Любить нельзя Забыть

      Вот уже пол часа без устали в этом кабинете шел горячий спор, в котором каждый считал себя правым. Однако, оба участника этой словесной дуэли прекрасно понимали, за кем именно останется последнее слово. - Все, хватит! - грозно сказал отец, громко хлопнув ладонью по столешнице, сделанной из величавого красного дуба. Предметы на столе подскочили, а ручка, лежавшая на листках формата А4, и вовсе покатилась на пол. - Разговор окончен! - поставил жирную точку в разгоряченном диалоге старший-Бирсак.       Бирсак-младший потерянным взглядом смотрел, как катится ручка по полу, и сам не понимая зачем, прикидывал, когда же она остановится? - Но почему? - уже как‐то вяло спросил сын. - Потому что я так решил! И не тебе решать! Не вырос еще! Молокосос! - выплюнул последнее слово взрослый мужчина и, одернув пиджак, направился к двери, по пути раздавив катящуюся ручку, наступив на нее дорогими туфлями из крокодиловой кожи. - Лучше бы себя в порядок привел, - пробубнил под нос отец, хлопнув дверью. Юноша вздрогнул второй раз. Первый раз когда хрустнула ручка, ведь он следил за ней, второй раз, когда хлопнула дверь. Да, он прекрасно знал, что спор этот ни к чему не приведет и его мнение останется лишь при нем. Что никто его не станет слушать и потакать его прихотям. Но промолчать он тоже не мог. Не мог он смириться с тем, что его семидесятилетний отец женится! Да еще на девушке, которая чуть старше самого юноши, всего-то на каких-то пять лет. А ведь парню скоро 17, значит можно сказать, что мачеха будет старше всего на четыре года. Это же ужас! То, что отец часто заводит себе молоденьких подруг, Бирсак-младший еще как‐то привык. Он привык видеть их сразу по две-три у себя в доме, однако, они приезжали лишь на ночь, и потом быстро уезжали. Всегда какая‐нибудь красавица сопровождала отца на каких-либо мероприятиях и выходах в свет. Но жениться? Зачем отец женится? Он ведь умный человек, раз смог нажить такое состояние. Но как он не понимает, что все девушки вертящиеся рядом с его отцом, далеко не влюблены в большой живот, глубокие морщины или блестящую, как лакированный дубовый стол, лысину? Им всем нужны деньги, вот что их пленит. А эта вертихвостка решила его женить на себе, да еще будет ждать, когда же старик откинет копытца, чтобы завладеть наследством и завести молодого любовника? Как отец не понимает этого? - сокрушался парень, собирая осколки ручки, которую он дарил отцу в знак примирения. Откинув с лица косую челку, юноша сбросил осколки в ведро и ушел в свою комнату, обстановка которой разительно отличалась от интерьера всего дома, где царила аристократичная классика. Его же комната тонула в черных цветах, и лишь местами имелись элементы ярко-розовых пятен. "Что ты как девчонка?" - каждый раз твердил отец, когда иногда заходил в этот уголок, чтобы поругать сына в очередной раз. Тогда на зло отцу, сыну хотелось сделать что‐нибудь еще, что позлит отца. Чтобы заявить "Что не надо на меня давить и гнобить, я от этого не сделаю так, как хочется тебе!". Словами сказать это парень не мог, а лишь только поступками, которые и сам-то точно не понимал. Да его вообще никто не понимал, думал он, свернувшись на своей кровати. Чтобы хоть как‐то уйти от реалий, он откопал под подушкой свои наушники, и включив проигрыватель в телефоне, откинулся на подушки, чтобы послушать любимую группу. Сразу вспомнились слова отца : " Что за гoвно ты слушаешь?". Губы дрогнули ни то в улыбке, ни то в нервном срыве, а пальцем он надавил на громкость до предела. Кивая головой под такт бешенного хард-кора, парень иногда поглядывал из-под челки падающей на глаза, на помятые плакаты и постеры развешанные по стенам. "Ну что за чучела? Это мужик или баба?"