Весна и ее последствия

Жаль, что прыгать по лужам и громко смеяться полагается только младшим школьникам. Никакой справедливости! А вдруг мне в двадцать четыре тоже хочется промочить ноги в не к месту дорогих кожаных ботинках, а потом слушать недовольное бормотание Северуса, пока он будет вливать в меня горячий чай, мерзкое зелье и тонну словесного яда. Вдруг этого хочется всем, кто идет сейчас по улице рядом со мной и видит, как ручейки талого снега бегут наперегонки друг с другом? — А я говорил, что это дурацкая идея. Они же совершенные ослы, нет, ну ты подумай, чего мне стоит собирать Ассоциацию каждый год на неделю "выпить-поговорить во имя того, что мы зельевары"? Там же все древние, я по сравнению с ними не такой уж и старик... — Ты и не старик, — перебиваю Снейпа, забирая у него из рук молочник. — Что? Ах да, старик — не старик, какая разница? — кажется, он только что заметил меня, а до этого разговаривал сам с собой. — В общем, эти ископаемые, которые еще за руку с Мерлином здоровались, в этом году превзошли сами себя и предлагают устроить съезд здесь, в Лондоне. — И? — я правда не понимаю, на каком моменте следовало бы начать ужасаться. — Балда ты, Поттер. Не "и", а ад кромешный, только представь: тридцать стариков-зельеваров в поместье в маггловском районе Лондона. Нетрезвые. Поющие какой-нибудь "котел, полный любви"... — Крепкой, горячей любви, — машинально поправляю, допивая чай. — Это будет катастрофа. — Северус, ты бы так не нервничал. Мало ли. — Дерзкий мальчишка. Но он не злится. Я вижу, что он ни капли не злится. Привык, наверное. Конечно же, он привык. Мы живем вместе пару лет. Перед этим — четыре года пути от "Поттер, никогда больше не попадайтесь мне на глаза" до "Гарри, сейчас же выходи из ванной, ты торчишь там уже третий час!". Мне кажется, я влюбился в него именно тогда, в зале суда, под сухое министерское "оправдан". Пульс в ушах гремел праздничным салютом, я смотрел на Снейпа, устало поднимавшегося со своего места, видел, как расслабленно опустились его плечи. Я был счастлив как никогда. Я влюбился в него. Он был первым, с кем я поделился своей сумасшедшей идеей. — Магическая юриспруденция? — кажется, это был единственный раз, когда кому-то удалось шокировать Снейпа. — Ну да. Ты видел, как у нас суды проводятся? А адвокаты где, а улики, а презумпция невиновности? — Поттер, ты болен. — Ага. У меня и справка из Мунго есть... — Нет у тебя никакой справки. — Все-то ты знаешь. А потом я вцепился в это дело мертвой хваткой. Потряс Кингсли, конечно, Гермиона не осталась в стороне, ну и Рону пришлось поучаствовать. Положение вырисовывалось катастрофическое: если, не дай Мерлин, тебя заметили не там, где нужно, или, что еще хуже, твоей палочкой воспользовались, чтобы сотворить непростительное, то все — пакуй чемоданы, главное, не забудь разговорник с дементорского на человеческий, пригодится. Мы организовали в Министерстве юридический отдел, который занимается изучением магического права, представляем интересы подсудимых по спорным делам — то есть школьников-надувателей-теть обходим стороной, а за Сириусов беремся. Снейп неожиданно включился в работу. Взвалил на себя все по зельям — эффективны ли при допросах, какие негативные последствия могут быть от неоднократного приема веритасерума в течение короткого периода времени, существуют ли зелья, которые могут этот самый веритасерум нейтрализовать. В общем, скучно никому не было. А потом мы съехались. Я не мог больше жить один в этом мрачном особняке, а Снейп так и не выветрил из дома в Паучьем тупике запах затхлости и паршивого прошлого. У меня на примете был неплохой вариант недалеко от работы, рядом парк и маленькое кафе, чуть дальше — бар. Отлично же! Снейп никуда не спешил и вызвался составить мне компанию. — Я тоже в поисках жилища, хоть посмотрю, что нынче почём. Дом оказался чудесным. Два этажа, три спальни, одна