Дальше

Вилл машинально накручивает прядь волос на палец и замечает, как замирает Мэтт, глядя на нее, ловя каждый ее жест, и кажется, замирает сама. И в этот момент их разделяет только тиканье часов. Больше нет ничего, только они двое, размеренный ход часов, и их взгляды пересекаются… А потом она делает тихий вздох, и очарование момента пропадает. Мэтт отворачивается, продолжая собирать вещи, а она сидит и смотрит на это. Теперь их разделяют тишина и пропасть длиной в непрожитую жизнь. Вилл вздыхает, почти беспомощно охватывает колени руками, подтягивая их к груди, и прячет взгляд за длинной челкой. Губы она уже не кусает – искусаны в кровь; больно. Впрочем, к этому они шли уже давно. С того самого момента, как отметили первую годовщину. Несмотря на то, что жить вдвоем оказалось так легко, все чаще Вилл стала замечать, что в глазах Мэтта все больше и больше равнодушия. И все чаще ей стало казаться, что в кой-то мере она видит лишь отражение ее собственного. И незаметно, день за днем они все больше отдалялись друг от друга, а магия... А магия лишь непреодолимой стеной вставала между ними. Тяжело быть девочкой-волшебницей, но еще тяжелее быть женщиной-волшебницей, когда ты делишь свою жизнь не только между магией и школой, а между работой, семейным очагом, семьей, любимым и будущим. Особенно остро вопрос волшебства встает, когда твой избранник начисто лишен магических сил, и особенно когда он об этом знает и ничего не может сделать. Вилл не знает, сколько бессонных ночей провел Мэтт и сколько сходил с ума в бессильном ожидании, пока она вернется из очередного мира. Сколько ран ей обработал, и сколько синяков сцеловывал с кожи. Сколько раз бережно укладывал в постель, ничего не прося и ничего не спрашивая, а просто оставаясь рядом и не гася ночник, чтобы ее не мучили кошмары. Ей досталось настоящее чудо. Только вот и оно кончилось. Она пытается не всхлипывать, потому что тогда Олсен может это заметить и остаться рядом с ней. А это будет много хуже - если что-то Вилл и выучила, так это то, что нет ничего уничижительнее жалости. А их отношения ее явно не заслуживают. Телефон в заднем кармане джинс едва слышно напевает ее любимую мелодию, словно стараясь поддержать, и ему едва вторят холодильник и электроплита, но Вилл от этого не становится легче. Сейчас она хочет не слышать ничего вообще. Ей хочется просто заткнуть уши и слышать тишину, глухую, спасительную, а не шорох складываемой одежды, чужое дыхание и едва заметное поскрипывание половиц. Только вот это невозможно – электроволны проникают всюду, даже сквозь кожу и кости, и звуки всегда будут ее окружать. Даже те, которые слышать она не должна. Ведь со временем она стала чувствительнее к магии, тоньше воспринимая и принимая окружающую ее вокруг и повсюду энергию, впитывая кончиками пальцев и видя ее краем глаза. Магия стала для нее чем-то естественным, как дыхание, в отличие, к примеру, от Корнелии, которой магия земли стала мешать – ну да, попробуй-ка, объясни соседям, почему у тебя созревают яблоки в середине января. Прямо на балконе, а корни прорастают сквозь потолок. Из них всех Корнелия научилась больше ценить особенность быть обычной. Наверное, именно поэтому сейчас она самая счастливая из них. А Вилл... А что Вилл? В двадцать три она бросила плаванье, победив на национальных после тяжелой травмы плеча (при прыжке неудачно врезалась в бортик бассейна на тренировке, как гласит запись в ее медкарте - не скажешь же, что ей в плечо вонзились длинные клыки чудовища из иного мира), и внезапно осознала, что она, в общем-то, достигла даже большего, чем хотела, а ее запал, страсть и любовь к спорту ушли, оставив едва приятное послевкусие. И тогда работа с техникой стала как глоток свежего воздуха. Ей даже ничего не нужно делать – компьютеры сами разбалтывают ей все секреты, жалуются на пользователей, просят тех или иных обновлений и указывают на ошибки. По мнению ее начальника – она гениальный системный администратор, по мнению компьютеров – просто хороший психолог. И такая работа ее вполне устраивает. Пока какой-нибудь из компьютеров не устраивает ей сеанс психоанализа, жалуясь