- гневно спрашивал отец, увидев их, и сразу же срывал, сминая в руках. " Ты ничего не понимаешь!" - обижался Энди, и вновь развешивал их, бережно разглаживая и склеивая скотчем в тех местах, где глянцевая бумага порвалась. Повернувшись на бок, он теребил пальцами напульсники на запястье второй руки. Если их все снять, то будут видны шрамы. Шрамы попытки суицида. Он сделал это почти два года назад. Ему тогда уже было пятнадцать и было ровно пол года, как он потерял мать, которая долго болела, и ее не смогли спасти все эти препараты, операция и химия-терапия; рак был сильней и безжалостен. В силу того, что парень он не совершеннолетний, встал вопрос о его опекунстве. Подразумевалось, что он будет отправлен в интернат. Но соц-службы нашли его богатого отца, который почему‐то не отказался от сына, а забрал в свой огромный особняк. Эндрю был безумно рад, что в такой трудный момент, когда мама только умерла, его примет отец, которого он в жизни ни разу и не видел. Радовала одна лишь мысль, что у этого человека, его отца, имеется сердце, которое не позволит при живом отце, мальчику жить в интернате. Увидев взрослого мужчину, да что там, старика, юноша удивился и не сразу понял, что это и есть отец. Энди, глядя на мужчину своими голубыми глазами, робко спросил "Дедушка? ". Ведь его матери на момент смерти было 35, что при легких математических вычислений давало знать, что родила она своего единственного сына в двадцать. А мужчине стоящем сейчас перед ним, около семидесяти, ну плюс-минус 2-3 года. Если от семидесяти вычесть те неполные 15, что имеются у Энди, получается 55. Неужели его мама, в свои двадцать, встречалась с пятидесяти пяти летним мужчиной? Парню показалось, что нет, такого быть не может, и вот он назвал отца дедом, чем сразу же настроил мужчину против себя. Их отношения сразу же испортились, не успев наладиться. Чтобы не делал парень, мужчине не нравилось. Он постоянно ругал парнишку, высказывал недовольства. Комнату, предоставленную ему, Энди обустроил так, как привык дома, притащив своих вещей. - Что за дешевая мишура? - негодовал отец. - Наших с мамой денег хватало лишь на это, - спокойно ответил мальчик, уже успевший привыкнуть к этим приступам агрессии и негатива. - Выкинь ты это блохастое покрывало! - крикнул Крис Бирсак, сдернув плед с шахматным принтом. - Это подарок мамы! - уже дрожащим голосом ответил Энди, потянувшись за покрывалом. Мама знала его увлечения неформалами и предрасположенностью к Эмо-субкультуре, и покупала для сына те вещи, которые ему хотелось. Энди был безумно рад этому покрывалу, которое оно подарила ему в их последний Новый год, когда он был беднее, но гораздо счастливее, чем сейчас. - У твоей мамы никогда не было особого вкуса! - Оно и видно, раз мой отец ты! - выкрикнул парень, которого глубоко задели эти слова про его маму. Мама была самым близким для него человеком, и ее утрата была непосильной ношей, под которой парень задыхался изо дня в день. Ответом парню была громкая пощёчина. Но и она не была столь обидна, сколько то, что Бирсак-старший забрал покрывало и выбросил его. Юный Бирсак же не смог сдержать слез. - Тряпка! Ты мужик или баба? Подстригись, Бога ради! Стыдно, когда в дом люди приходят! Для парня, пятнадцати лет отроду, который всего пол года назад потерял маму, считал себя ненужным отцу, не имеющего друзей в этой новой школе, где он чувствовал себя еще хуже, чем в новом доме, было всего этого достаточно, чтобы захотеть уйти за мамой. Решение пришло мгновенно и даже принесло какую-то радость. Нужные лезвия лежали на полке в ванной... Даже не раздеваясь, он лег в белоснежную ванную с золотистыми ручками и точно такими же ножками, имеющих извилистую форму. Распаковав лезвие, он трясущимися пальцами провел идеально ровную линию по запястью. Поцелуй лезвия отдавал болью, кожу щипало. Но алая полоска была тонкой. "Наверно этого мало?" - подумал он, и уже зная какие будут ощущения, провел