Часть 1
20 апреля 2016 г., 10:37
Лухан кутается в огромный пушистый свитер и напоминает Сехуну дымчатого котёнка. Только тот, к сожалению, не мурчит, а только царапает острыми коготками зону над незащищенной ключицей, мимолётно целуя Сехуна в уголок губы, и очень быстро растворяется за порогом квартиры.
Лухан по натуре бродячий, и Сехун, кажется, никогда не сможет его приручить. Просто потому что нереально.
Тяжёлый безвыходный вздох теряется где-то в кружке с горьким кофе. Сехун ставит позавчерашние бутерброды в микроволновку и снова завтракает один.
***
Они встретились поздней весной, где-то в последних числах апреля. Тогда при Сехуне была лишь та старая доска, тонна показной уверенности и незапятнанная репутация лучшего скейтбордиста в городе. А ещё вечная скука и подростковый максимализм как бонус. Никогда не проходящая жажда скорости и проблем, жажда кровавых драк “стенка на стенку” и свободных отношений с лучшими представительницами женского пола. Звук ударяющихся об распаленный асфальт чужих колёс, заставил Сехуна едва-едва приподняться на локтях. И, небрежно покривив губой, вскочить на собственную доску, терпеливо ожидая, пока мальчишки из его команды, чувствуя эту напряженная атмосферу, какая возникает всегда, если кто-то неосознанно нарушал издавна установленные правила, не окружат новенького плотным кругом. Ему не хотелось разводить ссор, но день иначе обещал снова пополнить копилку с надписью "очередные скучные" - На добрые приветствия у меня нет времени, - в тот солнечный день ядовито холодно бросил Сехун, неспешно подъезжая к пареньку, - поэтому проваливай-ка ты, дружок, в другое место,- и он, сведя улыбку в оскал, спрыгнул с доски перед самым чужим носом. Тот только поднял взгляд от своих кед и, неуверенно поправив рукав безразмерного свитера, возразил: - Я очень недурно катаюсь. - Правда? - зло усмехнулся Сехун, - мне плевать. Моя команда не нуждается в сомнительной запаске. Надо было видеть, как холодно сощурились его до этого теплые глаза. - Настолько хорош, чтобы на глазок расценивать других? – прищурился тот и, встав на доску, оказался примерно одного роста с Сехуном, - если в тебе столько же мастерства, сколько высокомерия, то ты, наверное, и впрямь дельный скейтбордист. - Хочешь проверить? - Отнюдь, - и он, улыбнувшись девушке за спиной Сехуна, что лениво надувала пузыри приторно розовой жвачки, развернулся на доске, уезжая в направлении набережной. Тогда Сехун, провожая его долгим тяжелым взглядом, невольно признал, что кем бы этот паренёк ни был, его даже натянутая улыбка была изумительной. А потом начались первые числа мая, когда весь город, казалось, стал собираться на набережной. И тот парень не стал исключением. При виде Сехуна и его ребят он по обыкновению улыбался, но было что-то такого в этой улыбке, что твердило “ Ты мне противен, О Сехун”. И, несмотря на то, что Сехун всё время убеждал себя, что на этого парня ему теперь совершенно плевать, его нелюбовь расценивалась высокомерным эго Сехуна как нечто из ряда вон выходящее. С детства привыкший ко всеобщему негласному повиновению, он просто не мог представить себе того, что рядом с ним живёт парень нарушающий основное правило Сехуна: не перечить ему. И сколько бы Сехун не пытался на это забить, с каждым днём он всё больше и больше сходил с ума от осознания того, что на его слова, кажется, кому-то откровенно плевать. И пусть Сехун скрежетал зубами, рвал и метал от бешенства, стоило ему только завидеть ту белёсую макушку в толпе, тот, казалось, даже если и примечал Сехуна, по обыкновению не удостаивал его и мимолётным взглядом. И каждый день этот парень всё сильнее портил Сехуну статистику безоговорочного лидера. Но как бы Сехун не пытался это исправить, его холодной ярости вечно сопутствовал только чужой посредственный игнор. В теплые поздние майские