me, my friend

Любить Джина модно. Все любят Джина. Это хороший тон. Разве можно такого не любить? Старший обхватывает губами коктейльную трубочку, и Чимин жарко выдыхает. Он упустил момент, когда из подростковой влюблённости это разрослось в катастрофу. В слепое поклонение. Он чтит Сокджина едва ли не богом и совсем не находит это странным. Сокджин, само собой, не имеет ни малейшего понятия. Смеётся, как ни в чём не бывало. Треплет по волосам ласково, как ни в чём не бывало. Улыбается ему, Чимину, и младший тонет в своей вере ещё глубже. Купается в лучах внимания своего идола. И всё бы прекрасно, и всё бы ничего, и вот уже Чимин произносит «люблю», а Джин отвечает «знаю, мой хороший» у него в голове. Но реальность подползает из темноты и сбоку холодной змеёй, закидывает руку на плечо и шепчет хосоковым голосом: — Совсем глупенький? Тебе не светит. Только хуже себе сделаешь. — Тебе дело, что ли, есть? Ревнуешь? — А если да, то? Хосок больно сжимает пальцами чиминово плечо, а тот поражённо оборачивается, врезаясь в его лоб. — Джин хёна? — Ну не тебя же, воробушек, — Хосок улыбается той самой своей улыбкой, которая не улыбка вовсе, а последний оплот самообладания, но Чимин хреново разбирается в эмоциях. Хосок, вообще-то, хороший парень, но он стоит на пути к Джину. Чимин сбрасывает его руку с себя и отворачивается. — Тебе не светит тем более. Джин хёну не нужен урод, — он продолжает вспарывать нежное брюшко Хосока ржавым зубчатым ножом. Джин ссылается на какие-то срочные дела, Намджун ушёл ещё полчаса назад, и Чимин ожидаемо подрывается с места, оставшись с Хосоком наедине. Он не прощается и даже не поворачивает голову, на что Хосок только понимающе хмыкает. В самом деле, кому нужен урод. Они дружили когда-то. Хосок и Чимин. Не то чтобы не разлей вода, но было время, когда у Чимина не было никого кроме. Но разница в возрасте сделала своё, Хосок закончил школу на год раньше, и их пути разбежались, общение сошло на нет. Чимин совсем скоро нашёл новых друзей и не особо переживал по этому поводу, а потом они встретились в общей компании уже совсем чужими людьми. Хосок не особо шёл на контакт, а Чимину никуда не упёрлось его добиваться, хотя и было немного непонятно поведение старшего. И теперь этот друг из прошлого вдруг оказывается соперником. Приходит из ниоткуда и хочет забрать у Чимина объект его двухлетнего слепого обожания. У Чимина темнеет в глазах, когда он думает о том, как Хосок признаётся красивому хёну и как тому неприятно. О том, чтобы хён вдруг подумал иначе и ответил Хосоку, не может быть и речи. Не может, так не бывает. Чимин резко садится в кровати, потому что в реальности всё как раз-таки обстоит совсем иначе, Хосок вовсе никакой не урод, а ещё он умнее Чимина и решительнее, и всё вместе это представляет огромную опасность. Чимин одевается с армейской скоростью и вылетает на улицу, не удосужившись даже взглянуть на часы. Сокджин заспанный, домашний, но всё равно красивый безумно, и у Чимина прорывает плотину. Он утыкается хёну в живот, захлёбывается чувствами и слезами и вываливает Джину всё, что накопилось за последние два года. Он хватается за хёна руками, говорит о том, как сильно и беззаветно любит, как боялся опоздать, как бежал от своего дома пешком, потому что транспорт уже не ходит. За спиной Сокджина открывается с тихим скрипом дверь, и у Чимина, кажется, отказывает сердце. Опоздал. Он не решается поднять глаза, когда чувствует, как Джин поворачивает голову, чтобы растерянно с кем-то переглянуться и пожать плечами. Чимин не готов увидеть Хосока сейчас. Чимин резко вскидывает голову, чтобы высказать ему много неприятных вещей, набирает воздуха в лёгкие и давится им, будто наглотавшись воды. Потому что никакого Хосока он и не видит. В дверях молчаливой скалой застыл Намджун, часто моргающий со сна. На Намджуне только пижамные штаны, и не