ванная, кухня, гостиная, небольшая библиотека. Но главное, в доме было море воздуха. Именно море — воздух колыхался, ходил волнами от стены к стене, ласкал кожу. Мы установили правила. Никого не водить без предварительного согласования и уважать личное пространство друг друга. С первым у меня не было проблем. А вот второй пункт... Снейп утром, после душа — проверка на выдержку. Капли стекают по волосам, расползаются паутиной по ткани под воротом, блестят в солнечном свете, льющемся из огромных окон кухни. Одно желание — прижаться к этим волосам губами, дышать и дышать. Мне кажется, что я как-то неправильно всю жизнь дышу, вполсилы, но если (хочется, конечно, чтобы "когда", но я реалист, у меня "если") я вот так обниму Северуса, то легкие окончательно раскроются, как у младенцев с первым вдохом. И я закричу. От счастья, конечно. Оно будет таким огромным, что не уместится во мне — придется кричать. А еще он иногда накрывает меня пледом, если я засыпаю в гостиной. А однажды, я клянусь, мне это не почудилось, он снял с меня очки и провел по лицу кончиками пальцев, будто бы волосы убирал, но не было там никаких волос. А пальцы у него подрагивали так трогательно, как ноги у новорожденной косули. Как я тогда остался неподвижен, не ухватил его за руку, не рванул на себя — загадка. Видимо, инстинкт самосохранения у меня переразвит. А теперь вот он рассказывает мне про ежегодный съезд зельеваров, я его дослушаю и тоже расскажу о чем-нибудь жутко неважном. Я люблю, как он меня слушает — кажется, что ему неинтересно, и вообще — шел бы я отсюда со своими историями, а потом как задаст вопрос уточняющий, так сразу и ясно: внимательнее, чем он, слушать невозможно. — Меня завтра не будет ночью. Не пугайся, если что. — Свидание? — Снейп понимающе хмыкает. — Ага. Я периодически создаю иллюзию наличия у себя личной жизни. Перестраховываюсь, чтобы не догадался. Хотя понимаю, что моя влюбленность ему разве что в кошмаре приснится. В одном из тех, после которого просыпаешься и смеешься: слава, мол, богу, что все не так паршиво, спасибо, что просто сон. А мне плевать. Я рассказываю ему про путаницу с документами — нам по ошибке принесли подшивку "Чаровницы" за пять лет, и работа встала (конечно, кто-нибудь другой пошутил бы "только работа?", но Снейп есть Снейп). Он слушает эту чушь, помешивая кофе в тонкой фарфоровой чашке. — Ты счастлив, Поттер? И снова в цель. Магия, наверное. — Да. И не лгу ведь. Так получается, что мой холостяцкий вечер с Роном срывается. Мы собирались выпить, потрепаться, я переночевал бы у них с Гермионой, а утром мы все вместе отправились бы на работу. Только вот ребенку в животе у Гермионы никто не объяснил, что у взрослых свои планы. Я проводил ребят в Мунго, сам допил пиво и аппарировал аккурат на ступеньки около входа. Дома было тихо и свежо, я прокрался на второй этаж, огибая опасноскрипучие места, я почти зашел к себе. Бывает такое чувство — будто ледяной водой обдает ни с того ни с сего. Физическое ощущение, которое берется из ниоткуда. Когда кожа покрывается жесткими мурашками, щетинится, защищая тепло. Я испытываю его снова и снова, оно бьется во мне, как прибой. Слышу стон из-за двери Северуса — волна. Слышу скрип кровати — еще одна. Тихий разговор — снова. Звонкие шлепки тела о тело — еще и еще, и еще. Я тону. Я не пытаюсь спастись. Я тону. Миллион волн спустя я прихожу в себя от изменения картинки перед глазами. Снейп выходит из своей комнаты, у него кожа — алебастр, атлас, пена морская. Он выходит и видит меня, а я его. Мы смотрим друг на друга, молчим, будто никак не можем решить, кто из нас преступник, а кто полицейский. Кто кого застукал. — Спокойной ночи, — в конце концов говорит он и скрывается за дверью. Моя ночь проходит в попытках решить, что же больнее — пытки Волдеморта в Запретном лесу или это. И только потом, краем воспаленного сознания понимаю, что Снейп был с мужчиной. Но это