Чайка

      Это был один из дней, когда зной плавил воздух и выжигал землю, а от яркого света солнца приходилось всегда щуриться. Санни пришвартовалась у летнего острова, и все её пассажиры разошлись по своим делам. Кто-то – делать набег на очередной ресторан и поиск приключений на свою «пятую», кто-то – по книжным магазинам и фешенебельным бутикам, а кто-то просто-напросто потерялся из-за своего топографического кретинизма. Вот и я, закупившись провиантом и неся различные яства в большом льняном мешке, шел по песчаному берегу обратно к кораблю. От соприкосновения с грузом голубая рубашка уже успела промокнуть на спине, расползаясь чуть темноватым влажным пятном, солнечные лучи переливами купались в золотых волосах, а дым, ускользая от сигареты, смешивался с морским бризом.       Внезапно немного впереди я увидел трёх чаек, круживших на одном месте над небольшим углублением в песке. Стало любопытно. Птицы, вероятно, заметили меня и, всполохнувшись, улетели, а я же, подходя все ближе, прикидывал варианты того, что могу там найти: начиная с гнезда и заканчивая сокровищами. И чем ближе я подбирался, тем более загадочным и невероятным казалось мне это «что-то», так что в конце я уже ожидал увидеть чуть ли не о колонизации лилипутов. Но, заглянув внутрь, все, что я увидел, было мертвое, иссохшееся тело чайки. Должно быть, она лежала здесь всего несколько дней. Болезненный запах все еще держался вокруг её неправильно изогнутого тела, казалось, будто она из последних сил боролась за свою жизнь, хватаясь когтистыми лапами за песок, увязая в нём крыльями, выдавливая из своей гортани крики о помощи. Её взгляд застыл в сторону моря. В ожидании или же в смирении? Я не знал. Но, смотря на её сломанное и уже бесполезное тело, я почувствовал непреодолимое чувство родства, будто я знал её раньше. Видел, как именно она пролетает высоко над парусом корабля или же надрывно кричит, оповещая о суши. Я сам не заметил, как уселся около неё, и если бы не внезапный крик Нами-сан где-то вдалеке, вероятно просидел бы ещё дольше. Сморгнув, будто очнувшись от сна, я поднялся, отряхивая штаны, посмотрел еще раз на ту точку горизонта, куда был направлен взгляд птицы, и, подхватив мешок, направился навстречу прекрасной леди. В голове проскользнула мысль, что эта встреча была неслучайна, и она крючком зацепилась внутри.       Уже вечером, будучи на корабле, я решил отнести маримо парочку бутылок саке, дабы тот в очередной раз не взламывал мою кухню. Мечник находился в вороньем гнезде, как раз якобы в процессе тренировок. Почти забравшись туда, я хотел уже известить о своём прибытии, как вдруг остановился и застыл. Было чувство, что я увидел то, что не предназначалось для посторонних глаз, а тем более для моих. Таинство одного. В слабо освещаемом помещении, у одной из масляных ламп сидел ты и держал в руках обычные стеклянные очки. С несколько минут ты сосредоточенно смотрел на них, а затем осторожно, будто боясь сломать своей сокрушающей силой, нежно провел мозолистыми кончиками пальцев по хрупким дужкам - словно антиквар, с осторожностью изучающий редкое сокровище. Затем поднес очки к своему лицу и прижался губами к оправе, несмело, обдавая теплым дыханием стекла. Я чувствовал, что чем дольше я наблюдаю эту картину, тем сильнее начинает ныть рана в моей груди, багровой рекой омывающая моё тело, укрывая меня алой накидкой – обреченно коронованного императора. Давлю в себе китовый крик, а ты вновь и вновь протыкаешь острым гарпуном мою плоть. Я вспомнил, как когда-то эти пальцы точно так же бережно гнули мои камышовые руки. Обжигали кожу сухими горячими поцелуями. И только я тогда знал, что скрыто под твоей броней. Но теперь я не уверен, что остался единственным хранителем этой тайны. Я сразу узнал, кому принадлежат эти очки, чье незримое сейчас тело ты обнимаешь с мальчишеской влюбленностью. Прекрасная, полная амбиций и решительности, так сильно похожая на ту, что ты потерял когда-то в детстве. Чье обещание ты несешь через всю свою жизнь. И дело не в том, что я не мог дать тебе укрытие от демонов, разрывающих тебя внутри, или любви и надежности. Нет. А в том, что она была первой, той самой, которой ты восхищался, той самой «особенной» и той, что уходя, не отпустила твою руку. Поэтому даже после бурных ночей, когда мы отдавались друг другу, ты крепко сжимал мою ладонь, будто пытаясь что-то доказать себе или найти. А потом была стычка с Дозорными, Смокер, Ташиги – все разом. И тебя переклинило. И в какой-то момент ты осознал, что я даю тебе