наглядный урок

      Зоро не целует.       Зоро трахает, вжав лицом в ещё не остывшую палубу, входит резко со смачным шлепком яйцами по влажной коже, рычит над ухом гортанно, кусает мочку, сбитым дыханием щекочет шею. Луффи распирает от каждого толчка чем-то странным, всегда заканчивающимся одинаково — горячей струёй в заднице и ещё одной, почти такой же, в шершавую ладонь.       Луффи бы вылизал и её, и твёрдый живот с ровной полоской жёстких волос, и заскорузлый шрам, вросший в самое сердце, но больше всего ему хотелось вновь коснуться манящих недосягаемостью губ.       Но Зоро не целует.       Наутро Луффи не отрывает жадного взгляда от чужих ртов, ревниво отмечая, как касается, будто случайно, Робин щеки Френки, как Нами непривычно мягко отвечает на поцелуй Санджи, наивно полагая, что до ужина на камбуз никто не сунется, и едва не подыхает от раздирающего всё нутро нестерпимого голода. Не помогают ни стащенное под хлюпанье мокрых губ мясо, ни припрятанное для Зоро пиво, ни весёлая штука, придуманная Усоппом и пока ещё работающая исправно, хотя капитан выронил её из ослабших рук раз пять, а то и десять.       А ночью всё заново: ему не заснуть без тяжести другого — разве чужого? — тела, и ноги сами ведут на палубу. Там Зоро. Он не ждёт — пьёт, обхватывает ненавистными губами горлышко бутылки, а Луффи вставляет, даже штырит, так, что он кончает прямо в тесные шорты.       Мир в очередной раз гаснет — от хлёстких движений капитан проваливается всё глубже в сладостное безумие, без всякой надежды выплыть, выбраться из цепких, высасывающих, будто кайросеки, объятий. Собственный сдавленный смех срывает последний заслон, и губы в исступлении впиваются в отполированную палубу.       Рваным стоном пронзает насквозь — вдавливает непомерным счастьем глубже ватерлинии. Луффи прокусывает чужие пальцы, вжимается губами в самое мясо. Слишком хорошо, чтобы отказаться.       Потом, завтра, каждую царапину, синяк, зудящий засос Луффи лелеет словно сокровище, тщательно оберегая от загребущих лап Чоппера, норовящих замазать, заклеить, спрятать каждое доказательство неловкой любви Зоро.       «Какая, морской дьявол её дери, любовь?» — кричат истошно чайки наутро, да только Луффи отныне глух, слеп и нем, лишь дышит через раз сквозь рваную улыбку.       Зоро не целует — вот проблема века, ведь Луффи знает, видит: надо, хочется, жизненно необходимо целовать. И Луффи однажды просит, нет, требует то, что по праву — как какому? — и так его. Ведь весь этот гордый Зоро — от лезвий катан до последнего волоска в паху — его, Луффи, и никто не сможет убедить в обратном, пусть хоть сам мечник отрицает до скончания Гранд Лайн.       Луффи не выбирает момента — соломенная шляпа нескончаемый плюс один к удаче, — наваливается жарко средь белого дня. Целует звучно — вадо ударяет по зубам, и Луффи ломается о злой оскал, сыпется под ноги прахом.       — Не лезь.       — Больно надо!       Луффи не ломается — ломает, будто в лихорадке, три ночи он сидит в каюте, три дня не смыкает разбитых губ. Больно. Надо. Мяса. Мяса!       Зоро не ждёт — идёт вперёд, мимо, и Луффи думает, что отпускает. Его, себя, дурацкий мир, условности, кошмары, сны — всё тает в дымке прошлых дней. Они не вместе — а были ли вместе? — отныне порознь.       Луффи целует: Нами, Робин, плюющегося снайпера, морского короля. Однажды Траффи — смачно и по-взрослому, гневный взгляд встречает смехом. Проводит пальцем по распухшим в боль губам, остервенело по ночам горланит и дрочит сам себе, упрямо отрицая, вычёркивая из памяти безумное желание оказаться рядом. Или вместо.       Сколько там отстукало, Луффи не знает, но однажды рот раскрывается вновь и замирает в предвкушении — так глупо пялиться, но нет сил отвернуться. Прямо перед ним Зоро, Траффи, драка, кутерьма. Там кровь рекой и ругань океаном — там нет его, и, кажется, нет места вовсе рядом с широкой спиной, под прищуренным взглядом, среди острых клинков и жадных рук.       Ещё минута, две и двое побеждают, нет, не врагов — неловкость, отчуждённость. И Луффи знает этот взгляд, и этот жест, улыбку вкривь и жаркое томление, и тело помнит, отзывается волной боли где-то внутри, в пустоте костяных силков одиноко бьётся полуистлевший кусок мяса, грозит встать колом в пересохшем горле.       А Зоро целует — сбитые костяшки чужой руки.       Кто-то другой на месте Луффи, и то ли хмурится, то ли жмурится, а по тонким желанным губам опасно змеится ухмылка. Горькая. Луффи знает, точно знает, потому что впивается в неё изголодавшимся ртом, пробравшись по притворяющимся мёртвыми телам.       Позади кто-то хрипит, тяжёлая рука хватает за вихры, пытается оторвать, да только Луффи обвивается всеми конечностями, теснее, крепче, ещё глубже впихивает язык, давится слюной, уже не дышит, но не отступает.       Зоро не целует — разве это проблема?! — он, Луффи, негордый — сам возьмёт. И не отпустит, нет, — ещё чего? — пусть тот молчит, отталкивает, прогоняет, ведь Луффи уверен, как в титуле Короля Пиратов, — хочет. Зоро хочет, а большего пока не надо.