кажется мне насмешкой, кажется мне издевательством. И не потому, что этот мужчина не я, нет. А потому, что мне никогда не стать тем мужчиной. Я слышу, как хлопает входная дверь. Как лестница ноет под весом шагов. Я почти слышу, как он стучится ко мне, и подскакиваю. — Да. Снейп одет и собран, входит, садится на край кровати, на самый дальний от меня краешек. — Мне жаль, что так вышло. Я не хотел смущать тебя. — Брось, мы взрослые люди. Все в порядке. Мы молчим. А потом воздушное море посылает волну от Снейпа ко мне, и я стискиваю челюсть до скрипа: он все еще пахнет чужим мужчиной. Это подстегивает, толкает на глупости. — Мне тоже нравятся мужчины. Можно сложить два и два, не находишь? Он вздрагивает. Он вообще дрожит, я замечаю только теперь. — Холодно? — вырывается помимо воли, эта слащавая заботливая интонация, ненавистная слабость. — Нет. Прости, Гарри, мне правда жаль. — И мне жаль, — говорю в закрывшуюся дверь. Проживать следующий день рядом с ним, делая вид, что все хорошо, почти невыносимо. Как назло, на работе сегодня только мы. Остальные — кто рожают, кто болеют. Счастливчики. — Я подумал над твоими словами, — Северус складывает пальцы в замок, кладет их перед собой на столе, — мне кажется, что мы можем достичь компромисса. Если ты, конечно, находишь меня физически привлекательным. — Ага, — сглатываю, моргаю, схожу с ума, — вполне. — Хорошо. Позиционирование? Так и тянет сказать "девственник", но я нагло вру: — Я вполне универсален. — Я тоже. Но, Гарри, давай договоримся — ничего личного, просто физический акт. — Нет проблем. Проблем и правда нет, кроме, разве что, моего желания рвать на себе волосы и кататься по полу. Но это пройдет — пройдет же? Самое сложное — продержаться до вечера. До сумерек. Я не хочу, чтобы он видел, как неловко я буду краснеть и жмуриться, как у меня будут трястись руки, но больше всего я не хочу, чтобы он видел мой взгляд. Увидит — сразу поймет, я уверен. Глаза же зеркало души, в конце концов. Что я несу... Мы оказываемся дома, между нами оказываются стол, бутылка вина и два бокала. — Это неловко, — бросаю я в надежде разрядить обстановку. — Брось, мы взрослые люди. Можем, конечно, и не делать этого, если тебе расхотелось. — Размечтался. Встаю, огибаю стол, подхожу к нему — целую. Целую осторожно, пытаясь удержать в памяти каждый миг, пытаясь не наброситься на него, не отпугнуть своим юношеским пылом. Он отвечает мне вдумчиво и очень обстоятельно, позволяя мне изучить его и изучая меня в свою очередь. Наверное, это странно, что я еще жив. Мне на миг показалось, что все — я пережил Волдеморта, пережил всех, пережил два убивающих, не умер, но это точно должно убить меня. Вот что убьет меня. А я жив. Мне хочется только этого — длиться и длиться в этом мгновении, ощущать под пальцами ткань его футболки, слышать, как он приказывает свету погаснуть, не прекращая поцелуя. Мне хочется быть для него. — К тебе или ко мне? — его щепетильность порой утомляет, не правда ли? — Здесь, — выбираю самый простой вариант. Он улыбается, я целую его улыбку, у меня давно стоит, у меня так еще никогда не стоял, я готов умолять Снейпа прикоснуться ко мне, но закусываю губу, стаскиваю с него футболку, раздеваюсь сам. Мы минуту смотрим друг на друга, касаемся, гладим, Снейп пробегает пальцами по члену, взвешивает в ладони прохладность яичек, у меня подкашиваются ноги, я падаю на диван. Его член напротив моего лица, наверное, оказался случайно, но я воспринимаю это как знак — и беру его в рот. Непривычно и странно, но очень приятно. Всю психологическую подоплеку я распознаю сразу же, когда добываю из Снейпа первый стон — меня пробивает ударом сухого электричества. И это странно, вроде бы во рту нет центров физического удовольствия, а приятно так, будто я весь — одна сплошная эрогенная зона. Северус стонет, я стону в ответ, вибрации горла вокруг его члена, должно быть, очень приятны, раз он