по запястью ещё, и еще , и ещё... Алая кровь окрашивала белоснежную ванну. " Папа будет в бешенстве", - подумал он и улыбнулся, чувствуя, будто хочется спать и становится холодно... Но вышло так, что парень понадобился отцу, чтобы покричать на него, за устроенную потасовку в этой элитной школе, о чем Криса Бирсака только что уведомила завуч по телефону. Потасовка заключалась в том, что на Энди наезжали за его внешний вид, называли нюней и плаксой, Эмо-сакс, педик... Энди решился дать отпор задире, однако у задиры, в отличии от самого Эндрю, в этой школе были друзья, которые помогли наставить фонарей под глаз Энди, а также дать ложные показания завучу, чтобы отмазать задиру. Свой фингал Энди прятал под косой челкой. - Вы же ЭМО, любите красить глазки? - хохотнули парни. - Обращайся, поможем. Бирсак, подтерев кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, молча встал, собрал с паркетного пола те рисунки, что не порвались или не заляпались кровью, сложил их в папку. - Что? Дрочишь на нее? Разве ты не гей? - хохотнул друг задиры, наступив на один из рисунков и оставив на нем серый отпечаток от подошвы кроссовок. И тут Энди завопил, не выдержав такого оскорбления и надругательства над портретом его мамы. Он набросился на обидчика, толкнув его со всей силы. Обидчик кубарем полетел с лестницы. - Открывай гаденыш! - завопил отец по ту сторону двери ванной комнаты. - Я тебя в лицей отправил, чтобы ты меня позорил? - Идите все на х**! - улыбаясь прошептал Энди, размазывая кровь по бортику ванной. Ну надо же, лицей, а я все школа, да школа. Стук, треск, грохот. Дверь упала. - Ты что наделал? - побледнел Крис Бирсак. Пустота, темнота. Писк аппарата. Яркий молочный свет. Больничная палата. Капельница, укол. Группа крови? Запах лекарств. У отца сдвинутые брови. Бинты на запястье. Бледные губы. Где ж моя мама? Лучше б я умер. - Лучше б я умер, - прошептал он, поправив браслеты и напульсники так, чтобы спрятать шрамы. Стук в дверь, парень по инерции вздрогнул. Но то была лишь прислуга, сообщившая, что отец ждет его внизу, на ужин. Аппетита не было. Но ослушаться он не мог и медленно передвигая своими ногами в узких джинсах, он спускался вниз по красивой широкой лестнице. За большим овальным столом уже сидели двое. Старик - его отец и молодая девушка - его мачеха. Парень был слегка удивлён ее облику, но промолчав, сел за стол, подальше от них. - Поздоровайся, - скомандовал отец. - Здрасти, - кивнул Энди девушке. - Крис, зачем же так грубо? - улыбнулась та старику, и повернувшись к Энди, с улыбкой сказала: - Привет. Дальше повисло молчание. Энди исподтишка разглядывал мачеху. Сам не зная почему, он был уверен, что она будет очередной пергидрольной блондинкой с цветом кожи "курица гриль". Что у нее, как и у других подруг отца, будут надувные губы, как у утки, а грудь как два арбуза. Что одета она будет во все розовое, а пластмассовыми коготками можно будет орудовать вместо вилки. Что под мышкой она будет сжимать какого-нибудь щенка вроде Чихуахуа, и сюсюкать его, называя пусечкой. Но она была брюнеткой, с обычным человеческим цветом кожи, и... все в ней обычное. Он не мог описать ее лицо, потому что оно было обычным. Единственное, что зацепило его, это огромные глаза. В остальном же... Нос как нос, губы как губы. Одета в простое платье. Зачем она отцу? Она ж не похожа на надувную резиновую куклу? У нее явно голова не воздухом надута. Она другая. Не как те. И тут он подумал. Она умна. Значит она расчётлива. Возможно она еще хуже, чем все муклы побывшие в этом доме до нее. - Стефф, это мой сын Эндрю. Энди, это Стефани. Теперь она будет жить с нами. Энди чуть не выронил вилку, которой размазывал по тарелке салат. Поймав соскальзывающую вилку, Энди откинув челку с глаз, еще раз глянул на мачеху. - Я надеюсь, мы подружимся? - обратилась она к нему.