В окружении

ROV Занзаса. Ненависть, привязанность, одержимость, сожаление, любовь. Именно таков был мой путь по обретению чувств. Когда отец сказал, что мы с братом должны стать подтверждением союза, я был в ярости. Тогда я искренне не понимал Реборна, который, спокойно пожав плечами, согласился со своей ролью. В моих глазах он стал каким-то трусом. Как так просто можно отказаться от своей свободы?! Я же хотел быть свободным! Развлекаться на полную катушку: пить, заниматься сексом с любым, кто понравится. Как я это тогда называл — жить. А потом, лет под тридцать, уже жениться на каком-нибудь красавчике или пышногрудой красотке. Но все было решено за меня. Отец лишь рассмеялся и сказал, что переживу. А через месяц после того, как мы узнали о своем долге, нас отправили в Вонголу, где я увидел своего жениха. Он был всего лишь ребенком. «И Это должно быть мои мужем? Да эта мелочь даже от своей тени трясется! Он даже того, чтобы я знал его имя, не достоин. Жалкое подобие омеги, — именно таковы были мои мысли по поводу омеги. Мелкий, лохматый нескладный заяц не вызывал ничего, кроме злости и неприязни. Но, признаться, извращенное желание сломать и испортить омегу тоже мелькало где-то в помутненном сознании. — Благо, свадьбу отложили на неопределенный срок». Тогда я пустился в разгул. Пил, гулял, трахал красивых омег и женщин-бет. Я был горд собой и не имел отказа. Я не слушал никого, да и вообще, можно сказать, скрывался. А когда, через 2 года, приехал обратно в Вонголу, увидел совершенно неожиданный для себя поворот событий. Мало того, что мой брат крайне изменился и буквально повернулся на старшем омеге Вонгола, так еще и мой будущий супруг стал довольно привлекательным. Тогда ему исполнилось уже четырнадцать лет, мне же самому было девятнадцать. Из нескладного ребенка омега превратился в очень даже красивого юношу. Он, конечно, оставался мелким в росте, доставал мне всего до груди; на его голове царил беспорядок; но его тело обрело форму. Бедра стали пошире, ноги по-правильному длинными. Также на нем появилось хоть немного «мяска», стало за что подержаться, так сказать. Омега смог заинтересовать меня. И поэтому все, что я смог сделать — это начать наблюдать. Ну, как наблюдать? Следить, наверное. Я не подходил близко, но постоянно был рядом. Ходил за ним на встречи с его друзьями, к репетиторам, залезал в окно по ночам, чтобы наблюдать как мелочь спит, иногда принимая очень неплохие позы. Да, эти пункты я указал не совсем верно. Это было нечто среднее между привязанностью и одержимостью. А после нас решили «свести и познакомить». Его отец буквально толкнул нас друг к другу. Я был вне себя от немного больной радости, а Тсунаеши шарахался от меня, как от прокаженного. Его пугал мой вздорный нрав, мой вид, моя компания, мои эмоции и мое отношение к нему. А я… А мне было все равно. Я хотел его, хотел быть рядом и получал это все. Все, кто смотрел на мою собственность, касался его или хотя бы говорил, моментально воспринимались, как враги, и позже, когда Тсунаеши бы не увидел, быстро ставились на свое место. Я сорвался при мальчишке лишь один раз, и этим отдалил его от себя. А ведь раньше так старался получить его расположение, хотя и для своих целей… А в тот день, перед своей самой главной, но не последней ошибкой, я был невероятно зол и пошел с Леви и Скуало, моими лучшими друзьями, в бар. Мы много пили, и я выплескивал им все свои эмоции и мысли. Говорил о тупоголовом омеге, который, блять, не хочет ничего понимать и о бедном, несчастном себе, ведь меня так жестко динамят. Да, по моему рассказу