напрягает бедра, подается вперед, проскальзывает еще глубже, но я терплю, я не отстраняюсь... — Гарри, нам нужно... если ты хочешь чего-то еще, то следует прекратить. Ты слишком хорош. — Пф, — тяну его к себе на диван, забираюсь сверху, — подожди, то ли еще будет. В голове поднимаются и лопаются пузырьки — бравада, адреналин, чистейший восторг. Наши члены трутся друг об друга, Северус берет оба в ладонь и сжимает. Я никак не могу удержаться, цепляюсь за его плечи, прислоняю лоб к его лбу, подпрыгиваю, когда он второй рукой дотягивается до сжатого колечка ануса. — Расслабься, Гарри, ну же... Я не знаю, как нужно, поэтому делаю, как чувствую. Я отдаю ему все, что у меня есть, все, что он захочет взять, и пускай это только моя задница, и что с того. Я готов подарить ему весь мир, а он хочет мою задницу. Мне кажется, это чудесный комплимент. А потом все получается само собой. И его пальцы во мне; и ощущение наполненности, странно радующее, будто только этого мне и не хватало; и наши поцелуи — влажные, срывающие дыхание, бесстыдные. Опуститься на его член кажется таким нормальным, будто бы уже — и будто бы еще не раз. А двигаться, Мерлин, как сладко двигаться с ним внутри. Я кажусь себе жутко порочным в эти моменты. И жутко сексуальным, конечно. Во мне остается лишь головка. Я опускаюсь вниз, Северус подается бедрами мне навстречу, и у нас одновременно расширяются зрачки, воздух стремится вон сквозь стиснутые зубы. Чем дольше это длится, тем яростней мы тянемся друг к другу, будто знаем, что до заветной черты осталось совсем немного, и нам так хочется ее перейти, нам так нужно ступить за нее — вместе, вдвоем, вот так, вдавливая друг в друга пальцы до синяков. Я пульсирую вокруг него, я чувствую, как мышцы сокращаются по своему разумению. Это странно, думаю я, почему, как — а потом весь оказываюсь в сладкой точке внутри, которую задевает его член, проталкиваясь и выскальзывая. Я готов подарить ему вселенную в росчерках слепых звезд, а ему нужно только это — чтобы я кончал в его руках, бился загнанным зверем, ощущая, как наполняюсь его семенем. Ему нужно только это. Я не виню его. Солнце расстреливает меня лучами в спину. Работа спорится, горит в руках, я перебираю документы, раскладываю их, делаю записи, пометки, составляю речь для завтрашнего процесса. Прохожу возле зеркала и удивленно замираю — мои крылья в нем не отражаются. Это неправильное зеркало. Нужно другое. Конечно, нужно другое зеркало. Рон присылает записку — с Герми и малышом все хорошо, завтра они будут дома. Северус сегодня в лаборатории занимается познавательной алхимией для новичков. Я выхожу из Министерства, потому что за окном такая весна, она зовет меня, смакует мое имя на все лады, но никто не произносит его так сладко, как он — только он один умеет вот так. Но я все равно подчиняюсь и выхожу на улицу. А потом плюю на все и иду домой. Дома хорошо. В воздушном море штиль. Душ шумит. Северус дома. Я думаю о его мокрых волосах, о его худом теле, мне становится интересно, остались ли у него синяки — у меня вот остались. Поэтому я распахиваю дверь в ванную и ступаю за шторку прямо в одежде, хорошо, что обувь снять додумался. Но все идет не так. Снейп сидит на полу, обнимая себя руками. — Эй, — зову, легонько касаясь его плеча. Он вздрагивает, смотрит на меня, и у меня от этого взгляда все внутри рушится. — Подвинься. И он покорно двигается. Я устраиваюсь рядом, притягиваю его, вжимаю в себя. Я очень хочу знать, что случилось. Я очень боюсь узнать, что случилось. — Рассказывай. — Поттер, что ты там себе напридумывал? Я уже не молод, и эта ночь немного выбила меня из колеи, только и всего. — В следующий раз я буду нежен. Тихо смеемся под плеск воды. Я выпутываюсь из одежды, бросаю ее на кафельный пол, под ней сразу же образуется лужа. "Как на улице", — думаю. Как на улице, потому что весна. Потому что все обновляется. Ванна наполняется горячей