Эта тьма и есть свет

      Рейви злится на меня из-за того, что я снова опаздываю на вечернюю перекличку. Она кричит в окно моей комнаты, что собирается зажечь Бурьян-Траву нечистому. Мол, я тогда перестану опаздывать, и ей не придется краснеть за меня перед родителями. На самом деле, она моя лучшая подруга. Даже если она грозится страшным предательством — это просто шутка. Я запихиваю в котомку пару самых крупных моллюсков, прикрываю сверху листьями, натягиваю мамины башмаки и выбегаю на улицу.       Вдвоем с Рейви, хохоча, обгоняя друг друга, мы бежим на площадь, к перекличке. Сегодня должны выбирать девушек на корабль до восточного маяка, и мне до ужаса интересно, кого назначит городничий. Рейви рассказывает, что Нейара собирается поднести старосте акулий плавник! От хохота я зажимаю рот ладошкой.        — Мы уже взрослые, а ведем себя, как малые дети! — мой голос звучит строго.       Акулий плавник, тоже выдумала!       На площади почти пусто. Мы замираем в центре и оглядываемся в поисках подруг. Рейви обеспокоенно смотрит в сторону стоящих на якоре кораблей. Вечерняя бухта кажется горящей от факелов, полыхающих на пришвартованных судах.        — Где все?       Мы оглядываемся, но из знакомых лиц поблизости я нахожу только Нейару. Ее глаза заплаканы, а в руках я не вижу котомки.        — Мама! — кричит Нейара. Прекрасные светлые волосы, ее гордость, растрепаны, испачканы в крови и воняют протухшей рыбой.        — Что случилось? — спрашивает Рейви.        — Мама! — Нейара бросается к нам, обнимает Рейви и принимается рыдать у нее на плече.       Я ничего не понимаю.       Откладываю котомку на мощеную булыжником поверхность площади. Остальные — те, кто пришел вместе с нами на перекличку — выглядят такими же растерянными, как я.        — Они убили маму! — слова вырываются изо рта Нейары, а толпа подхватывает их и растаскивает вокруг. Люди начинают шептаться о смерти женщины.        — Что случилось, Нейри? — Рейви гладит Нейару по растрепанным волосам. Я замечаю городничего и бегу к нему, чтобы задать вопросы, но тот останавливает меня жестом, заметив издалека, трубит в рожок, а потом, дождавшись тишины, кричит на всю площадь:        — Война! Война! Война с остроухими! Восточные земли в огне! Восстание! На заре объявлен общий сбор!       Слова городничего не укладываются у меня в голове. Старый Сэм выглядит безумцем, и остальные на площади заваливают его вопросами. Он отмахивается от них и говорит, что обо всем расскажут на утро. Я не могу ждать — мой брат, мой отец, даже мама — все они сейчас на якоре. Моллюски заполняют их трюм, они ждут назначения. Я должна буду отправить им голубя, и я не могу ждать утра.       Нейара визжит. Её голос заводит толпу, люди начинают толкаться, бегут обратно — на улицы.        — Сьюзи! — Рейви кричит, трясет меня за плечи, и я прихожу в себя. Понимаю, что уже далеко ушла от своей котомки. Вокруг нас снуют туда-сюда горожане. — Сьюзи, слышишь меня? Беги!       Я гляжу в её глаза, переполненные ужасом, и не могу понять, чего она хочет. Для чего мне бежать? Завтра с утра нам дадут назначения, вот бы только найти городничего пораньше…        — Беги! — Рейви переходит на визг, я чувствую пощечину, которую она, наверное, влепила мне.       Людей на площади становится больше.        — Умоляю тебя, Сьюзи! Ради меня!       Я провожаю её взглядом — толпа подхватывает её и уносит прочь. Я оглядываюсь еще раз, но вокруг меня незнакомые люди.        — Ради меня!       Голос Рейви пропадает, его место занимает бешеный рев прибоя. Я понимаю — буря. Вместе с волнами на площадь накатывают потоки тел незнакомцев.       Ищу взглядом подходящее место, свободное, хотя бы временно, и замечаю небольшой участок пространства возле столба для факелов. Если перекличка затягивается, мы зажигаем их, чтоб не сидеть в потемках. Сейчас вокруг достаточно светло, чтобы не нужно было ничего зажигать. Мои глаза шарят дальше, пока я стою в отдалении, наблюдая за происходящим. Люди снуют по причалу, по площади, они, как и я, кажется, не понимают, что происходит.        — Рейви! — визг Нейары оглушает меня. Я помню, как красиво она пела на последнем вече. — Рейви, на помощь!       Зажимаю уши руками, чтоб отрешиться от звуков. Перед глазами испуганное лицо Рейви, которая поняла всё раньше меня, и я пытаюсь представить себе площадь ее глазами.       Она увидела испуганную Нейри, увидела городничего, услышала то, что он сказал, и       она       все       поняла.       С зажатыми ушами я слышу стук собственного сердца и перевожу взгляд на линию горизонта. Он пылает. Корабли, стоящие на якорях — они кажутся высокими поминальными кострами. Я вспоминаю, что там мой брат.       «Ради меня!» — голос Рейви в моих ушах.       Она       все       поняла.       Ноги подгибаются, я прячусь за бочкой, развязываю широкий платяной пояс, повязываю чурбан поверх коротко остриженных волос.       Мне шестнадцать — вот в чем дело. Вот почему Рейви просила за себя. Молодой бог позвал меня всего год назад, и я еще не встретила своего суженного. Моя фигура похожа на мальчишескую, мои волосы острижены из-за вшей, которых боится матушка, и       они       не       поняли.       Я облизываю ладонь, провожу ей по пропитанной городом поверхности брусчатки, а потом протираю лицо. Грязь въедается в кожу, вонь ударяет в нос. Торговцы рыбой почти никогда не выглядят привлекательно, неудивительно, что       они       не       поняли.       Мое сердце бьется, как будто я бежала вдоль всего побережья. Я выскакиваю из-за бочки и заставляю себя не слышать криков Нейары. У неё всегда был громкий, красивый голос.        — Ей, парень, ну-ка погоди! — доносится в спину.       Я бегу быстрей. Они могли бы погнаться за мной, если бы увидели такую, как Нейара, но низкорослый мальчишка-замарашка им не нужен. Сейчас, пока они не соображают, что делают, они оставят меня в покое.       Я понимаю, что плачу, только когда глаза начинает жечь, будто чистила лук. Вытираю слезы рукавом и продолжаю бежать, сворачивая в подворотни, куда матушка велела не соваться ни под каким предлогом.       Возле борделя свалка. Здесь уже разлили масло от ламп, бушует пламя, но им все равно. Они приходят и уходят, берут то, что могут, а остальное сжигают, и, хоть я прилежно молилась целый год Молодому богу, тот не уберег Рейви, Нейару, родителей.       Городничий не выходит у меня из головы, когда я выбегаю к воротам. Там слышно скрежет металла — должно быть, идет бой. Я гадаю, почему городничий вышел к нам и сказал, что на утро будет сбор.       Вспоминаю слова отца: «Если война, Сьюзи, беги к любому паромщику, беги хоть к старому Джону, беги как можно дальше, но потом… потом, Сьюзи, тебе нужно будет вернуться на Восточный Маяк».       Я спрашивала его, почему нужно возвращаться на Восточный Маяк, но не сумела добиться никакого ответа. Он замолкал, точно рыба на столе для разделки. Становился грустным и уходил пить. И я боялась, что когда-нибудь мне придется узнать, что ждет нас на Восточном Маяке.       Стражники не замечают меня. Я оглядываюсь, покидая город, и замечаю, что налетчики одерживают верх. Из десятка постовых в живых двое, и те измотаны, им не выстоять дольше пары минут.       Я шепчу молитву Молодому богу и надеюсь, что тот примет их в свое царство.       Ноги несут дальше, прочь от города, я снова смахиваю слезы. Когда к горлу подкатывает тошнота, воспоминания о крике Рейви приводят меня в чувство. Я проглатываю слюну и бегу дальше.       На Нижнем Сходе видно лодочника. Он торопливо погружает на плот свертки вещей.        — Дядюшка Филипп! — кричу сорванным от долгого бега голосом. Задыхаюсь.        — Сьюзи? — судя по голосу, он рад видеть меня. — Детка, скорей, прыгай! Я уже отплываю.        — Дядюшка Филипп, кто это?       Ни о чем не думаю, прыгаю на плот и слежу за тем, как он отталкивает кусок дерева шестом.        — Спасайся, Сьюзи!       Руки старого Филиппа роняют шест. Он разворачивается и бежит прочь, туда, откуда прибежала я.        — Дядюшка Филипп, куда вы?        — Спасайся!       Я ступаю вперед, повинуясь порыву, понимая, что старик побежал прочь ради меня, нога скользит по мокрой древесине, я едва могу удержать равновесие.        — Ради меня, Сьюзи! — голос Филиппа тонет в темноте Схода.       Слышу свист стрел — ничком бросаюсь на плот, снова зажимаю уши руками. Вспоминаю, что иных стрелков обучали следить за дымкой над водой. Убираю ладони от ушей и зажимаю рот. Плот неспешно плывет к бухте. Я понимаю, что течение вынесет меня точно к горящим кораблям. Там никому не удастся преследовать меня.       Перед глазами лица Рейви и старого Филиппа.       Я не понимаю, почему они кричали: «Ради меня».       Возле моего лица погружается в дерево стрела. Я вижу это, будто меня наделили колдовским зрением. Взгляд сам собой начинает шарить по кустам, по деревьям.       И я замечаю его — стрелка. Он сидит на ветке дерева, поджав под себя ноги. Ему, кажется, это совсем не трудно. Пламя из города освещает его лицо и длинные уши.       Эльф.       Я вижу, как он прикладывает к губам указательный палец, а потом слышу его крик:        — Мёртвый!       «Ради меня, Сьюзи» — я закрываю глаза и представляю себе, что умерла, потому что только это сейчас может спасти мне жизнь.       