все складывалось именно так. Тогда парни лишь посмеялись, а Суперби в шутку кинул: «Трахни его и дело с концом!» А я своей пьяной головой серьезно об этом задумался и, в конце-концов, решил, что это «довольно неплохая идея». А после я проснулся рядом с омегой в кровати. Сначала я подумал, что у нас даже все получилось, и мы вполне себе по-нормальному занялись так называемой «любовью». Пока не увидел разводы уже засохшей крови на простыне и бедрах Тсунаеши. Тогда я посмотрел на картину передо мной по-новому. Тсунаеши вжался в стену, дрожа во сне. На его щеке синевой наливался синяк, так же как на бедрах и в некоторых местах по всему телу. Все лицо омеги было красное и припухшее от слез, а руки были туго связаны моим ремнем и перетянуты до синевы в пальцах. Встав с кровати, я в какой-то прострации подобрал плащ и вышел из комнаты. Пройдя всего пару шагов от комнаты, я стал осознавать, что этой ночью попросту изнасиловал своего будущего мужа. Вместо пустоты, голову захватила паника, благодаря которой я рванул вон из дома, почти сбивая с ног одного из друзей Тсунаеши, Гокудеру. В течение нескольких дней я ждал, что меня поймают, обвинят, приговорят к суду. Все-таки, наказание за изнасилование омеги высоко. На каждый завтрак я шел в ожидании приговора, криков и даже ударов. Но ничего не происходило. А когда, через неделю, на завтрак пришел Тсунаеши, бледный с синяками под глазами, я даже слово вымолвить не смог. А после его слов о «легкой болезни» не выдержал и просто сбежал. Просто подскочил со стула, заставляя младшего Вонголу вздрогнуть, и выбежал из обеденной. Меня колотила вина. Совесть постоянно подкидывала все больше подробных воспоминаний, ранее благополучно утерянных милостивым мозгом. Каждый момент, всплывающий в памяти, жег нутро. Хотелось избить себя или, стоя на коленях, просить прощения, но я лишь выплескивал негатив на тренировках, забивая соперников до полусмерти. Медленно, но верно я выгрызал себя изнутри. Но я не мог заговорить с омегой, я даже не мог заставить себя подойти к нему. Трусость? Гордость? Жалость? Злость? Думаю, все вместе они отдаляли меня от правильных поступков. Поэтому, вместо того, чтобы просить прощения, я рассказал все самому преданному среди моего окружения — Скуало, и попросил у него алиби на случай если омега все же что-то расскажет. Мой лучший друг впервые смотрел на меня с таким презрением. В тот момент я потерял доверие своего «брата». *** Время до свадьбы пролетело ужасно быстро. Я не успел опомнится, как меня подняли рано с утра и, приготовив к церемонии, вывели на поляну. А после случилось то, чего я не ожидал. Когда Емицу вывел Тсунаеши из дома и провел к началу «судьбоносного» пути, парень рванул прочь, в сторону кромки леса. Первый среагировал Джотто. Золотоволосый Вонгола бросился за братом, а следом побежал и я. Емицу же крикнул охранников и тоже бросился за нами. Я пытался докричаться до жениха, но тот лишь больше набирал скорость. Никогда бы не подумал, что этот омега может настолько быстро бегать. А через пару минут стал виден конец леса и, как оказалось, не только. — Тсунаеши, — крикнул я, когда парень, не глядя, сделал очередной шаг и оказался над пропастью. Протянув руку вперед я попытался ухватить его, но заяц уже падал вниз. Я не успел даже подумать, как уже летел за ним. Парня повернуло в воздухе, он попытался ухватиться за камни, но лишь приблизился к скале и ударился головой из-за чего на камни брызнула кровь. Секунда, и я цепляюсь за ветки, торчащие из скалы, а после с размаху падаю на камень. Дальше лишь густая, как смола, темнота. *** Я