Часть 1
23 апреля 2016 г., 06:42
Но, поднявши руку сухую, Он слегка потрогал цветы: «Расскажи, как тебя целуют, Расскажи, как целуешь ты». И глаза, глядевшие тускло, Не сводил с моего кольца. Ни один не двинулся мускул Просветлённо—злого лица. (А. Ахматова — Гость)
— Каток? Ты серьёзно? — Конечно, это же здорово! — поддерживает Кэт Эмерод. «Чёрт. Ну вот». — Да не беспокойся ты так, — Эмерод по-сестренки толкает его локтем в бок. — Айзая там будет. Мэттью закатывает глаза и качает головой на вопросительный взгляд Доминика. — Ты не можешь отказаться, — Кэт хмурится, скрестив руки на груди. — ABCFamily устраивает это, нам нужно поддерживать рейтинги. Её наставнический тон выводит из себя, и Даддарио хочет ответить, что рейтинги поддерживает Малек — и 12 серия тому доказательство. Но сдерживается — не стоит ругаться со всеми только из-за того, что он места себе не находит после этой самой серии. Словно почувствовав его мысли, Гарри поворачивается к нему, и их взгляды встречаются, от чего ток пробегает по венам и искрит где-то в районе сердца. Мэтт торопливо отворачивается — слишком остро отдается в груди этот взгляд. — Хорошо, — соглашается он, признавая свое поражение, и выходит из комнаты.***
— Ты не любишь каток? Голос Гарри, смягченный, будто это не он, а Магнус, раздается на пороге, но Мэтт не оборачивается. — Может, ты просто не любишь рождество? — Я люблю рождество. А каток — нет. — Ты не умеешь кататься, — полу-вопросительно, полу-утверждающе говорит Гарри, и Мэттью поворачивается к нему, стараясь не встречаться с ним взглядом. Но он буквально чувствует, как пристально смотрит на него мужчина, будто ожидая ответа. Мэтт пожимает печами: — Ну, стоять могу. Недолго, — добавляет он после секундной паузы. Гарри добродушно усмехается его шутке. «Чёрт». Чувство неловкости никуда не уходит, а его бегающий взгляд — куда угодно, только не на Гарри — уже слишком заметен. — Ты так и будешь смотреть по сторонам? — серьёзный тон так контрастирует с тем, как актёр говорил до этого, и Мэтт повинуется ему, переводя взгляд на Гарри. «Зря он это сделал». Карие глаза неотрывно следят за ним, подмечая каждое движение. Так открыто, так явно. Не скрываясь. Мэттью снова опускает взгляд в пол — и быстро моргает, стремясь избавиться от этого ощущения, будто его видят насквозь — каждую неправильную мысль, каждое воспоминание, всплывающее всякий раз, когда Мэттью неосознанно (правда неосознанно!) скользит взглядом по губам партнера по съёмкам. — Мэттью, — Гарри приближается к нему, не отрывая взгляд, держа его в ловушке, в карем плену своих глаз. — Что с тобой происходит? Ты злишься на меня? Даддарио усмехается про себя: «Злится — это Гарри верно подметил. Только дело было совсем не в Шуме. И даже не в нем самом». Дело было в золотом обруче, плотно сидящем на безымянном пальце актёра, который постоянно вертел его, может быть и неосознанно, но заметно для Мэтта. — Нет, — наконец отвечает он, когда молчать становится уже некрасиво. — Просто напряжен. Съёмки идут без перерыва. Вот и срываюсь на всех. Причина притянута за уши и буквально расползается по швам, но это лучше, чем молчание или истина. — Ну вот, как раз завтра развеемся. Отдохнёшь. Или ты от нас устал? — Гарри улыбается, всё также смотря на него, и Мэттью нервно сглатывает. Взгляд Шума, будто это Магнус стоит рядом с ним, будто это маг заглядывает ему прямо в душу, выворачивая наизнанку все чувства и сокрытые желания: пытаясь позволить быть собой, пытаясь помочь ему