Цветущая ветка миндаля

У него были выбритые виски, покрытые лаком волосы и пара очень грустных и мудрых глаз за солнечными очками. Его кожаная куртка второй кожей прилипала к телу, а очень узкие джинсы кажется сдавливали артерии. Иногда он надевал черные рубашки и брюки, но именно матово-черного цвета, исключая любые другие оттенки в своём гардеробе. Его звали Дмитрий Ларин, и Юра не может выкинуть его образ из головы уже второй месяц. Хованский помнил, как они встретились. Солнце тогда пекло, словно в аду, а Ларин был весь одет в черное. Дима подошёл к нему, подсаживаясь за пустующий столик в замурзанной кафешки, и учтиво представился. Они заказали две чашки кофе со сливками и плюшки за счёт Ларина. Дима попросил его о помощи, покусывая ноготь на большом пальце. Просил без всякого унижения. Просил на равных, что заставило Юру невольно проникнуться к нему симпатией. Запах масла для жарки и вонь пропавших продуктов не могли перебить резкий запах порошка для стирки. Запах моющего средства был личным парфюмом Ларина. В течение этих двух месяцев, Хованский невольно вздрагивает улавливая его. Юра помнит, как они вместе пели в голос множества олдскульных песен, о существование которых многие даже не подозревали. Ларин знал их всех, перепевая на свой лад и путая слова, но все равно знал. Знал, как в тот момент казалось Хованскому, даже имена всех блох на кошке барабанщика давно спившейся рок-группы. Знал всю биографию группы и её участников. Это веселило, но в какой-то момент до жути испугало. В течение этих двух месяцев, Хованский сдерживает ком в горле, когда слушает свою потрёпанную временем магнитолу. Хованский помнит его прокуренный голос и насмешливое: «Запомни, Юрочка, вандализм — это плохо, но я вижу там пачку брокколи, так что нахуй всю этику и моральные ценности». Он с улыбкой вспоминает, как они потрошили заброшенные дома и магазины в поисках чего-нибудь интересного, а потом забирались куда-нибудь повыше, что бы посмотреть на город. Дима в шутку называл их «королями пустой страны» и был в чем-то прав. Они ходили только там, где никто не ходил. Абстрагировались от толпы, петляя не протоптанными дорожками и заметая за собой следы. «Одинокие волки, выбравшие путь изгоев.» — стучит в висках невольно брошенная фраза Димы и его поникшие глаза. В течение этих двух месяцев, Хованский не может без сожаления смотреть на города свысока. Юра помнит огни клуба «Arbery», где все сияло новизной. Он помнит шёпот Димы и его затуманенный взгляд из-за линз очков. «Мне все равно.» «Однажды своим безразличием ты расколешь Луну.» «Моя Луна уже давно раскололась на щепки, мой драгоценный друг.» Он помнит их поцелуй, после которого все и изменилось. Душа потеряла свои первичные свойствa, и само понятие мировозрение было нарушено. Это должно было бы разрушить их отношение но почему-то наоборот изменило их с корнем. Теперь даже привычные посиделки у костра воспринимались иначе. Все воспринималось иначе, но Хованский мог заверить, что в тот момент, когда он и Дима поцеловались, в прокуренном баре его душа достигла желаемого катарсиса. Легкое движение сухих уст по его пропитанным алкоголем губам смогло сделать то, что не смогли сделать литры алкоголя. То, что терзало его с первых минут их встречи наконец-то смолкло в пьяном гуле. В течение этих двух месяцев, Хованский облизывает губы, выискивая в тучах луну. Юра помнит, как Дима грел его ладони в своих руках. Сжимая их и переплетая пальцы между собой. Он ласково смотрел на него через стекло своих солнцезащитных очков и глухо посмеивался. «Блять, этот прям какой постер к Горбатой Горе!» «Ого, как я погляжу умение шутить стало передаваться половым путём, Картавчик?» «Фу, Юра. Фу, плохо.» «Да, прекрати ты фыркать, ёж недоделанный.» «Бесишь.» «Взаимно.» Их перепалки всегда носили шуточный характер и иногда заканчивались лёгкими ударами в бока. Юра помнит, как Дима улыбался и как играло солнце в его глазах. Помнит, как он хватал воздух, высунувшись на половину из окна машины. Помнит, как они вытряхивали песок с себя, когда им предоставлялась минутка отдыха у залива. Он помнит и не смеет забывать об этом не на минуту. Юра помнил конец. Черников сжимал его за плечо и тряс его со всей своей силой. «Твою мать, Хован. Хули ты привёл его сюда. У него же, мать его, код на шее! Ты, блять, вообще не думаешь свой башкой?! Тут же везде легавые ходят. Прибьют твоего дружка и нас за одно!» И ещё очень очень много слов от его друзей, чьи речи превратились в неузнаваемое месиво. Юра не слушал их. Он смотрел на испуганного Диму. Ларин крепко держал себя за тот участок шеи, где его обременили штрихкодом. Черное считывающие клеймо отлично выступало на его неестественно светлой коже. Его глаза опять спрятаны за толстым стеклом очков, Хованский видел испуганный, как у забитой газели, взгляд. Среди гула Юра слышал, как Дима шептал: «Я человек. Клянусь. Меня подставили.» Юра ему верил. Но вот другие нет. «Надо прикончить его. Хованский, ты его привёл, вот и стреляй.» Они сами вручали ему пистолет. Они сами подвели его к Диме. Они сами настроили прицел. Юра не хотел этого. Он правда не хотел, но… Какого было осознавать, что человек, которому вы посветили всего себя на самом деле даже не человек? Что бы вы чувствовали, если бы ваша вторая половинка оказалась на самом деле просто грудой металла и железяк, что внезапно получила свой собственный разум и личность? Что бы вы ощущали? Тревогу? Сметение? Страх? Возможно, но Юра ощущал только назойливое чувство негодования. Он не хотел и не мог в это верить. Никто не мог. Юра дрожащий рукой взводит курок и перед глазами встаёт Ласточкино Гнездо. Дима что-то вырисовывает на песке и его голос уносит морской бриз. Он что-то кричит ему и размахивает руками. На нем чёрная футболка и закатанные по колено брюки. На фоне всего этого Ласточкино Гнездо утопает в ярких лучах фейерверка. Он и Дима одного роста, поэтому Хованский поднимает огнестрельное оружие на уровень своего лба и начинает часто дышать, словно сейчас к нему приложили дуло. Дима поднимает указательный палец вверх, прося немного подождать, и снял с себя солнцезащитные очки. — Как я понимаю они мне больше не понадобятся? — обращается он к ребятам и измучено улыбается. — Я не врал вам, но что стоит моё слово, против мнения толпы, не так ли? Ларин запихивает свои очки в нагрудный карман своего друга и нежно улыбается ему напоследок. — Исполняй свой долг, Юрец. — проговаривает он и закрывает глаза. Юра зажал рот ладонью и выстрелил. «Ну и хуй с ним.» — бросил растеряно тогда Кузьма. Кровавые ошмётки разлетелись по всей стене, обращая её в красный. Ларин был человеком.