Я искал тебя

Он появляется совсем так, как в ее кошмарах. Рушатся все преграды, и нигде на Земле не остается места, где можно укрыться от Хоффмана. Он приближается с наглой ухмылочкой. Джилл прижимается к стене, стискивая взмокшими пальцами в спешке прихваченное оружие — пилочку для ногтей. Хоффман надвигается на нее неотвратимо и не спеша. Должно быть, то же чувствовал спецагент Страм в комнате со смещающимися стенами. Спасения нет. Хоффман легко перехватывает ее руку, сдавливая запястье так, что у Джилл вырывается жалобное хныканье. Вторая ее рука притиснута к боку. — Я искал тебя, — шепчет Хоффман. — Искал и нашел. Как я выгляжу? Выглядит он совсем как в ее сне, только шрам на щеке — розовый и гладкий, а не жуткий, готовый разойтись шов с кусками торчащего мяса. Выглядит он как ее смерть. Джилл так и стоит навытяжку, распяленная по стене его массивным телом. А Хоффман склоняет к ней голову, дышит в ямочку над ключицей и обнюхивает шею Джилл, наслаждаясь ее страхом, высовывает кончик языка и проводит им по шее — как раз там, куда привык наносить удары ножом. — Подходящая обстановка для такой шлюхи, правда? Джилл заставляет себя молча переносить все это. Ее слез это чудовище не увидит, по крайней мере, пока ей хватает сил сдерживаться. Хоффман вдруг выпускает ее, но только для того, чтобы тут же сгрести поперек живота и потащить вон из камеры. Джилл брыкается, пытается вырваться, пробует поцарапать облапившие ее руки — ногти лишь скользят по коже перчаток. Они добираются до допросной. У порога лежит труп с окровавленной шеей, но Хоффман не удостаивает его и взглядом. — У меня больше времени, чем представлялось, поэтому мы сначала немного развлечемся с тобой, проклятая сучка. Джилл получает оплеуху, вполне способную свернуть шею. И еще одну. Во сне Хоффман говорил, что жалеет лишь о том, что может убить ее всего лишь раз. Сейчас Джилл жалеет, что он не убьет ее сразу. Хоффман вталкивает ее в допросную с такой чудовищной силой, что останавливается Джилл только через шесть футов, да и то — налетев на металлический край стола. Тело пронзает такая боль, что Джилл забывает о своем намерении не плакать и дает волю слезам. Хоффман не церемонится — сняв с пояса убитого мужчины наручники, он толкает Джилл вперед, надавливает на плечи и заставляет обнять стол, как дети во сне обнимают подушку, и сковывает ей руки под ним. Вот, значит, как все закончится. Не только жуткая смерть, а еще и унижение. Хорошо хоть в таком положении она не видит лица своего мучителя. — Можешь кричать, я не против, — заявляет Хоффман, спуская с нее брюки вместе с трусами и шлепая по заду. Коленом раздвигая Джилл ноги, он добавляет: — Этого всего могло и не быть, но ты сама сделала выбор. Джилл чувствует, как обтянутые кожей перчаток пальцы и холодный воздух допросной елозят по ее промежности, и ей хочется исчезнуть, умереть — прямо сейчас. Джилл распластана на столе, как снятая с крюка свиная туша перед мясником. — Сухая, как песок. У нее после Джона никого не было, и сейчас Джилл кажется, что в нее тычут острой палкой и вот-вот разорвут на части. К этой боли прибавляется другая, — Хоффман обхватывает ее за шею, навалившись на спину всем своим весом, и сжимает руки. Джилл обмякает под ним, надеясь, что тот увлечется и убьет ее вот так, задушив. По крайней мере, это будет быстро. Но Хоффман не теряет контроль — разжав пальцы, позволяет Джилл вдохнуть, она давится кашлем, стол под ее лицом весь мокрый от слез и крови из разбитой губы. И снова руки на горле, в глазах темнеет, ложная надежда потерять сознание — и пытка другой надеждой, новым глотком воздуха. Снова и снова, Джилл уже кажется, что мучениям не будет конца. Боль топит и топит ее, но никак не утянет на дно окончательно. Потом Хоффман отстегивает ее от стола, но она не спешит встать и прикрыться. По ногам течет, Джилл не смотрит, что это там. Не хочет знать. Хоффман сам одевает ее, даже не выражая недовольства, что Джилл не может стоять прямо. — Ну, ты же хочешь хорошо выглядеть, Джилл? Стой смирно. Хоффман тащит ее через коридор к другой двери. Оглядев комнату, Джилл узнает расставленные по полкам работы Джона. Здесь ей предстоит умереть, это она знает. И знает уже — как. Хоффман пристегивает ее к стулу и надевает на голову капкан. Джилл сама раскрывает рот, чтобы ее палач смог вставить распорки, не дожидаясь от него угрозы выбить зубы. Ничего из того, что происходит с нею сейчас, не имеет значения. Джилл уже мертва — хотя еще даже не запущен таймер и ее последняя улыбка пока не истекла кровью. Никаких ложных надежд, никакого искупления. Если бы еще оставалось время, Джилл посмотрела бы какой-нибудь сон о том, как хорошо быть живой, но у нее есть только минута. Джилл сидит и смотрит, как обломки ее утлой лодочки гонит мимо; смятые обрывки воспоминаний — прогулка в парке, улыбка Джона, голуби в осеннем выцветшем небе, заляпанный кровью светлый подол, шкатулка, обитая изнутри красным, бесконечные одинокие ночи, кисловатое вино, вид ночного города. Потом все сливается воедино и становится одного цвета — сначала красное, потом чернеет и исчезает.