не тот импульс, который ты всегда ищешь. И ты отпустил мою руку. Разве я мог что-то сделать после этого? Конечно. Но ты быстро пресек мои попытки вытащить тебя из цепей прошлого и провел черту между нами. И если я хотел хоть как-то продолжать общаться с тобой, мне оставалось только терпеть и молчать. Обливать себя внутри бензином и поджигать. -Эй, чего застыл, чертов кок? Молча ставлю бутылки и ухожу, боюсь, что зрительный контакт с тобой разорвет меня на куски окончательно, поэтому спасаюсь бегством. Выхожу на палубу, закуриваю. Я знаю каждый миллиметр, каждую твою незначительную повадку. Ревность кипятком ошпаривает мое нутро. Я скуриваю сигарету до фильтра, чувствуя горький привкус. И в эту самую секунду я решаюсь.       Воспользовавшись моментом твоего краткого ухода из гнезда, пробираюсь туда, словно вор, уже заранее зная, где искать «сокровище». Открываю небольшой деревянный сундук, в котором хранятся старая одежда, различные побрякушки и книги – шелуха, скрывающая драгоценную сердцевину. Двигаюсь, словно я – это не я, словно это кто-то другой. Как будто я снял костюм человека по имени «Санджи» и отдал его незнакомцу, а сам наблюдаю со стороны, как этот другой лихорадочно шарится руками среди вещей, нервно кусая губы. И замирает, когда находит желаемое. У незнакомца внутри переламываются кости, морским узлом затягиваются сердечные канаты. Боль вперемешку со злостью и обидой – гремучий коктейль, выпитый залпом. Я не хочу становиться обратно тем, кем я был, но переходы на второстепенные личности меня уже не спасают. Потому что этот яд внутри пропитывает меня словно губка, пачкает грязными темными пятнами мое новое «я». Мой побег заранее провален. Уровень интоксикации превысил все допустимые пределы. Поэтому все, что мне остается – это позволить грязным водам разъесть мое тело полностью и стать тем, кто я есть на самом деле. Выхожу на палубу. Накрапывающий дождь с неба и серое меланхоличное состояние окружающей реальности будто лишь специально подыгрывают мне. Слушаю, как капли дождя ударяются о дощатый пол, с нарастающей силой организовывая оркестр из звуков. -Эй, ты так и будешь стоять под ливнем? Твой голос острой иглой пробивает мои перепонки сквозь эту стену дождя. Я медленно разворачиваюсь к тебе лицом, и в моей ладони заключены те самые очки, которые ты так нежно баюкал. Смотрю прямо тебе в глаза, обхватываю второй рукой твое «сокровище» и одним резким движением с пронзительным хрустом ломаю их пополам. Твоё недоуменное выражение лица сменяется на злость, ярость – я продолжаю крушить и сдавливать этот мусор в своих ладонях. Острое стекло рассекает мне кожу, я чувствую, как оно загоняется внутрь плоти. В голове мелькают кадры того, как когда-то ты молча покрывал поцелуями эти самые руки, и в этом было больше слов и смысла, чем во всем остальном. Можно я буду считать это косвенным поцелуем? Я крепко сжимаю окровавленные ладони в кулаки. Ты резким выпадом сбиваешь меня с ног. Я принимаю твои удары, наполненные гневом, и мешком падаю на пол. Наваливаешься сверху, нанося мне удары по челюсти и груди. Но я, в силу своих возможностей, продолжаю смотреть на тебя: ты весь охвачен огнем, от тебя пахнет животной опасностью с привкусом морской соли – я могу различить твой запах среди тысячи других. Моё сердце – это шлюха Парижа. Её тело покрыто миллиардами чужих отпечатков пальцев, заштопанные кружевные чулки стыдливо прикрывают лиловые синяки, созвездиями рассыпанные по её коже. Она густо красит губы, оставляя свои поцелуи на чужом теле в попытке заклеймить, подчинить человека себе. Хотя бы временно. Её жизнь облупилась подобно дешевому лаку на ногтях. Ты вдруг резко останавливаешься, весь съеживаешься надо мной. Склоняешься у моего уха, и я различаю среди звука дождя твой шепот: - Какой же ты жестокий… Я закрываю глаза. Я – подбитая чайка, камнем лежащая на песчаном берегу. Мое тело смердит затхлым запахом разложения, морская соль въелась в моё сердце. Глаза мутным стеклом устремлены за горизонт. Вот бы волны ласково укрыли меня своим одеялом, вот бы они забрали меня в своё подводное царство, где я бы жил среди рыб и русалок, а моим домом стали бы тишина и морской покой. Но я лежу слишком далеко от берега, поэтому, скорее всего, меня сожрет бродячая шавка, либо я просто сгнию под этим жестоким солнцем. Вот бы моё сломанное тело подхватил ветер и унес с собой как листву, подгоняемую осенью. Вот бы… Но я всего лишь сломанная чайка. Одна из тысячи на этом кладбище брошенных жен, не дождавшихся своих мужей-моряков.