очнулся в своей кровати. Рядом не было никого, и я попытался встать, но тело отозвалось резкой болью. Все буквально вспыхнуло огнем. Я повалился обратно, понимая, что сейчас ничего не добьюсь. Лучше было бы попытаться все вспомнить. Зря. Как только я напряг мозг, воспоминания «веселым» потоком выплыли откуда-то из извилин. Я вновь подорвался и вновь шарахнулся обратно. Теперь помимо тела болела и голова. А еще было стыдно, страшно и до ужаса противно от самого себя. Да, наверное, будь мой желудок полон, меня бы вывернуло от отвращения. Ведь это я довел омегу до этого. Заставил его сбежать из собственного дома. Покинуть семью и друзей. Ками! Да о чем я?! Я довел собственного жениха до смерти! А если он знал об обрыве, то вообще до попытки суицида. «Ну, ты же не заставлял его сбегать со свадьбы, » — подкинула мысль гордость. — Да, заткнись ты, сука, — хрипло рыкнул я, приподнимая голову и резко кладя ее обратно. Как жаль, что это не камень или, хотя бы, не дерево… Я продолжал мысленно себя гнобить до тех пор, пока в комнату не вошел брат, то есть, до вечера. — О! Очнулся, — сухо сказал он. А чего еще ожидать от этого сухаря? И что, что родной брат с обрыва сиганул? Но сейчас не об этом. — Что с Тсуной? — прохрипел я. — С Тсунаеши? — брат взглянул на меня немного удивленно, а после в его глазах мелькнули злость и неприязнь, и они вновь стали безразличными. — А тебе-то какая разница. А, ну, да! Точно! Не волнуйся, братец. Ты теперь свободен. Можешь идти хоть куда, хоть к кому. Теперь омегой ты не обременен. — Что с Тсуной? — я дрогнул от догадки. Неужели… — Он рассказал вам все? — О том, что ты его изнасиловал? — хмыкнул брат и продержав недолгую паузу добавил. — Нет. — Но откуда ты тогда… — Несложно было догадаться. Тсунаеши открытый и добрый мальчик, но после той «болезни» он замкнулся в себе. Да и ты вел себя не очень нормально. — Я… Не хотел, — поджал я губы. — Ага, конечно. Знаешь, если бы ты не хотел, то не сделал. Ты не человек, брат, а обычная тварь. Ублюдок, который хочет и может причинять боль. Тебе же понравилось. — Заткнись, — прорычал я, смотря в ухмыляющиеся лицо. Он хотел сделать мне больно, пристыдить меня. Но я и так уже это чувствую. Вспомнив, с чего начинался разговор, я вновь повторился. — Что с Тсуной? — Он мертв, — холодно и резко, доводя до дрожи, заявил брат. — Поздравляю. — Не верю, — после недолгого молчания, сказал я. — Он не мог просто так… — Просто так? Занзас, опомнись! Он упал со скалы. Ты пролетел всего двадцать метров и уже переломал себе кости. У тебя сломаны ребра, рука и выбита ключица! А Тсунаеши падал куда дольше. Тридцать пять метров, Занзас. Он умер. Даже если не от падения, то его загрызли волки. От него осталось лишь темное пятно на траве. Мы даже его тела не нашли у подножья. — Он может быть жив, — неуверенно сказал я. — Если вы не нашли его… Может, он ушел. — Ты такой лицемер, — усмешка вновь расползалась на губах Реборна. — Неужели так сложно поверить, что ты стал убийцей? Тсунаеши бы даже встать не смог. Упав с такой высоты, он раздробил себе половину костей, а его внутренние органы, скорее всего, взорвались. Брат встал, оставляя меня сжимать кулаки под одеялом. — С таким эгоизмом, с такой трусостью тебе никогда не стать главой Варии, Занзас, — сказал Реборн, приоткрыв дверь и делая шаг в коридор. — Продолжай себя жалеть. Дверь захлопнулась, оставляя меня наедине с самим собой. Брат был прав. Я это прекрасно понимал, но принимать не хотел. *** А через три дня состоялись похороны. Я пришел туда на костылях. Я смотрел как отделанный синим бархатом