вечера они почти всегда встречались в магазине, где тот, неизменно одарив Сехуна лёгкой вежливой полуулыбкой, растворялся среди стеллажей, заставляя Сехуна медленно прикрывать глаза и впиваться ногтями в белеющую кожу ладоней. На набережной он не мог кататься без постоянной оглядки, даже тогда, когда знал, что здесь его нет. Что-то внутри Сехуна побуждало его жадным взглядом выискивать знакомые кеды. Он прислушивался к звукам колёс, уже прекрасно отличая манеру именно его езды. Он часто утром видел, как тот выезжал из дома, перебросив через плечо модный ранец. Его умиротворенный, расслабленный вид, что читался в чуть прикрытых от удовольствия глазах и мягкой, почти ленивой полуулыбке, выбешивал Сехуна до крайности. И поэтому завтраки в квартире Сехуна чаще всего заканчивались сломанной кружкой и громким озлобленным хлопком входной двери. Спустя неделю Сехун узнал его имя. Чисто случайно. Просто прижимая одного знакомого тому паренька к пыльной стене около заброшенного склада. В нём тогда бушевала неукротимая странная ярость, которая буквально оплетала его горло тисками, заставляя руку в мертвой хватке вцепляться в чужую шею. Просто потому что сегодня утром Лухан искренне улыбнулся этому парню. Просто потому что Сехуну Лухан искренне не улыбался никогда. Второй раз они поговорили спустя недели три. И Сехун честно соврал бы, если бы сказал, что эта встреча не была им подстроена от и до. Окружив его около ларька с мороженым, Сехун хотел начать разговор с примирительной нотки, но, только открыв рот, почему-то сморозил очередную гадость. Тот только небрежно закатил глаза и, скривив губы в отвращении, встал на доску, намереваясь уехать. Но только сделать этого ему не дали руки Сехуна, что намертво вцепились в закрытое вязаной тканью плечо. Он смотрел пристально, стараясь уловить в его образе что-то, что цепляло, что заставляло Сехуна вот уже неделю ставить будильник раньше, чтобы, точно мазохист, снова понаблюдать за умиротворенным весенними лучами лицом, что заставляло его каждый вечер одеваться, чтобы просто часами шататься по магазину ради ожидания одного единственного трёхсекундного почти презрительного взгляда. Что заставляло его забросить тренировки к турниру и часами кататься по набережной, вслушиваясь в стук чужих колёс. Он всё смотрел в эти покрытые холодной коркой глаза и … не находил - Мне больно, - зашипел Лухан через плотно сжатые зубы. Рука Сехуна почти намертво сдавила хрупкое чуть угловатое плечо, а пальцы случайно запутались в больших петлях очередного белого свитера. “Мне тоже”- хотелось прошептать Сехуну, но он, разумеется, не стал. - Давай устроим гонки? - вместо этого ухмыльнулся он, отнимая руку от плеча. - Не “давай”, - выплюнул Лухан, поправляя сбившуюся чёлку. - Как хочешь, - и Сехун, отъехав на пару шагов, резко сорвал с Лухана его любимую кепку, от которой до какого-то внутреннего болезненного томления пахло шампунем Лухана. Он развернулся и, оттолкнувшись, быстро начал мчаться по набережной, чувствуя на спине тяжелый взгляд неохотно едущего за ним Лухана. В крови бушевал очень странный адреналин, вперемешку с чувством сомнительного удовлетворения от чужого внимания, Сехун был опьянен той яростью, что блестела в глазах Лухана, когда он помахал кепкой почти у его носа. Спустя один поворот, глаза Сехуна довольно сощурились, и он резко обернулся через плечо, оскалившись. А потом быстро свернул вбок, зная всю эту трассу наизусть. А Лухан, оказывается, не знал. И поэтому потом всё смешалось воедино: звук стирающейся в хлам подошвы, страх в глазах Лухана, ветка, вскрик, разодранные в кровь ладошки и коленки и паника в глазах Сехуна, который, будто и предвидя это, каким-то внутренним неоправданным чувством надеялся, что Лухан знает и в последний момент грациозно свернёт. А он не свернул. Лухан кубарем упал в воду