Плот несет дальше, я слышу крики, которые обрывками доносит ветер со стороны бухты. Тело начинает замерзать. Я понимаю, что промокла, чувствую, как холод сковывает пальцы ног, рук, потом перетекает к спине. Когда пламя остается позади меня, я чувствую, что стала камнем.       «Мёртвый», — это про меня.       Я не знаю, стоит ли спрыгнуть с плота и добраться до побережья вплавь, или подождать еще. Я никогда не плавала по потокам Нижнего Схода. Моя семья промышляла моллюсками, и поэтому лучше я ощущаю себя на океанской глади. Бухта опасна, здесь могут быть отмели, камни.       Поглядывая в сторону оставшегося за спиной порта, я вспоминаю эльфа. Его лицо, длинные уши и жест: рот, прикрытый указательным пальцем.       Совсем по-человечески.       Почему он оставил меня в живых? Из жалости? Потому что хотел помочь?       Я злюсь на него. Чувствую, что в груди просыпается волна ярости. Она захлестывает меня с головой, как первая волна шторма, и я сама ныряю под воду. Плыву до берега, щупая дно ладонями. Мне холодно, мокро, но спокойно. Под водой мне свободней, чем на берегу.       Земля кажется вязкой. Я выползаю на берег, провожаю взглядом плот, который спас мне жизнь, и вижу перед собой       Восточный       Маяк.       Место, куда нужно добраться, если началась война.       За спиной я слышу треск сломанных веток.       Он       выходит.        — Не бойся меня, — его голос совсем человеческий. Он стоит вдалеке.       Я понимаю, что он следил за мной. Бежал от самого Схода, приглядывался к плоту. Ждал, пока терпение покинет меня. И добрался до Маяка.        — Не бойся меня, человек, я… хочу помочь, — он бросает что-то. Наверное, думает, что я увижу в такой темноте. — У меня нет оружия, — догадываюсь, что он выбросил лук. — Я не причиню вреда. Я хочу помочь!        — Зачем?       Ветки ломаются, снова и снова — ближе. Я не вижу, его, но слышу дыхание совсем рядом.        — Ради них, — он кладет ладонь мне на плечо.        — Ради них? — не понимаю, кого он имеет в виду.        — Ради тех, кто умер там, человек. Мы должны закончить это ради них.        — Закончить? — отступаю дальше. Слышу дыхание эльфа и чувствую, что он идет следом за мной.        — Восточный Маяк, — говорит он. Совсем по-человечески. — Тебе нужно войти.       Мы взбираемся по крутому склону. Он помогает мне лезть вверх и называет свое имя:        — Морохир.        — Сьюзи, — чувствую, как улыбаются губы. Слышу крик Рейви, но ничего не могу с собой поделать. Впервые в жизни я познакомилась с эльфом.        — Тебе нужно зайти внутрь, — говорит Морохир.        — Откуда ты знаешь?        — Раньше в этой башне жили мои предки, — он усмехается. — Потом здесь поселились вы.        — Что там?        — В башне?        — Да.       Он говорит, что в башне возможность все исправить. Говорит, когда я зайду внутрь, я все пойму сама.       Говорит, что ради них я должна сделать это.       Ради       них.        — Будь смелой, Сьюзи, — говорит Морохир.              Я познакомилась с Рейви, когда мне было три года. Хорошо помню этот день: она стояла в бухте и бросала блинчики. У нее получалось ужасно, и я научила ее запускать сразу два.       У Рейви всегда были веснушки, а рыжие кудряшки делали ее похожей на иноземку. Матушка говорила — это оттого, что в семье Рейви было много лихих людей.       Мы с Рейви старались держаться друг друга. Были месяцы, когда их семья подкармливала меня, а несколько раз я крала ради нее хлеб из погреба отца.        — Когда мы вырастем, мы выйдем замуж за братьев, построим огромный корабль и уплывем за океан, на Восток, — говорила Рейви.       Нам казалось, что на Востоке нас ждет совершенно другая жизнь. Нужно только переплыть океан, а потом настанет блаженство. Бескрайние акры суши. Земля, которую не нужно отвоевывать у воды.        — Молодой бог присмотрит за нами там, — говорила Рейви.       Я       верила       ей.              Свет Маяка проходит сквозь мою грудь, и теплом обжигает сердце. Я слышу крики Рейви, они приближаются, становятся воспоминанием, потом обретают плоть, и вот я стою возле Рейви в бухте.       Вижу городничего. Он идет к нам, чтобы объявить о том, что на утро назначен сбор.       Дядюшка Филипп кричит — я лечу к нему, и вижу, как он собирает последние свертки на плот. Он отталкивает меня шестом, я тяну руку в его сторону, а потом его фигура растворяется в Сходе.       Морохир кричит мне:        — Ради них!       Я иду дальше, а Маяк погружается в меня, и я чувствую, как тепло замещает холод. Пальцы на ногах потихоньку оживают. Я вытягиваю руку и смотрю на то, как исчезает в бесконечном свете Маяка моя кожа.       Я       все       поняла.