Запах и вкус

      Это мерзко хихикает, погрузившись в раздумья, ручка в её руке нетерпеливо дёргается — быстрей бы всё записать.       Единственный гость номера двести сорок бесчувственный и, кажется, бесчеловечный Арима заметил необычное явление: гуль бегло изучает его серыми глазами, а когда пересекается взглядами — тут же утыкается в книгу. Раньше такого не было. Остаётся всего пара месяцев до того момента, когда двери камеры захлопнутся за ним последний раз, но некоторые повадки гуля всё ещё живут в парне. Ариме это вовсе не нравится.       — Что-то не так?       Заключённый сидит напротив него, как обычно, в тонкой больничной рубашке и с книгой в руках. У него искусанные губы, ещё ямочки на щеках, которые видно при каждой его недорадостной улыбке — Арима заметил их не сразу, поначалу номер двести сорок не улыбался и даже не говорил. У него глаза серые, а кожа бледная, ещё седые волосы придают его образу полную безысходность и небольшую схожесть с гостем. В глазах доля сожаления непонятно к чему или к кому — опять же, это напоминает Ариму. Тонкие пальцы с чёрными ногтями теребят страницу, а в голове вертится множество вопросов, но вместо них он говорит:       — У вас интересный запах…       Номер двести сорок медлит с продолжением, следит за реакцией. Разозлить Ариму он не хочет, но сомневается, что такое вообще возможно. Арима, склонив голову вбок, смотрит на приоткрытые губы гуля, которые беззвучно что-то шепчут:       — Можно ближе?       Арима немного щурится, взгляд из-под извечных очков напоминает прожигающие лучи рентгена. Он мысленно отделил кожу от мяса, потом от костей, каждый сосуд от плоти, успел заглянуть в душу, поковыряться в голове и проникнуть во все прочие интересующие его места. Номер двести сорок не против, он вообще редко когда протестует. В конце концов, за последние полгода все только и делают, что ковыряются в его голове.       Арима кивает, давая добро — этакая проверка гуля на сдержанность. Номер двести сорок поднимается со стула и упирается ладонями в стол, тянется вперёд, нерешительно сокращает расстояние между ними. Он замирает в нескольких сантиметрах от шеи, ведёт носом вдоль кожи, это происходит рефлекторно. Арима не двинулся с места, даже выражение лица не изменилось. Номер двести сорок думает, что у него паралич мышц лица. Он втягивает воздух шумно, большими порциями, желая полностью пропитаться новым запахом. Первый раз за сознательную, очень недолгую, жизнь он так близко к живому человеку. Но запах ему вовсе не нравится, люди так не пахнут. Люди не могут пахнуть только чем-то одним.       — Странный запах. — Слова похожи на шипение, а жаркое дыхание скользит по тонкой коже и вызывает неприятную дрожь по телу Аримы. Номер двести срок прикасается к коже, после чего рефлекторно облизывает губы. Вкус, нестерпимо горький, разливается во рту, проникает в желудок, под кожу, будто бы яд. Он чувствует приступ тошноты, в горле першит, а голова идёт кругом от терпкого запаха.       — Каков вкус?       Номер двести срок неловко повёл плечом, сомневаясь в том, что хочет сказать:       — Как лилии.       Арима видит, как тонкие чёрные нити расползаются по глазам, зрачок меняет свой цвет. По-хорошему, куинке уже должен был быть в голове гуля, но всё идет по-плохому.       Номер двести сорок делает попытку вернуться на место, но Арима давит на затылок, предлагая укусить себя. Но он плотно смыкает губы, нервно сжимая пальцами край стола, и утыкается ими в шею. Лилии пахнут смертью, а пробовать её на вкус он не хочет. Ладонь Аримы проходит по тонкой ткани больничной рубашки вниз по позвоночнику. Мурашки расходятся по телу гуля, а Арима сдерживается, чтобы не отшвырнуть от себя подобие человека, вместо этого его крепкая ладонь ложится на поясницу и с немалой силой сжимает выпуклые позвонки. Ещё чуть-чуть — и он вырвет его полностью.       — Это странно?       Шаткие отношения между недочеловеком и Богом Смерти громко трескаются. Номер двести чётко слышит этот звук. Боль расходится по телу медленными позывами, он корчится, но остаётся по-прежнему спокоен:       — Простите, Арима-сан. Неправильно выразился.       Одумавшись Арима ослабляет хватку. Он не подал виду, но неприятный осадок остался — что именно за лилия, он знает точно.       — Я рад, что вы приходите ко мне, — тихо шепчет номер двести сорок, не поднимая головы.       Арима называет вещи своими именами — назвать его человеком не получается, назвать гулем тоже. Ему хочется вырвать из него чёртовы повадки людоеда, которые мешают назвать его по имени.       Он сжимает позвоночник, а номер двести сорок вцепляется в край стола, костяшки пальцев на руках бледнеют, от чёрных ногтей остаются борозды на белом покрытии. Он скрипит зубами от боли, но молчит и плотнее смыкает губы, сдерживая желание прокусить его шею. Через минуты боль становится невыносимой, локти предательски трясутся, изо рта вырывается постыдный стон, и Номер Двести Сорок прикасается к шее, но вместо того, чтобы вырвать кусок плоти, смазано целует бледную кожу. Он вновь ослабляет хватку, а на душе становится мерзко от того, с какой нежностью гуль делает это. Ещё хуже от того, что он сам ласково гладит по седым волосам, не имея желания остановить его.       Арима поворачивается к нему и скользит взглядом по влажным губам. Поцелуй выходит жестоким, полностью основанным на любопытстве. Язык парня сплетается с его языком, смешивая во рту слюну. Арима думает, что этот поцелуй — самое омерзительное в его жизни, но вместо того, чтобы отодвинуться, гладит гуля по тёплой щеке. Номер Двести Сорок считает, что этот вкус — самое отвратительное, что он когда-либо пробовал, но обнимает его за шею.        Разрывает поцелуй первым Арима, а Номер Двести Сорок возвращается на место, успокаивает дыхание и трясущимися руками берёт книгу. Арима поправляет воротник рубашки и не сводит глаз с заключённого. Никто ничего не говорит: у гуля нет на это права, у следователя не хватает совести.       Сегодня дверь камеры захлопывается с особенно душераздирающим скрипом для двоих.       Номер Двести Сорок пытается сосредоточиться на тексте, но голые ступни мёрзнут, и он поджимает под себя ноги. В комнате прохладно, а прежде не было. После горячих губ и ладоней Аримы от всего в камере веет холодом. Номеру Двести сорок кажется, что ничего не закончилось, стоит просто подождать, только чего ждать, он не знает.       Через час в замочной скважине с неприятным скрежетом поворачивается ключ. Номер Двести Сорок не поднимает головы — он узнает его по тихим шагам, тяжёлому дыханию, равномерному сердцебиению. Номер Двести Сорок успевает сказать прежде, чем гость успел открыть рот:       — Я хотел бы ещё кое-что…       Номер Двести Сорок вкладывает закладку между страницами книги и убирает её на край стола. Арима крепко сжимает рукоять кейса и жжёт его непоколебимым взглядом:       — Что?       Номер двести сорок поднимает на него глаза: они пустые, в них нет ни капли страха, смущения, радости, вообще ничего, будто бы он и не живет, и с непосредственной улыбкой отвечает:       — Я бы хотел вас.       Следователь сокращает расстояние за несколько шагов, оставляя между ними пару сантиметров, Номер Двести Сорок неподвижно стоит по стойке смирно. Номер двести сорок ниже его на полголовы, Ариме приходится наклониться. Номер Двести Сорок присаживается на край стола, раздвигает ноги, позволяя Кишо устроиться между них. В полной тишине отчётливо слышится, как щёлкает пряжка ремня, возбуждённые вздохи и тихий, щекочущий слух голос:       — Арима-сан…       Собственное имя, сказанное гулем через отнюдь не предсмертный стон, звучит как приговор к смертной казни.       