и, выкарабкавшись оттуда, сел прямо на землю, со страхом поглядывая на гладь воды. Около его ног лежала пополам сломанная доска, а из разбитой губы текла кровь, кипельно-белый свитер покрылся водной гнилью, но Лухан, казалось, этого не замечал и всё смотрел на воду с таким ужасом, что страх волнами прошёлся по позвонкам Сехуна. А потом Лухан повернул голову, уставившись прямо на ошарашенного Сехуна, и в его глазах застыл немой вопрос: “Зачем?” - Я не знаю, - тихо пробормотал Сехун, запуская пальцы в волосы, - чёрт, прости меня. Он помнил, что, кажется, опрометью бросился вниз, присаживаясь к Лухану на корточки, его разодранным рукавом стараясь остановить кровотечение. - Зачем ты это сделал? – строго спросил Лухан, перехватывая руку Сехуна. - Не знаю, - буркнул Сехун, пытаясь вырвать руку из мокрой, но тёплой хватки. Чужая кровь разводами оставалась у Сехуна на запястьях, окрашивая их в красный, и от этого становилось больше дурно, чем стыдно. - А если честно? Тяжело выдохнув, Сехун из-под чёлки втянул носом запах воды, крови и Лухана. - Я не привык, чтобы хоть что-то шло не по моим правилам. А ты... а ты просто игнорируешь их все, - скованно ответил Сехун, не поднимая смущенного взгляда. Сказать правду Лухану в лицо оказалось как-то слишком просто, а потому он добавил чуть тише, замирая на секунду, - пожалуйста, прекрати. Он вскинул глаза, ожидая увидеть всё тоже выражение лица, и его дыхание перехватило, когда Лухан впервые за несколько недель посмотрел на него без этой потаённой ненависти в глазах. А его тихое: “я подумаю” около самого уха и скользнувшая по щеке прядь белёсых волос перед тем, как Лухан быстро ушёл, до сих пор на перемотке стояли у Сехуна в голове.***
Недовольное бурчание под носом типа: “Ты мне совсем не помогаешь, Сехун-а.”, теряется где-то в сумбурных событиях главных героев. Лухан чихает очень забавно и совершенно по-детски, когда разгребает запыленные временем журналы на отцовской даче. Сехун бросает мимолётное “будь здоров” и снова утыкается в потёртые страницы найденной книги. Он отрывается от сюжета только тогда, когда чей-то холодный лоб стукается о его плечо, а из-под растрепанной челки смотрят два выжидающих охристых глаза. Сехуну остаётся только ласково потеребить чужие мягкие волосы на макушке и еле заметно улыбнуться. От подобного жеста Лухан жмурится, почти лениво закатывая глаза и бросая мимолётное “Окей, я всё сделаю сам”, а потом снова сосредоточивается на своей работе, монотонно раскладывая макулатуру по секциям. Сехун только улыбается, устраиваясь удобнее, и на пару часов снова выпадает из реальности, чувствуя под боком едва заметные копошения Лухана и его монотонный, но слишком приятный бубнёж вслух. Устало разминая затёкшую спину спустя пару часов, Лухан косится на окно и, только завидев вечерние солнечные лучи, вскакивает на ноги, ловко хватая Сехуна на запястье. Тот испускает невольный вздох, чувствуя, как какой-то странный ток пробегается по позвонкам, заставляя волосы на затылке встать дыбом, и медленно поднимается, всем телом чувствуя чужое нетерпение . Лухану опять хочется куда-то бежать. Но Сехун к этой странной замашке почти привык. Главное, чтобы Лухан не убегал далеко. От него. Но Сехун не верит, что Лухан на такое способен. На улице Лухан пару раз делает замечание по поводу отсутствия головного убора и, ловя скулами скользящие солнечные лучи, всячески убеждает Сехуна надеть потёртую кепку. Тот, разумеется, отказывается, а потом только чуть болезненно морщится, пока Лухан бережно размазывает подушечками тонких пальцев холодный крем по кончику обгоревшего носа. Впрочем, Сехун почему-то всю процедуру не может удержать счастливой улыбки. На озере вода как всегда мягче парного молока. Ужасно странная аномалия для пресноводного водоёма, но Сехун не жалуется, на ходу через голову снимает футболку