Повтори.

По правде говоря, Эмма Свон никогда бы не подумала, что влюбится в женщину, но от любви до ненависти - один шаг.

***

В палате мальчика стояла тишина, даже писк приборов не сильно нарушал её. Генри сбежал от приёмной матери и в дождь ночевал на лавочке, от чего и заболел пневмонией (по крайней мере, так думала Свон). Эмма, нашедшая сына утром, отвезла кашляющего парня в больницу и приказала не пускать в палату никого, а мадам мэра - в особенности. Реджина не находила себе места, ведь причин сбегать из дома фактически не было, но раз днём её не пускают к сыну, она решила прийти ночью, когда врачи не особо следят за входом в больницу. Бесшумно зайдя в палату, Миллс увидела спящего Генри и с облегчением выдохнула, но сердце забилось быстрее, когда взгляд шоколадных глаз упал на измученное лицо шерифа, уснувшего в кресле в жутко неудобной позе. - Эмма... - неосознанно позвала Реджина, внутренне сжавшись. Она могла быть хоть мэром, хоть президентом США, но никогда брюнетка не сможет причинить вред девушке, так важной для неё, даже если придётся отказаться от встреч с Генри. - Мать твою, какого чёрта ты здесь делаешь? - встрепенулась Свон, враждебно смотря на своего врага номер один. Нет, шериф не отрицала, что, безусловно, имела чувства к этой сногсшибательно красивой главе города, но после того, что случилось с сыном, Эмма разрывалась на части от противоречивых мыслей. От беспричинной злости на Миллс, блондинка пропустила мимо ушей то, что сама Реджина Миллс назвала её по имени, а это было из ряда вон выходящее событие. - Эмма, нам нужно поговорить, - неуверенно начала Реджина, осознавая, что нервничает и волнуется, чего с ней отродясь не было. - Катись отсюда ко всем чертям, ясно? - проворчала Эмма в ответ, устраиваясь в кресле поудобнее. Сейчас эта "мать" уйдёт, а утром Руби принесёт кофе с пончиками и жизнь будет пучком, возможно, даже удастся забыть эту чёртову Миллс. - Свон! - прошипела мэр, обращая внимание девушки на себя. "Как можно быть такой тупой и не замечать, что ты мне небезразлична?!?" - пронеслось в голове Миллс. - Ладно, пошли, у тебя будет две минуты на объяснение, - холодно сказала Эмма и направилась к помещению, где хранился больничный инвентарь. - Ну, я жду, - смотря на брюнетку с презрением, вымолвила Свон. Её настораживало странное, совершенно не свойственное такой бездушной женщине, поведение Мисс Миллс. - Эмма, я... - О чём ты только думала, чёрт тебя подери?! - неожиданно разозлилась шериф, повысив тон, - твой ребёнок сбежал из дома из-за нехватки внимания, о чём, ну серьёзно, о чём можно думать тебе, человеку, которому всё на блюдечке досталось, тебе только дома с мальцом надо сидеть, а ты ночи напролёт проводишь на работе, ты... - Я люблю тебя, идиотка, - перебила Реджина яростный монолог, ни на что уже не надеясь. Прислонившись лбом к стене, она пыталась успокоиться, смириться с тем, что её влюбленность для биологической матери Генри ничего не значит, абсолютно ничего. - Что? - обескураженно переспросила Эмма. Не услышав ответа, она позволила себе схватить мэра за руки и, наверняка причинив боль, прижать к противоположной стене, находясь в считанных сантиметрах от лица брюнетки. - Повтори. Что ты сказала? - Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, Свон, люблю... - по щекам потекли слёзы, Реджина не могла смотреть в глаза Эмме, просто физически не могла, потому просто зажмурилась. Она ожидала чего угодно, удара, пощёчину, криков и скандала, но никак не слабого прикосновения мягких губ к своим. Не веря в происходящее, Миллс распахнула глаза и снова была вовлечена в поцелуй, извиняющийся, говорящий лучше всяких слов, доказывающий, что всё взаимно, стирающий границы. Положив правую руку на затылок мэра, чтобы та не отстранилась, Эмма целовала её, послав к чёрту все свои принципы и прошлые обиды. Она могла сделать с этой женщиной всё, что пожелала бы, но сейчас она хотела только одного - подарить Реджине свою любовь, тщательно скрываемую до этого дня.

***

Проснувшись следующим утром, Генри едва удержался, чтобы не захлопать в ладоши от радости, когда увидел в кресле Эмму и Реджину, устроившуюся в подвинутом вплотную втором кресле. Их пальцы были переплетены, что говорило лучше всяких слов.