь ждать, когда глаза тоже утонут в мутной жиже, чтобы не видеть счастливого плеска быстрых вод. Он, не отрываясь, смотрел на Сальери, который тоже тонул в трясине с каждой секундой, проведенной в этом чертовом экипаже, все больше. И этот испытывающий взгляд только замедлял время, хватался за тросточку, которая не способна была вытащить из болота, но могла отложить конец, заставляя мучиться еще дольше. Лошади чуть замедлились, готовясь взбираться на холм. Вольфганг быстро оценил свое состояние, свои силы и понял, что до города добраться не сможет, но все же выскочил из повозки, пока Сальери не сообразил возразить ему или же подтолкнуть ненавистного гения. Звук скрипучей двери экипажа не смог заставить итальянца рвануть за Моцартом, затащить того обратно в салон и успокоить. Ему было совершенно все равно, что произойдет дальше. Слишком тяжело было отдавать отчет всему тому, что до этого произошло. Совесть тяжелым камнем упала на сердце, придавив его к ребрам. Больно. Больно от собственной слабости, никчемности, ничтожности. Противно осознавать, что он, Сальери, не может сдержать обещания, данные самому себе, не может отпустить все то, что его связывало с этим мальчишкой. Отвратительно. Тонкие ноги подкосились, совершенно отказавшись предпринимать хоть какие-то попытки удержать тело на ходу и понести его дальше по дороге, но юноше все-таки удалось устоять, он плотнее запахнул камзол и натянул ворот повыше. - Надеюсь, - проговорил Моцарт тихо, испуганно, опустошенно. - Прощайте. Столица встретила придворного музыканта холодно, безжалостно, так же, как до этого его встретил Зальцбург. Чувствовалась эта черная аура, нависшая над городом в виде тяжелых дождливых облаков, готовых рухнуть на землю, уничтожая все живое, угрожая грохотом и могуществом. Итальянец не хотел ехать к Констанции, не хотел ей врать, не хотело вообще видеть это злосчастное крыльцо, которое будет орать композитору, что ему тут не рады. Никогда не были рады. И не будут. - Прошу простить меня, но в Зальцбурге не было вашего мужа. И я понятия не имею, где он. Короткий поклон, опущенные глаза, все это – чтобы не видеть заплаканного лица несчастной женщины, к которой Сальери больше не испытывал ненависти и раздражения. Мужчина поспешил скорее уйти из проклятой квартиры и отпустить экипаж, в котором осталась вся боль композиторов. Экипаж, в котором итальянец надеялся похоронить свои чувства в очередной раз. Криво улыбнувшись, Антонио вдруг осознал, что для своих чувств он вырыл слишком много могил, но ни одна еще не пригодилась, а затем удалился, отдаваясь в объятия дождю, что безжалостно хлынул на умирающий город.