и, разбежавшись, с толпами брызг исчезает в глубине. Лухан же только аккуратно расстилает мягкий плед и, присаживаясь на нагретый солнцем камень, окунает ноги по щиколотку. Дачные мальчишки устраивают чёрт знает какую неразбериху в озере, утягивая в неё городского Сехуна. Лухан только закатывает глаза на детские игрища семнадцатилетних детин и натягивает на нос солнечные очки, исподтишка наблюдая за “своим”. Какая-то пакость хватает его за щиколотку в самый неподходящий момент и под громкий вскрик окунает в ледяную для нагретого тела воду. Тот выныривает и, не глядя заехав кому-то кулаком от испуга, быстро выкарабкивается на берег. Из воды почти сразу выбегает взволнованный Сехун, метая яростные взгляды в дурных и ничего не знающих ребят. Вода ручьями стекает с его спутанных волос, дорожками сбегая вниз по торсу, пока он делает торопливые шаги в сторону сжимающегося от смеси странных чувств мокрому телу. Когда холодные ладони Сехуна трепетно касаются его щеки, по спине Лухана проходится табун приятных мурашек, но он мастерски списывает это на холод и, злобно зыркнув в сторону мило извиняющегося Пак Чанёля с фингалом под глазом, вырывает из чужих рук теплый плед, вставая и направляясь в одному ему известном направлении. Ему не холодно, но лучше лишний раз попариться в ткани, чем париться с объяснениями своих неоднозначных чувств к чёртову Сехуну. В последний вечер перед отъездом Лухан залазит к Сехуну в гамак и, поймав на своём лице удивленный взгляд, вырывает книгу из чужих рук. Он целый день гулял где-то в соседнем лесу. Снова один и как всегда без Сехуна. От этого неприятно больно, но Сехун ведь не собственник. Потерпит. Ради Лухана не жалко и ждать. Главное, чтобы он всё-таки возвращался. Несмотря на внешнее спокойствие, в его взгляде Сехун впервые не может прочитать абсолютно ничего. Лухан пару секунд смотрит пристально, неспешно облизывая собственные губы, и, кажется, взвешивает в голове свои бесконечные “за” и “против”. А потом резко наклоняется близко-близко, почти так, что дыхание переплетается около самых губ и… не решается. Опускает голову, отшучиваясь, и строит на лице натянутую улыбку, зачем-то спрашивает о чём роман, но, недослушав ответа, убегает в дом, по дороге от досады яростно сминая ненужную кепку в тугой комок. Сехун провожает его взволнованным взглядом. На следующее утро Лухан на озеро идти сразу отказывается и, опустив плечи, запирается на чердаке разгребать старые журналы в последний солнечный безветренный денёк. Под недовольные возгласы ребят Сехун променивает приятное времяпрепровождение в озере на скучную и пыльную работу. Лухан на его глазах, кажется, чахнет без света, а на улице стремительно портится погода, поливая зелёную траву нескончаемыми потоками ливня. От этой грозы у Сехуна по спине текут неприятные мурашки. Присев рядом с безмолвным Луханом, он напрягается всем телом, непонятно из-за чего впервые чувствуя неловкость от разделяющей их близости. И так погружается в собственную аналитику чувств, что даже не сразу примечает чужие слёзы, что разбиваются о пыльный пол, ведь Лухан, оказывается, уже давно не разбирает журналы. Он поднимает голову и из-под чёлки смотрит на Сехуна совершенно затравленным взглядом, от которого сжимается сердце. И в этом взгляде столько искреннего страха и смятения, что становится почти очевидно… … кажется, у них больше никогда не будет как раньше. Осенью майки сменяются на водолазки, а у Лухана всё по-прежнему в гардеробе одни свитера. Они смотрят по телевизору Gravity Falls, завернувшись в теплый плед на диване, и Сехун невольно считает свитера Мэйбл, потому что он почти готов поспорить, что у Лухана их всё равно больше. Просто потому что ни у кого на этом свете не найдётся такого обилия вязаной ткани. Когда за окном гаснет закат, Лухан снова отхлёбывает уже остывший кофе