гроб, наполненный любимыми вещами Тсунаеши, погружали в землю. И как бросил первую горсть земли в яму странный человек с накинутым на голову глубоким белым капюшоном. Он был единственный, кто пришел полностью в белом. Белый парадный костюм, выполненный в стиле восемнадцатого века, с белоснежным капюшоном, скрывающим лицо. Лишь черная роза, участок не прикрытой бледной, почти неотличимой от костюма, кожи подбородка и шеи, бледно-розовые губы и несколько каштановых прядей выделялись на полностью белом атласе. Даже руки его были облачены в белые перчатки, а на ногах надеты белые лакированные туфли. Мужчина стряхнул землю с перчатки, но пара катышков все же осталось, но он, проигнорировав это, прошел к беззвучно плачущему в стороне от всех Джотто и прижал того чистой рукой к груди. Губы «белого» человека коснулись лба Вонголы, а на бледной щеке я заметил блестящую от света солнца слезу. Противореча случаю, сегодня на небе не было ни облачка, солнце светило ярко, грея землю, а птицы пели заводные песни. Погода была до отвратительного прекрасна. Джотто громко всхлипнул и прижался к мужчине, зарыдав в голос. Альфа, как я догадался по запаху жасмина, сначала растерялся, но после легко приобнял омегу в ответ, поглаживая по голове. Брат рядом зарычал, но ничего не сделал. Двое бет с лопатами подошли к могиле и стали закапывать ее. С каждой кучкой земли мне все больше хотелось уйти, но я стоял на своем месте, не шевелясь, следя за каждым движением рабочих. Когда на месте ямы образовался небольшой холмик, появилось еще несколько человек. Они несли мраморную надгробную плиту. На ней был портрет мягко, тепло улыбающегося Тсунаеши, а под ним имя, дата рождения и смерти, а после цитата: «Даже в самую трудную минуту продолжайте жить и улыбаться. Это то, чему я был бы безразмерно счастлив. Тсунаеши Вонгола». «Это самая глупая могильная надпись которую я видел», — по моей щеке скатилась слеза: первая, но не последняя сегодня. После похорон было застолье. На нем уже не было человека в белом. Он будто бы растворился. Джотто же сидел в углу, находясь сейчас где-то далеко. Его взгляд, уставившийся в стенку, был пуст, а на происходящее вокруг он не реагировал. Сейчас по его лицу не катились даже слезы. А я… Я пил. Просто стоял у стола, обставленного разнообразной едой и алкоголем и брал все новый, новый и новый бокал. Вино и шампанское казались просто кислой водичкой и не имели никакого действия. Я даже не понимал, зачем беру очередную порцию спиртного. Я бы и дальше просто стоял вот так, но неожиданно на меня налетел седоволосый омега, он ударил меня по груди. Со всей своей силы, но почти не ощутимо для меня. Схватив руки парня, я слегка оттолкнул его от себя. — Это все из-за тебя! — заорал он, смотря на меня немного пьяным взглядом, наполненных слезами, глаз. — Ты виноват в его смерти, ублюдок. Тсунаеши погиб из-за того, что ты с ним сделал! Толпа уставилась на нас. Спасла ситуацию вынырнувшая из толпы рыжеволосая девушка, схватившая Гокудеру Хаято, как я уже успел понять, и зажавшая ему рот ладонью. — Прошу прощения, Занзас-сама, — слегка покланилась омежка. Ее глаза были заплаканы, а лицо опухло, но держалась она уверенно. — Гокудера-сан немного перепил. Он был близок с вашим нареченным. Прошу за него прощения. Обещаю такого больше не повторится. Можно нам идти? — Да, — кивнул я. Разум не отозвался ни одной осуждающей мыслью. Я заслужил слова, сказанные Хаято. Но злость все равно подкатили к горлу. — Уложите вашего друга спать. Ему не помешает протрезветь. — Благодарю, — процедила сквозь зубы рыжеволосая на мои