водой, я намыливаю Северусу волосы — почти эротическое наслаждение. Но по-настоящему меня пробивает позже, когда мы вылезаем, вытираемся, и снова эти капли рисуют на ткани свои узоры, и я вспоминаю, как же мне хотелось — до чего же сильно мне хотелось вдохнуть его запах в эти моменты, пропитаться им. Ничего другого и не остается, кроме как подойти и уткнуться ему в макушку. — Ты дышишь хоть? Отрицательно мотаю головой. Подожди, не торопи меня, не спеши. Я хочу ощутить, как накатывает волна, накрывает так крепко, совсем, сполна; как лучи облегают твой силуэт; как любовью чаша моя полна. И я вдыхаю. У Снейпа есть одна особенность, которую я заметил далеко не сразу. Я горжусь собой, уверенный, что я единственный обладаю такими глубокими познаниями о нем. Он сосредотачивается перед тем, как сказать что-то важное. Цепенеет, уходит в себя, выпадает из реальности. И чем глубже погружение — тем серьезнее будет тезис. — Поттер, — трясет меня, а я не хочу, я так удобно на нем пригрелся, — Гарри! — Чудище, — приподнимаюсь на локте, попутно целуя его в грудь под соском. Трудно удержаться. — Я съезжаю. У меня тоже есть особенность. Чем серьезней разговор, тем глупее я себя чувствую. — Зачем? — Так нужно. — Вот да, так сразу понятно стало, спасибо. С таким же успехом ты мог уехать молча. Разницы вообще нет. Зачем ты затеял разговор, если не собираешься ничего объяснять? — И когда ты только поумнел, а? — Ты прочно вбил в меня некоторые вещи, — говорю, а сам думаю: "И меня тоже прочно вбивал в некоторые вещи. В матрас там. В стену ванной. В пол". — С кем ты встречаешься? — Прости? — Эти твои свидания, на которые ты иногда ходишь. Кто он? — Это важно? — Это важно, Поттер, я хочу знать, кто он и насколько все серьезно. Ты в него влюблен? — Да, — смотрю на него и говорю чистую правду, — я его люблю. — Значит, нужно закончить наши отношения, пока они не погубили тебя. — О чем ты? — Поттер, ты, конечно, испорченный мальчишка, но я уверен, что тебе ясен негласный договор между влюбленными — верность и честность. Это абсурд, это смешно, так нелепо, что и не верится. — Северус, — встаю, одеваюсь, отхожу на безопасное расстояние, — нет у меня никого. И не было никогда. Ты вообще первый. — Что, прости? — он подскакивает, заворачивается в одеяло. — То, — глупо, но что тут еще скажешь? — Ты обманул меня. Зачем? — Потому что предполагал такую реакцию. А мне чертовски хотелось затащить тебя в постель. Мы стоим, молчим, дышим тяжело, воздушное море лениво облизывает ступни холодом. — Ты говорил, что любишь кого-то. Ты только что сказал это. — Я не лгал. Снова пласт тишины. — Нет, Гарри. Нет, это не так. — Это "так" уже целых шесть лет. И тут ничего не поделать, уж прости. Что предпринимает Снейп после таких слов? Правильно. Одевается и аппарирует, оставив вместо себя пустоту. Я падаю на кровать, подушка пахнет его влажными волосами, его влажные волосы пахнут бризом и солью, а это значит, что никуда мне не деться от себя, от него, от того, что внутри меня. Это не больно, это практически неощутимо. Я тону. * * * Фред на редкость милый малыш. Гермиона рыдает в сложенный вчетверо платок, Рон пожимает плечами. — Гормоны. Я агукаю над Фредди и при этом не ощущаю себя идиотом. Может, повзрослел. Может, я вообще ничего пока не ощущаю. Пока Фредди ест, мы с Роном выходим прогуляться. Все хорошо, все странно хорошо, но я никак не могу вдохнуть, у меня не выходит, я борюсь за воздух сам с собой и каждый раз проигрываю. — Снейп не вернулся? — Нет. Я сказал только, что мы со Снейпом немного повздорили, умолчав о причинах и следствиях. Им не до того, это ясно. Мне самому хотелось бы занять себя чем-нибудь, только чтобы не думать о произошедшем, но — увы, мне ребенка два дня назад никто не родил. Ужинаем под Гермионины "а-а-а", укачивать малыша, оказывается, та еще забава. — Руки болят, — сетует она. — Дай мне. Она устраивает рыжую головку