на своего хозяина. Собственно, это все, чего она достигла. А когда-то мечталось о большем. Что же остановило ее? Взвизгивает молния, и Вилл вздрагивает, очнувшись от своих мыслей. Мэтт, собравший вещи, смотрит на нее, словно хочет что-то сказать, и взгляд у него бесконечно печальный, теплый, болезненный, родной, но девушка только качает головой. Им больше нечего сказать друг другу. А было бы – Олсен бы сейчас не стоял на пороге с чемоданом. Он тихо вздыхает, кивнув в ответ, и поворачивается к ней спиной. Все, что между ними осталось – это понимание. Глубокое понимание, которое бывает у пар, разменявших вместе не один десяток лет. Но если чувства истончились, его слишком мало, чтобы восполнить пустоту от прошедшей любви. Так просто бывает. Люди меняются. Чувства проходят. И лучше осознать это раньше, чем позже. Вилл даже не плачет, лишь сильнее поджимает губы, когда шаги Мэтта становятся глуше – он неслышно закрывает за собой дверь, спускаясь вниз по лестнице, и на плечи девушки падает густая, одинокая, пустая тишина. Даже все электроприборы деликатно молчат, не напоминая о своем присутствии. Вилл вытягивает руку, и магия крошечными искорками вспыхивает над ее раскрытой ладонью. Искорки блестят, мерцают, переливаются, словно изгибаясь в волшебном танце, и слабое свечение озаряет комнату. Вандом долго наблюдает, ни о чем не думая, а потом резко сжимает кулак, стряхивает остатки магии и встает с пола, с удивлением замечая, что щеки мокрые от слез. Она стирает их правой рукой, и глаза немного щиплет от слабых электрических импульсов. Кусая губы, идет в ванную, до конца не понимая, что дальше делать – уютный мирок, исшедший трещинами уже давно, рассыпался как карточный домик. А теперь что у нее осталось? Магия? Магия – она хороша для школьниц. Для беззаботных девочек, мечтающих о приключениях, свободе, целом мире, убереженном в их ладонях, желающих сбежать с уроков и найти истинную любовь. Во взрослой жизни она по большей части создает одни проблемы, не способная справиться с обычным бытом, разве только создать их. Настоящая, человеческая магия, на которую не способны волшебники – это суметь создать домашний очаг, вырастить детей, уживаться в шумном коллективе и сохранить крепкую семью. А волшебство – это что-то из детства, хорошее, теплое, уютное, но то, что должно пройти вместе с ним. Ведь истинную магию творят самые обыкновенные люди. Такую, на какую никогда не были способны они с девочками. Вилл смотрит на свое отражение в зеркале, собирает длинные волосы в неаккуратный хвост и проходится по ним ножницами. Рыжие пряди скользят по плечам, спине, опадая на пол, и девушка легко проводит сквозь волосы пальцами, и их кончики ловят лишь пустоту. Она смотрит и смотрит на себя в зеркало, с такой прической видя в себе лишь растерянную четырнадцатилетнюю девочку, а из памяти медленно исчезает то, как Мэтт пропускал сквозь пальцы ее длинные пряди. Вандом грустно улыбается. Но нет, она не жалеет, а с ее плеч будто спадает тяжелая ноша. Девочка-подросток в зеркале широко улыбается ей, кивает и легким мороком растворяется в стеклянной глади, оставляя ее один на один с собой. Вилл умывается, стирая остатки слез, а потом впервые завивает легкие кудряшки и впервые красит губы алой помадой, и теперь уже ее собственное отражение неуверенно ей улыбается, но Вандом только выше вскидывает голову, разглядывая себя. Она еще не уверена, новая это она или нет, но определенно она, готовая к переменам. К той жизни, что не может подарить ей магия. А Вилл просто хочет быть счастливой. Вилл просто хочет начать все сначала. Вилл вытаскивает из заднего кармана телефон и набирает номер. - Алло? - она чуть усмехается, поправляя смазавшуюся помаду - Корнелия, увидев ее такой, наверное, бы гордилась ей. - Добрый день, это вы сдаете квартиру в Фадден-Хиллз? А можно сегодня встретиться? – и усилием воли запрятав все чувства глубоко в груди, она подхватывает сумку и выходит из дома. А сегодня вечером она начнет собирать вещи. И попробует попросить о переводе. Мэтт, Хитерфилд и магия должны остаться в прошлом. А ей пора вырасти. И надо идти. Дальше.