очень умный Чимин всё-таки справляется с этой головоломкой. Он разворачивается, не способный сейчас даже сказать «извините» или просто кивнуть. Он бежит вниз по лестнице, а потом — вдоль по улице, подгоняемый физически ощутимой жалостью в двух растерянных взглядах. Ветер сушит слёзы, ещё те, которыми Чимин мазал сокджинову домашнюю майку, потому что сейчас у него не выходит плакать. Он жалеет себя и совсем немного — Хосока, как, вроде бы, друга по несчастью. На подходе к дому Чимин замедляет шаг, а у самого подъезда его оглушает темнота. На часах около трёх ночи, фонарь во дворе разбит неизвестными, и к Чимину внезапно подбирается липкий страх. Темнота вновь оборачивается Хосоком и по-змеиному шепчет: — А я ведь тебя предупреждал. Чимин отмахивается слишком активно от навязчивого видения, и едва не заезжает Хосоку по лицу, но тот ловит его руку в полёте, внезапно оказываясь чересчур осязаемым для видения. — Пойдём, — говорит Хосок подозрительно ласково и мягко тянет младшего за руку. Чимин понимает, куда они идут, спустя пару минут и удивлённо отмечает, что помнит дорогу к хосокову дому. Внутри что-то неприятно шевелится и просится наружу. Жжёт горло так, что Чимин почти закашливается. Дома Хосок усаживает его на старенький диван, на котором они когда-то рубились в приставку, укрывает ноги пледом и приносит кружку горячего шоколада. Они не разговаривают друг с другом, и Чимин, пытаясь отвязаться от этой неприятной тишины, становится излишне внимательным к деталям. Кружка, которую принёс Хосок, голубая с Микки Маусом. Чимин подарил её Хосоку ещё в средней школе, но в итоге сам же из неё и пил, когда приходил к старшему домой. Он обжигается, сделав слишком резкий глоток. — Просто совпадение, — зачем-то вслух говорит Чимин и мотает головой. — Нет, — коротко отвечает Хосок. Чимин ждёт какое-то время, но не похоже, что тот собирается продолжать. — Как ты оказался у моего дома? — он переводит тему. Пока Хосок думает над ответом, Чимин цепляется взглядом за его тонкие мальчишеские плечи и никак не может понять, как так вышло, что он едва не возненавидел этого человека. — Не знаю, — Чимин вглядывается в лицо старшего, ожидая увидеть там издёвку или хотя бы улыбку, но Хосок только пожимает плечами, — Я просто гулял. — Ты всё знал, да? — Я пытался тебе намекнуть. Чимин отставляет кружку в сторону и утыкается лицом в колени, прижимая их к груди. Он чувствует себя глубоко несчастным, но почему-то совсем не из-за того, что увидел в квартире у Джина. Просто он чувствует, что не понимает чего-то очень важного, а неприятное шевеление внутри возвращается. — Я просто подумал, что лучше тебе сейчас не оставаться одному, — отвечает Хосок на вопрос, который младший так и не задал. — Я хочу кое-что сказать, — Чимин сжимает до боли пальцы, и ногти неприятно проезжаются по джинсовой ткани, — Что ты урод. Это неправда, я так не думаю. — О, правда? — грустно усмехается Хосок, но не очень верит. Пока Чимин не вскидывает покрасневшее лицо, чтобы продолжить: — Если бы не Намджун, хён. Если бы не он, из нас двоих Джин выбрал бы тебя. Чимин поднимается на ноги и берёт со стола кружку, чтобы отнести её на кухню и поскорее скрыться от удивлённых хосоковых глаз. — Тогда я тоже скажу кое-что, Чимини, — младший замирает на месте, чувствуя, что Хосок сейчас скажет что-то такое, после чего Чимину лучше будет сесть обратно. И тот, в самом деле, говорит. — Мне никогда не нравился Сокджин. В тёмной комнате этот простой, казалось, факт звучит как приговор. — Но как же так… — рассеянно шепчет Чимин. Хосок забирает кружку, которую младший всё так же держит в руках, ставит её на стол, но чиминову руку не отпускает. Тот отрывает взгляд от своих коленей, привлечённый его действиями. Старший расправляет короткие пальчики, слегка поглаживая, разворачивает к себе руку тыльной стороной и аккуратно целует в