и зарывается в плед по самую макушку. В комнате сумрак и духота, а ткань медленно съезжает с дивана под шуршащий аккомпанемент новой упаковки от зефирок. Лухан проводит кончиком языка по пересохшим губам и уже совсем уставший упирается холодным носом в чужую ключицу, медленно погружаясь в сон. Сехун уже не вздрагивает всем телом, а только отчего-то повторяет ранее проделанное движение губами и жалеет, что Лухан его ни разу так и не поцеловал. Осень за окном кутает город в оранжевый цвет и дождями поливает сварливых прохожих, только Лухан под боком неизменно пахнет их весной, хотя мальчик на самом деле осенний. Милый и неестественно солнечный. Таких теплых Сехун еще никогда не встречал. Рука невзначай забирается под чужую футболку, и Сехун, трепетно касаясь чужой горячей кожи, бережно целует Лухана в плечо. Тот мутным от сонной поволоки взглядом проходится по лицу Сехуна и говорит севшим ото сна голосом: - Мы же не…, - начинает Лухан растеряно. Сехун бережно берёт чужой подбородок в руку и, не дожидаясь того, пока Лухан проснётся настолько, чтобы воспринять и оттолкнуть, невесомо скользит губами по чужим губам. Целует едва заметно, неглубоко и нежно, сгорая в пламени от чужой безропотной податливости. Слизывает языком остатки ванильной пенки с мягких губ и слышит, как собственное сердце стучит где-то в голове, разрывая черепную коробку. - … целовались. По твоей милости мы ни разу ещё не целовались, - шепчет Сехун, обдавая жаром своего сбитого от интимного действия дыхания мягкие горячие губы. Лухан только прикрывает глаза и позволяет улыбке плотно осесть на лице. - Так наверстай упущенное. Сехун на этих словах улыбается в шею, ведя трепетную дорожку из лёгких поцелуев. Они засыпают прямо на диване, слушая приглушенный голос диктора, который вещает, что с завтрашнего дня пойдут проливные дожди, а значит ушедшая в оранжевый листва ещё громче зашелестит под воями ветра. Впрочем, Сехуну плевать. Пока рядом есть Лухан, все его дни становятся солнечными. На улице ливень, а Лухан зазря мочит свои кеды в грязных лужах фешенебельной Франции, предусмотрительно оставив дорогие скейтборды дома. Сехун покорно плетётся за впадшим в детство “ребёнком”, слёзно умоляя его вернуться в отель, потому что на улице действительно холодно и мокро. От этой ужасной сырости волосы встают на затылке, и не спасает даже плотное пальто. Но тот остаётся глух к чужим мольбам и только с интересом поглядывает на мутное течение Сены, позволяя каплям теряться в шевелюре. После раската грома Лухан резко останавливается посреди улицы и, что-то невнятно пробормотав Сехуну по-французски, начинает улыбаться, увлекая того в страстный и совсем неожиданный поцелуй. Впрочем, к ним Сехун уже привык, а потому отвечает не менее крышесносительно, пальцами вплетаясь в чужие пряди мокрых волос. Он готов поспорить, что губы Лухана самые вкусные на планете, несмотря на то, что с них слетает много колкой язвы. Позднее они прячутся от дождя в каких-то забегаловках с видом на Эйфелеву башню, а потом целый день, словно в забытии, гуляют по городу, разглядывая цветастые и умытые дождём витрины. У Лухана, кажется, просто иммунитет на плохую погоду. А у Сехуна расцветающая трепетная нежность при виде чужой улыбки. Любая зима, по словам его родителей, у Лухана начинается с депрессии и всяких переломных моментов. Мальчик осенний, что поделаешь. И Сехун зажимает дома кулачки, молясь, чтобы Лухан вдруг не сдурел, чтобы не перекрасил волосы в ярко алый или не проколол третью дырку в ухе, чтобы не купил билет в самый дорогой отель мира или не поехал для экспериментов ночевать в трущобы. Третьего декабря Сехун понимает, что спокойно бы смирился и с волосами, и с серьгой, просиживая ночи в трущобах рядом с ним. Всё что угодно, но не то, что выбрал его милый и солнечный Лухан. Третьего декабря квартира