любить. Вот только в отличие от Алека, его избранник был скреплен руной брака, золотым отблеском напоминающей о себе. — Нет, конечно. Я рад, что мы выберемся на воздух. Просто коньки... — Мэттью нервно потирает плечо. — Немного не моё. Он вообще не понимает, как ему удается поддержать нить беседы, когда Гарри так на него смотрит. Смотрит и ничего не говорит. Смотрит и говорит куда больше, чем слышит сам актёр. — Хочешь, открою тебе секрет? — голос Шума становится чуть тише, в нем проскальзывают игривые нотки, и в горле сразу же пересыхает. Боясь выдать свое состояние голосом, Мэтт лишь кивает. Гарри подходит ещё ближе, приближает свое лицо к нему и шепчет, задевая горячим дыханием шею: — Я тоже плохо стою на коньках. Его голос заводит. Заводит до дрожи в кончиках пальцев. До пересохших губ и до нервно колотящегося сердца. А эта близость — интимная, горячая, неправильная — возбуждает ещё сильнее. Хочется забить на всё и притянуть его к себе снова, также впиваясь требовательным поцелуем, сминая мягкие губы, показывая свои чувства. Хочется так, что зубы ломит, а скулы сводит от напряжения, от попытки удержать себя в руках. «Нельзя». Гарри отступает, продолжая наблюдать за букетом эмоций, охватывающим Мэттью всякий раз, когда он ведет себя как Магнус. Актёр сразу же теряется, смущается. Но потом проступают его истинные эмоции, постоянно сокрытые, которые Мэтт почти никогда никому не показывает. Взгляд Даддарио, голодный, отчаянный, загнанный в угол — от которого щемит в сердце, наполняя важный орган грустью, и пальцы неосознанно тянутся к кольцу, напоминая себе — им! — о том, что всё это лишь игра, вымысел, придумка другого человека. Но воспоминания, яркие, живые, от которых губы покалывает, а дыхание перехватывает, как и в момент съемок. Что может один поцелуй? Всё. Он может снести всё к чертям, разбить твои годами выстраиваемые плотины и накрыть тебя с головой, погружая в бурные воды влюбленности. Гарри вздыхает — ему не двадцать лет, и он не должен. Ему нельзя. Но Мэттью рядом, и ему тоже плохо. Это видит каждый, и МакДжи с трудом, но соглашается выделить им день на свежем воздухе, вдали от съёмочной площадки. Но соглашается лишь потому, что к нему толпой заходят все: и Кэтрин, и Эмерод, и Доминик, и Альберто с просьбой дать им выходной. Все видят, как Мэттью места себе не находит и, как кажется Гарри, все понимают причину. И все хотят им помочь.***
***
Щелчок, вспышка — и фотограф делает знак рукой, показывая, что всё готово. Мэттью свободно выдыхает, расслабляясь, и убирает с лица довольную улыбку. Нет, день получился хорошим — наверное, из-за того, что они все ещё не встали на коньки. Добраться до катка им то и дело мешали: то снующие вокруг фанаты, горящие желанием сфотографироваться с Сумеречными охотниками, то Кэт и Эмерод, останавливающиеся каждые пять шагов, чтобы сфотографироваться, то Доминик и Альберто, крутящиеся, бегающие, сходящие с ума. Единственными, кто сохранял хладнокровие и не поддавался общему безумству, были сам Мэттью и Айзая, которые шли позади своих друзей и, будто старшие мамочки, приглядывали за ними — так выразился Альберто, пробегая мимо них и укрываясь от Шервуда, преследующего его. Гарри же был единственным, кто не знал, куда себя пристроить, хотя такое случалось нечасто. В большинстве случаев он обычно фотографировался с девушками или развлекался с актёрами, но сейчас шел вровень с ними, с правой стороны от Мэттью. Даддарио всё порывался спросить — что же с ним такое, но каждый