Номер Двести Сорок не стесняется кричать, стонать в голос — в Кокурии никому нет дела до того, что делают с заключёнными. Его руки сжимают плечи, а Арима безостановочно целует шею, щёки, выпирающую ключицу. Кишо слишком нежен, будто бы извиняется перед ним за то, что делает. Если бы у номера двести сорок было имя, он бы обязательно произнёс его.       На прощание Арима кидает на него укоризненный взгляд, хотя он задерживается на гуле всего на пару секунд.       — Ты будущий следователь, в следующий раз веди себя более сдержанно.       Он — последний человек на Земле, кто должен говорить про сдержанность, но сказать больше нечего. Кишо нравится покорность номера двести сорок, целеустремленность, желание учиться и мягкие губы, которые он целует на прощание.       — Простите, Арима-сан.        Арима думает, что эта камера едиственое место на земле, где его ждут.       Где-то далеко Это насмешливо скалится над происходящим.       В кабинете Арима устало трёт переносицу, его голову будто бы сжимают железные клещи — точно не нимб растёт. Спать с несовершеннолетним гулем худшее, что можно было сделать под — теперь уже точно — конец долгой карьеры Бога Смерти. Равномерный стук в дверь бьёт по вискам чугунным молотком.       — Добрый вечер, Арима-сан. — Резкий голос Акиры сейчас кажется чересчур въедливым. — Как номер двести сорок?       Мадо сейчас выглядит слишком идеально чистой на его фоне. Она одета в светлый пиджак и юбку, что ещё больше давит своим невинным цветом. Будто бы белое пятно на непроглядном чёрном фоне.       — Он полностью адекватный. Думаю, последний этап реабилитации пройдёт без проблем.       После сказанных им слов Арима чётко понимает, что хочет умереть. Но слово «ад» звучит не двусмысленно. Боги Смерти, как известно, в рай не попадают — этого достаточно, чтобы не умирать.       — Я рада, что именно вы заботитесь о нём. — Девушка доброжелательно улыбается. — В конце концов, он же просто ребёнок.       Акира оставляет после себя лёгкий запах духов и твёрдую уверенность, что Кишо целенаправленно катится вниз по растрескавшемуся асфальту прямиком в ад.       Номер Двести Сорок кутается в одеяло и фыркает от режущего запаха горечи. Воздух, стены, стол, одеяло, даже он сам насквозь пропах Аримой. В конце концов, единственный гость номера двести сорок — его собственная смерть с невероятно горьким вкусом лилий.       Кишо не нравятся метаморфозы собственных мыслей, но сделать ничего невозможно. Заботиться о ком-то, оказывается, очень нелегко. Убивать было намного легче.       Хайсе стоит перед его столом, на нём красуется серый плащ, под ним белая рубашка, тёмные брюки. Форма CCG ему идёт намного больше больничной одежды, Арима подмечает это сразу. Перед ним на столе два листа со штампами CCG и пустой строкой, где не хватает его личной подписи.       — Прибыло распоряжение. С завтрашнего дня ты выходишь на службу, Хайсе.       — Буду рад поработать под вашим руководством. — Он смиренно склоняет голову и невинно улыбается.       Арима чувствует шаткость во всех словах и движениях. Будто бы ещё минута — и он сбросит с себя чёртову форму вместе с именем Хайсе, плюнет ему в лицо, пошлёт CCG и с такой же милой улыбкой сдохнет за своих нелюдей-друзей, Арима пойдёт к чёрту вместе со своей заботой, а его и так покосившийся мирок рухнет в одну секунду.       — Постарайтесь, следователь Сасаки.       Дверь кабинета хлопает, словно тюремная камера, только Арима теперь на другой стороне. Он стучит кончиками пальцев по жизненно важным для следователя Хайсе бумагам, создавая хоть какой-то шум в комнате, чтобы не свихнуться от собственных мыслей.       На фоне не хватает только вкрадчивого голоса Это:       «Вот тебе ад на земле, Арима Кишо. Получи и распишись».