встречает Сехуна облаком сизого дымы, и он закашливается, продвигаясь на кухню. Там, по-птичьи подобрав под себя ноги, сидит Лухан, держа между тонких пальцев явно очередную сигарету. Сехун морщится и сжимает кулаки, отсчитывает про себя до десяти и в обратном порядке. Лухан смотрит на него пофигистическим взглядом побледневших от никотина глаз и снова так чертовски медленно затягивается. Но Сехун не кричит, только не торопясь проходит вглубь, нараспашку открывая все окна. Дым попадает ему в лёгкие и глубокий кашель на пару секунд разрывает их тяжёлое молчание. Лухан смотрит на Сехуна без интереса и тушит сигарету только для того, чтобы затянуться новой. И так продолжается добрых три недели. Сехун приходит, отравляется и уходит, с тоской вспоминая прежние времена и украдкой поглядывая на запыленные скейтборды, с каждым днём, кажется, при этом теряет солнечного Лухана где-то в сером тумане. Но терпит, потому что любит. Терпит до тех пор, пока не срывается. Спустя ровно месяц Сехун вырывает у Лухана из совсем побелевших пальцев сигарету, комкает её и спокойным голосом говорит, что Лухану пора завязывать. Лухан одаривает его обескураженным взглядом и насмешливо ломает одну бровь. За окном зима покрывает улицы белёсым снегом, но Лухан, кажется, помнит только последние дни осени, проведённые в дождливой Франции. В этом году Лухан ещё не выходил на улицу. Он тянется к очередной почти опустевшей пачке и, пару раз щелкнув зажигалкой, выдыхает дым Сехуну в губы, говоря, что, мол, последнюю, не уточняя, что на сегодня. И Сехун верит. Ровно до следующего дня. Просто Лухан каждый день уверяет, что не привязан и скоро обязательно бросит, да только покупает теперь плотные и тяжелые свитера, в которых не простужаешься, сидя с окнами нараспашку на кухне. И пусть он всё ещё нежно мажет губами по чужим скулам, глубоко целуя, кроме царапающего грудную клетку привкуса никотина на кончике своего языка, Сехун больше не ощущает ничего. Почти ничего. Проходит ещё месяц. И Лухан бросает. Но не сигареты. И Сехун ощущает боль. Сехун по привычке готовит на двоих, а потом вываливает порцию со второй тарелки в унитаз, болезненно жмуря глаза. Эта весна совсем не кажется Сехуну приятной, ведь стужа, что поселилась в сердце после зимы, не оттает даже под апрельскими лучами. Что сейчас делает Лухан, Сехун совершенно не знает. Наверное, покупает новые весенние свитера … без него. Если честно, то Сехун не знает даже, живёт ли Лухан всё ещё по соседству, потому что они больше не пересекаются ни в людном супермаркете на углу, ни в заново отстроенном скейт-парке. Сехун вообще больше не встаёт на свой любимый скейтборд. Слишком больно. Раскрыв шкаф, Сехун вываливает на пол все свои вещи, совершенно не заботясь о теперешнем их состоянии. И всё роется, ругаясь сквозь зубы и подавляя в себе нестерпимое желание треснуть от досады кулаком о стену. Неужели Лухан забрал у него любимый жёлтый свитер? Тот свитер, который Сехуну напоминал подсолнечное поле, изрядно залитое светом. Подсолнухи - цветы, которые любит солнце. Лухан - солнце, которое нестерпимо любит Сехун. Садясь посреди разбросанных вещей, Сехун медленно прикрывает глаза и полной грудью вдыхает врывающийся через окно запах. Если хорошенько напрячь воображение, то можно даже представить перед глазами улыбку Лухана, напоминающего в этих своих нескончаемых свитерах милого котёнка. Ведь Лухан пах весной. Тем самым неизменным запахом бесконечного детского счастья. Он обволакивал своей любовью и согревал, а Сехун грелся, никто ведь не был против. Лухан, конечно, не был для Сехуна центром мини-вселенной, но он был главной его звездой, и без его света вся мини-галактика, весь духовный мир Сехуна замёрз и потерял былую чувствительность. Как пустая оболочка он теперь слонялся по собственной душе без цели и предназначения, не