на сгибе моего локтя, он такой легкий и умильный — жуть! Хожу с ним по комнате, качаю, говорю что-то, рассказываю. Он засыпает, будто выключается, мгновенно и совсем. Все хорошо. * * * Дома странная тишина — напряженная, электрическая. У Снейпа в комнате кто-то топает. Мне приходится сесть на диван в гостиной, чтобы пару минут подумать о смысле жизни и о том, как быть. Я решаю ему не мешать. Пусть идет. Может, так будет легче? Я привык отдавать его. Работе, людям, тишине, книгам, миллиону его пунктиков и вещичек, а теперь я просто отдаю его насовсем. Это сложнее, но я справлюсь. Справлюсь же? Когда он входит в комнату, я не поднимаю головы. Сижу, как сидел, дышу, как умею — или, вернее, как разучился? — Гарри? Свет никто не включает. — Все в порядке? — Да, Северус, все хорошо. Помочь с вещами? — Нет, спасибо. Я справлюсь. Не знаю, что делать. Нужно чем-то себя занять, как-то дать ему понять, что все в порядке, но я не хочу больше врать. Все не в порядке. Все очень не в порядке. — Я не думал, что так выйдет. Мне жаль. И уходит. А я нахожу его куртку и без спроса заворачиваюсь в кокон его тепла и запаха. Кожа потертая, мягкая. Я зачем-то лезу в карман, в кармане сложенный лист, на нем написано "Гарри". Гарри — это я. Значит, это мне. Он хотел оставить его? Я не буду читать. Он не может вот так, после всего, это не по-человечески, это даже для него слишком жестоко: оставить меня наедине с запиской. Когда он вновь появляется, я готов. — Я не читал, — кладу бумагу на стол, — скажи сам. — Я не обязан перед тобой отчитываться, в конце концов, что ты себе позволяешь! — Скажи сам. И он сдается. Я вижу это. Я уже это видел, два дня назад, на этом же диване. — Так нужно, Гарри. Так будет лучше, правда. — Но я же ничего у тебя не прошу, черт возьми, ничего не изменилось, почему ты сбегаешь? — Потому что! Как ты не понимаешь — это не о тебе, это обо мне. Я не могу так. Я переживаю за себя. Ты... с такими ничего не бывает. А я... И машет рукой. На себя, на меня, на весь мир. — Ты думаешь, я пошел в твой юротдел от большой любви к инновациям? Жил здесь с тобой, потому что мечтал жить со вчерашним школьником? Или выслушивал твои истории, потому что обожаю бессвязную ахинею? — Вряд ли, конечно, — соглашаюсь, — я думал, мы друзья. — Поттер, ты болен. — Уже было, ты уже говорил так. И да, я болен. Значит, спасаешься, потому что неравнодушен ко мне, а я неравнодушен к тебе? Мне кажется, это нелогично. — Какой же ты еще идиот, в самом деле. Мне много лет, я некрасив, я скучен, я холоден. Я хочу запомнить тебя таким пылким и восторженным, я не хочу дожидаться, пока у тебя откроются глаза на то, что же происходит. — То есть ты не хочешь дать себе шанса быть счастливым? Я уже не говорю обо мне, черт со мной, конечно же. — Черт с тобой, Поттер. — Я люблю тебя. И буду. Я ждал тебя шесть лет, я никому никогда не позволял, да я не целовался даже, в самом деле, Северус, чего тебе еще нужно? Я люблю тебя — и буду. Он опускает дорожную сумку на пол, садится рядом. — Когда я думал, что ты проводишь ночь с другим... ты не представляешь, что это такое. — Я представляю. Я слышал. Ночь-о-которой-нельзя-вспоминать. Он опускается на колени, берет мое лицо в ладони, и сердце щемит так остро, что кажется — сейчас сойду с ума. Целует осторожно — щеки целует, губы, глаза, брови, лоб, подбородок, линию челюсти. Шепчет что-то, но я уже не слышу, потому что наконец-то дышу, и этот процесс так увлекает меня, что я чуть не пропускаю тихое "люблю", доносящееся из его тонких губ. * * * Я топаю по лужам изо всех сил. Брызги разлетаются в разные стороны — маленькие капли алмазной воды. Хохочу как ненормальный. Солнце целует меня лучами. — Ей-богу, как школьник. Северус по привычке недоволен, но я вижу улыбку, прячущуюся в уголках его губ. Я вижу ее и улыбаюсь в ответ. Весна в этом году совершенно не похожа на другие. Весна в этом году счастливая.