слова. Еще раз поклонившись, она увела рыдающего Гокудеру прочь из зала. Еще несколько минут в зале раздавались лишь шепотки. Но вскоре все же воцарился обычный для такого скопления народа шум. Лишь Джотто безразлично смотрел на меня до тех пор пока Реборн не увел его. *** В последующие дни все было слишком скомкано и спутано. Меня неожиданно захотел видеть отец. Вернее, не так. Рикардо решил уйти с поста, уступив его мне. А в Вонголе меня больше ничего не держало, поэтому я спокойно уехал. Отец с самого начала не поддерживал кандидатуру брата, которую требовал совет. Брат казался отцу слишком мягким и, пожалуй, мелочным. К тому же, Реборн был рожден от обычной омеги, которая умерла после родов, и являлся брат, пусть и истинным, но слабокровным. Я же был сыном двух истинных и имел чистую кровь. В Варии дни неслись быстро. Я был занят делами и тренировками. Я должен был стать лучшим главой. Я отвергал многие связи, предлагаемые омегами, но одного омегу я отвергнуть не смог. Его звали Натс. Он был копией Тсунаеши за исключением золотых волос и львиной породы. Он казался скромным, но веселым, его глаза блестели добротой, а улыбка была слишком заразной и красивой. Даже его имя состояло из почти таких же букв, как сокращенное имя Тсуны. Не хватало лишь одной буквы. Поэтому я звал его Натсу. Он признался мне, а я не отказал и даже предложил отношения. А после я увидел еще множество отличий Натсу от Тсуны. Омега был навязчив и распутен. Он был пошлым, развратным и, к тому же, алчным. Я все это видел, но не мог отказаться от льва, смотря в настолько знакомое лицо. Я хотел оттолкнуть его. Натсу был отвратителен. Но не мог лишиться призрачного образа Тсунаеши. Если это не любовь, тогда что? *** Когда прошло чуть меньше двух лет со смерти младшего Вонголы, в Варию прибыло письмо. Писал брат. Впервые за полтора года. Письмо было кратко и по делу, как всегда, ничего лишнего. Реборн говорил о союзе, который должен был объединить нас с волками и лисами из Намимори. Я должен был присутствовать, как глава Варии. И я воспользовался этим, чтобы сбежать. Сбежать от этого поселения. От Натсу. От себя. Я был неправ раньше, говоря, что Реборн трус. Истинный трус именно я. Как только я прибыл в Вонголу, мне были даны сутки на отдых, а на следующий день мы выехали в Намимори. Джотто активно расспрашивал меня обо всем подряд, что давало мне понять, что Вонгола ничего не знает о произошедшем той ночью. Реборн лишь косо наблюдал за всем, изредка вставляя свои едкие комментарии. А через час после прибытия к волкам случилось то, чего никто не ожидал. Проводив супругов в их временный дом, Тим повел и меня к новому жилищу. Целую дорогу он пытался разговорить меня, цепляя каждую ниточку, которую мог. Ему был нужен договор, и он пытался втереться ко мне в доверие. Хитрый лис. — Вот мы и пришли, Занзас-сан, — улыбнулся он, проходя во двор дома с довольно неплохим садом. Он постучал в дверь. Открыли нам на удивление быстро. Ручка с золотым напылением повернулась и дверь распахнулась. — Здравствуйте, Савада-сан, — улыбнулся ему Тим. — К нам приехала делегация из вашего бывшего поселения. Надеюсь вы не против ненадолго приютить у себя этого альфу? Улыбающееся, такое знакомое лицо повернулось ко мне. Зрачок в каштановых глазах медленно расширился, а улыбка сползла с лица омеги, губы приоткрылись. Из дрожащих, маленьких рук выпала чашка, разлетаясь на сотни осколков, издавая звон, который заставил меня выйти из астрала, в котором я оказался ранее. — Тсуна… Тсунаеши? — не веря собственным глазам, хрипя спросил я, делая шаг к шатену.