зная ни как разбудить в себе чувства, ни как окончательно добить себя пустотой. Ему не было режуще больно, как описывают в книгах, нет, его боль была глухая и какая-то уже хроническая. Он понимал, что без Лухана его жизнь потеряла пару оттенков жёлтого и ещё что-то такое важное, что не поддавалось словам, но отчётливо ощущалось пустующей частицей души. Когда он смотрел на фотографии Лухана, у него неприятно скребли кошки, своими когтями болезненно разрывая грудную клетку так, чтобы секундная боль трансформировалась во что-то естественно постоянное. Сехун глубоко вздыхает, поворачивая голову в сторону окна. Он знает, что всё, буквально всё, относящееся к Лухану, вызывало в нём нежность, и сердце начинало бешено колотиться в груди. И он также знает, что никогда в жизни больше не полюбит кого-то так, как он любил Лухана. Просто потому что он отдал ему слишком большую частицу себя. Он просто чувствовал, что ничто другое не заставляло его сердце биться также радостно и тревожно, как вид мимолётной полуулыбки Лухана и этих трепещущих на солнце ресниц. Что ничей больше голос не заставлял нежность разливаться по телу, что ничьи поцелуи не были и вполовину такими же волнующими, как его. Внезапно воскрешённые мысли разбиваются о назойливую дрель. Пару секунд Сехун даже не может понять, что именно он слышит, пока звук не повторяется. Резко вскочив на ноги, он почти опрометью несётся к двери, слыша ускорившийся стук собственного нерадивого сердца, но, замерев на пороге, натыкается лишь на приветливую улыбку какого-то паренька. Сехун с трудом удерживает разочарованный вздох и улыбается натянуто, чуть придерживая дверь: - Я не заказывал, - и его голос почти такой же холодный, как тот день во Франции. Разносчик пару раз недоверчиво моргает, почёсывая затылок с мелированными прядями, и протягивает Сехуну бумажку, где выведен адрес именно его квартиры. Хмуря брови, Сехун пять раз перечитывает несодержательный текст и, громко выдохнув, тянется к заднему карману джинс, выуживая бумажник. Возвращается на кухню он уже с пиццей в руках и ещё более подавленным настроением. Садится прямо на край стола и, не заваривая чай, начинает всухомятку пережёвывать тесто, про себя не сразу отмечая, что это любимый вкус пиццы Лухана. Ужасная режущая на куски ностальгия заставляет Сехуна почти в ярости стукнуть кулаком о стол. Он уже было собирается выкинуть в мусорку и её, но его прерывает внезапный треск бьющегося стекла. Резко соскочив со стола, Сехун с круглыми глазами несётся в свою комнату, больно ударяясь об косяк на скользком повороте. Среди осколков стекла стоит Лухан, крепко держа в побелевшем от испуга кулаке абордажный крюк. Сехун моргает пару раз очень недоверчиво, переводя прищуренный взгляд от разбитых осколков стекла на исцарапанную щёку Лухана, и открывает рот, ничего при этом не в состоянии сказать. На Лухане тот самый жёлтый мешковатый свитер крупной вязки, немного потёртый временем и заметно так полинявший с момента их последнего разговора. Волосы у Лухана отчего-то лиловые, а улыбка совсем неуверенная и неприметная. - Можно куснуть? Сехун переводит взгляд в глаза Лухана, первые пару секунд совершенно не понимая о чём речь. Но, проследив за голодным взглядом, натыкается на зажатый в собственной руке кусок недоеденной пиццы. В голове рой мыслей. На языке тонна слов. В сердце фонтанирующие фейерверки. Но Сехун говорит только: - Конечно. Его изнутри распирает тонна невысказанных слов и неопределённых эмоций, но глядя на мирно жующего Лухана у него на кухне, он просто не может выдавить из себя хоть что-то кроме дикого умиления и мягкой улыбки. И только смотрит на Лухана ненасытным, пожирающим взглядом, вбирая в себя все его действия и звуки, снова вбирая в себя Лухана. - Дырку во мне просверлишь, - замечает Лухан, не отрываясь от пиццы, - что-то не