раз останавливал себя, понимая, что это не его дело. — Ура! — Кэтрин с восторгом хлопает в ладоши, когда они наконец-то подходят к катку. — Всё. Берём коньки и вперед, на лёд, — восторг в её голосе настолько неподдельный, что Мэттью скрипит зубами от злости — он был не прочь еще побродить по Рокфеллер-центру, лишь бы не приближаться ко льду. Они заходят в павильон, где берут себе коньки и переобуваются, но даже это не проходит без происшествий: размер, который Эмерод всегда носила, оказался ей мал. — О, боже! Я поправилась! — приложив ладони к щекам, фальшиво причитает Альберто, пародируя девушку, которая отошла, чтобы взять на размер больше. — Да-да, теперь снова не будет есть после шести, — Доминик поддерживает друга, бросая взгляд на наручные часы. — Она ест после шести, — защищая подругу, начинает спорить Кэтрин, но парни не обращают на неё внимания, продолжая смеяться. Даддарио закатывает глаза — что за балаган они устроили. Айзая поддерживает его, бросая другу сочувственный взгляд, и Мэтт улыбается ему в ответ. С темнокожим актёром у них сложились отличные отношения, и все это сразу заметили. Не зря Кэтрин вспоминала Айзаю, когда уговаривала его пойти на каток. — И вообще, у неё потрясающая фигура. Ты, Дом, не раз на неё засматривался. Скажешь, нет? — продолжает спорить девушка. — Кто? Я? Нет. Ни разу. Я, как и Мэттью, на неё не пялился. — Что? Какого черта, Доминик? — непонимающе удивляется Даддарио, которого неизвестно каким боком включили в этот спор. — Ну-у, не строй из себя скромнягу. Все мы знаем, что ты... Что именно он, Даддарио не успевает узнать, так как Альберто быстро зажимает актёру рот, и мило улыбается. — Что ты относишься к ней, как к сестре, — торопливо кивает парень и бросает уничижительный взгляд на Доминика. — Так ведь, Доминик? Дождавшись утвердительного кивка, он отпускает друга и они оба, взлохмаченные, отсаживаются подальше от Мэттью, который так и ничего не понял. — Что у вас произошло? — Эмерод появляется только сейчас, пропустив всё веселье, но Мэттью не обращает на неё внимания. Он снова склоняется к конькам, зашнуровывая вторую ногу. Поразительно, но Гарри не участвует в споре. Он всё так же молчит, и это удивляет Мэтта всё больше и больше. С ним определённо что-то не так, но сейчас, при всех, спрашивать будет глупо. — Мы готовы! Пойдёмте! Девчонки выходят первыми и первыми встают на лёд. Кэтрин достает телефон и включает видео, стремясь запечатлеть каждую минуту этого дня. «Просто отлично. Его эпичное падение будет заснято на видео», — с этими невесёлыми мыслями Мэтт выходит на лёд, следом за Айзаей. Темнокожий актёр уже отъезжает от бортика, заведя руки за спину, и с непринужденным видом набирает скорость. Понимая, что сейчас отвлекаться себе дороже, Мэтт осторожно отпускает бортик, удерживая равновесие и делая первый неуверенный шаг. Он ни сколько не кривил душой, когда говорил Гарри, что коньки — не его стихия. Мотоцикл, гонки — пожалуйста, велосипед — подойдёт, но не коньки. Расставив руки в стороны, он удерживает равновесие, балансируя где-то между «ой, сейчас упаду» и «чёрт, кажется я еду». Отталкиваясь, он отъезжает, но как понимает, это выходит весьма неуклюже и вовсе не элегантно. Куда ему до Айзаи, рассекающего лёд с таким видом, будто он чемпион по фигурному катанию. Вспомнив про Гарри, Мэттью оборачивается, придерживаясь за бортик, и обводя взглядом каток в поисках партнёра. Скорее всего, благодаря своим навыкам в танце и природной легкости и элегантности, катание