середину ладони. Чимин вздрагивает всем телом, ему кажется, что от этого места по всем нервам расползается ток, оглушительным треском отдавая в уши. — Вот так, — срывающимся шёпотом выталкивает из себя Хосок. Зря ему казалось, что всё выгорело и перемололось временем, буднями и событиями. Чужими людьми, которых было так много, и Чимином, которого не было совсем. Зря казалось, что теперь-то он сможет выдохнуть это своё заветное уверенно, легко и как бы между прочим. Признаваться в самом сокровенном всё так же страшно, как и три года назад, когда Хосок не смог объяснить, почему Чимину больше не стоит приходить к нему домой, а окончание школы послужило отличным поводом исчезнуть по-английски. Хосок выпускает ладонь младшего, упирается рукой в диван совсем рядом с его бедром и заглядывает в глаза, который тот от неожиданности даже не успевает отвести в сторону. Между их лицами всего несколько сантиметров, и Чимин чувствует, как его охватывает паралич. Хотя глаза Хосока не змеиные вовсе, а усталые и печальные. Он изо всех сил старается не выдать своё волнение, и вдруг ему в голову приходит гениальная, совершенно очаровательная в своей банальности идея. Он щурит глаза, заставляя Чимина опасливо дёрнуться, и внезапно валит его на диван, забираясь пальцами под футболку. Хосок отлично помнит все чувствительные места мелкого и как сильно тот боится щекотки. Чимин моментально расслабляется, взвизгивает и хихикает, как маленькая девочка, извивается так сильно, что почти скидывает Хосока с себя, и вскоре уже хнычет жалобно, моля о пощаде. Он с облегчением (на самом деле, с сожалением, но он никогда себе в этом не признается) думает, что всё обошлось как нельзя лучше, что всё это — лишь дурацкая шутка, потому что если бы Хосок его сейчас поцеловал, всё стало бы ещё более сложным, чем уже было до этого. — Я так и знал, что ты меня обманываешь. Этого ведь просто… «…не может быть» договорить ему уже не удаётся, потому что в ту же самую секунду Хосок прижимается к его губам. Губы Чимина мягкие, совсем немного обветренные. Губы Чимина перемазаны шоколадом, но Хосок не решается провести по ним языком, чтобы не напугать, и лишь аккуратно прихватывает нижнюю. Младший, плохо ориентирующийся в происходящем, сам интуитивно приоткрывает рот, поддевая языком верхнюю губу Хосока. У того дрожат руки и он сползает дрогнувшими локтями, на которые опирался всё это время, по дивану, укладываясь на Чимина вплотную. Чимин и вообразить не мог, что из-за него у кого-то может так колотиться сердце. Когда Хосок отстраняется, у него сбито дыхание и дрожат губы. И руки. Хосок целиком весь один пульсирующий нерв. — Хён… — выдыхает Чимин. — Поговорим об этом утром, — старший лучше самого Чимина понимает, что тому нужно время, — Пожалуйста? Он не дожидается ответа, хватает со стола злосчастную кружку и быстрым шагом удаляется в сторону кухни. До Чимина не сразу доходит, что его, вроде как, оставили ночевать на неразложенном диване, он неуклюже натягивает на себя тонкий плед и пытается устроиться поудобнее. За окном, скорее всего, уже светает, и его вдруг накрывает усталостью, как бетонной плитой. Перед сном Чимин успевает подумать, что ни разу за два года обожания Сокджина он не испытывал и сотой доли того, что обрушил на него Хосок за одну ночь. Не то чтобы он готов вот так с места в карьер в него влюбиться, но целоваться с бывшим другом ему нравится определённо больше, чем раздражаться от неизвестности всякий раз, как они видятся. А ведь он в самом деле считал, что Хосок его терпеть не может. Хосок заносит было руку, но вовремя тормозит, вспоминая, как сильно она нравится Чимину. Он ставит кружку в мойку, хватает с полки другую похожую и с садистским наслаждением грохает её об стенку. Только после этого у него перестают трястись руки, и он отправляется в спальню, хотя почти не верит в возможность уснуть.