так? – его глаза смотрят на Сехуна с искренним недоумением. Лухана не было больше двух месяцев, и Сехун проводил ночи напролёт, с тоской вспоминая их лето. Иногда целыми днями ощущал себя подавленно лишь от того, что случайно в доме натыкался на когда-то забытую вещь Лухана. Он страдал, видя похожих ребят на улицах, и часто по ошибке окликал совсем чужих его сердцу людей. Перечитывал их короткие переписки на телефоне и иногда, совсем в пасмурные дни, на повторе пересматривал записи, сделанные любительской камерой Бэкхёна. За эти два месяца он отшил пару красивых, но назойливых девчонок и отказался от любительского турнира, чем привёл в шок всю команду. Сехун завтракал с зашторенными окнами и ходил в магазин ровно в одиннадцать тридцать, боясь в любое другое время столкнуться с Луханом. Он почти умирал без него… А Лухан сейчас сидит в волнующей близости от Сехуна, весь такой настоящий и любимый, и спрашивает: “что-то не так?” "Не так" абсолютно всё. Но вместо скандального спора и криков, Сехун только отрицательно мотает головой и, сложа голову на скрещенные в замок руки, наблюдает за тем, как Лухан доедает третий кусок. - Ты ни слова не сказал за эти минуты, - примечает Лухан, кладя голову на манер Сехуна. - А должен был? - Не знаю,- серьезно отвечает Лухан, - но я, честно, всё ждал, когда же ты сорвёшься, - он как-то странно передёргивает плечом, - ждал от тебя скандала или простого вопроса “где снова тебя столько времени носило?” - А я ждал, когда же ты, наконец, нагуляешься, но ты не вернулся. - Прости? - с мольбой в глазах смотрит на него Лухан, сидя на противоположном стуле. Их разделяют какие-то полметра, а Сехун, отчего-то, всё равно не решается коснуться чужой раскрытой ладони. - А если нет?- отстраненно спрашивает Сехун, не поднимая взгляда от чуть подрагивающих от волнения красивых пальцев. - У меня сегодня День Рождения, - Сехун вскидывает брови и смотрит точно тому в огромные глаза. В календаре Сехуна это число обведено красным, но только из-за того, что это годовщина их первой встречи. Они впервые пересеклись в том самом скейтпарке именно двадцатого апреля, - это будет бесчеловечно. "Бесчеловечно" - повторяет Сехун про себя, но вслух только болезненно хмыкает, опуская лицо. Жаль, что Лухану не понять собственных слов. Бесчеловечно... - Иди сюда, - зовёт Сехун, неуверенно распахивая объятия. И это можно называть как угодно, когда Лухан снова забирается к нему на колени, кое-как располагая длиннющие ноги и смотрит глаза в глаза. Это можно назвать как угодно, когда Сехун зарывается носом в его макушку, едва сдерживая разрывающие горло слёзы. Это можно назвать как угодно, когда они оба путаются в том самом огромном желтом свитере . Это, в самом деле, можно называть как угодно, когда Се прижимает к себе теплое тело, шепча сбитые пожелания с Днём Рождения, а Лухану, честно, больше совсем не хочется никуда от него уходить. Но мальчик, пахнущий их весной, называет это любовью. А Сехун верит. Ровно до следующего дня...***
Лухан опять кутается в огромный пушистый свитер и снова напоминает Сехуну дымчатого котёнка. Только тот не мурчит, а лишь бережно поглаживает кончиками пальцев зону над незащищенной ключицей, мимолётно целуя Сехуна в уголок губы, и очень быстро растворяется за порогом квартиры. Лухан по натуре бродячий, а Сехун точно никогда не сможет его приручить. Усталый вздох теряется где-то в кружке с горьким кофе. Сехун открывает ноутбук, просматривая очередные сообщения от коллег, и, засучив рукава с запонками, начинает судорожно придумывать речь, которую ему нужно произнести при встрече послов из Японии. После очередной напоминалки Лухана он всё же ставит позавчерашние бутерброды в микроволновку и снова завтракает один, всё ещё грея глубоко в душе надежду на то, что в один прекрасный день они, наконец, позавтракают вместе.