для Гарри не будет проблемой, но он ошибся. Шум держится на льду скованно, также расставив руки в стороны и, кажется, не очень рад скользкому льду под коньками. Целенаправленно двигаясь к нему и боясь даже представить, как он выглядит со стороны, Мэттью пытается преодолеть расстояние между ними, но к своему ужасу разгоняется. Он пытается затормозить, но ничего не выходит: ноги разъезжаются, равновесие окончательно теряется, и он на всей скорости врезается в Гарри, который не успевает отойти с дороги. Они летят на лёд — всё происходит за секунду, и Гарри чувствует ощутимый удар, когда падает на спину, а сверху на него приземляется Мэтт. Пара секунд уходят на то, чтобы придти в себя после такого падения. Ещё несколько секунд, чтобы осознать, как именно они сейчас лежат. Гарри с трудом вздыхает, ибо Мэтт тяжёлый, но он так близко. Его широко распахнутые глаза — чем он напуган? Тем, что сбил его, или тем, что драгоценные губы так близко? «Ох, не стоило про это думать». Он близко, настолько, что Гарри может разглядеть каждую деталь на его лице, но больше всего сейчас его интересуют глаза напротив. Оказывается, они не просто карие: зелёные, серые, дымчатые, как утро перед рассветом, затуманенные — все цвета плавно перетекают один в другой, создавая необыкновенно прекрасный цвет, которого Гарри никогда в жизни не видел. И губы. Покрасневшие от минусовой температуры, чуть покрытые образовавшейся корочкой, большие, манящие. И успевшие стать родными. Один эпизод — шесть дублей. Шесть потрясающих поцелуев. Шесть рубежей, которые они прошли, и которые помогли им понять, что это их чувства: не Алека, не Магнуса, не Малека. Их. Взаимные. Чувства. Разве не семь счастливое число? Пусть их седьмой поцелуй будет настоящим. Не для камер, зрителей, фанатов, режиссера. Пусть он будет только их. Гарри чуть приподнимает голову, потянувшись к его губам. Это его момент. Его миг. И пусть всё летит к чертям, если Мэтт ему не ответит. Пусть он провалится в этот лёд, останется навеки замурованным здесь, если Мэтт не примет его. Пусть холод пропитает его сердце навсегда, если Мэтт откажет. Пусть. «Даддарио — всё, что нужно ему сейчас». И Мэтт отвечает. Неуверенно, осторожно, будто не в силах поверить в это. Он чуть склоняет голову, углубляя поцелуй, вжимаясь в мягкие губы, которые вспыхивают огненным фейерверком потрясающих ощущений, от которых голова идёт кругом, а пульс зашкаливает сверх нормы. Ему хорошо, ему чертовски хорошо и так правильно. Они целуются долго, уверенно, идеально подстраиваясь друг под друга. Нет скованности или напряжения, и нет дыхания — они делят его на двоих, отдаваясь друг другу полностью, растворяясь в нежных прикосновениях, от которых тает лёд непонимания и собственных страхов. Они отрываются друг от друга, одновременно заглядывая в глаза, и поражаются, как их эмоции идентичны: счастье, яркое, заразительное, ослепляющее солнечным светом, одно на двоих, светится в их глазах. Гарри сияет, с озорным блеском в карих глазах и счастливой улыбкой на лице, и Мэттью не выдержав, снова тянется за поцелуем, сладким, тягучим и невероятно прекрасным. — Я же говорил, что недолго стою на коньках. И Гарри начинает смеяться. ________________________________________ — Если это попадёт в интернет, Кэтрин, то я тебя убью, — гневно сверкая глазами угрожает Мэттью, а Гарри лишь смеётся и, обхватив парня за руку, отводит от снимающей их девушки. — А я тебя прокляну, — добавляет он, оборачиваясь и весело подмигивая ей.
