Плоть от плоти моей

***

– Спасибо, Майк. Если бы не ты, даже не знаю, как бы мы вообще домой добирались… – Мне не сложно, ты же знаешь, да и живёте вы не так уж далеко от кнайпе. И потом, мне так спокойнее… Хотя бы буду уверен, что с вами всё в порядке. – Но твоя жена… Она, кажется, не очень рада, что ты с нами общаешься. Да и после работы тебе тяжело: и без того устал как чёрт, а тут ещё с нами морока. Всё-таки мы и правда уроды… Дамы и господа, а теперь встречайте – самые красивые уроды во всём мире! Они настолько же прекрасны, насколько и уродливы – Братья Смитыыы! – Вы не уроды… Это наш мир уродлив… – Отец говорил то же самое… Но это ничего не меняет… А его больше нет… – Леви, послушай… Вам обязательно нужно сделать операцию и уезжать отсюда. Начать жизнь с чистого листа, где-нибудь в солнечной Италии или Испании… Вам же так нравились эти страны… Уж там у вас всё обязательно наладится… – Да, нравились… Но эта проклятая земля словно держит Эрвина… После смерти отца всё пошло под откос… Эрвин… Его словно подменили… Не знаю... Может, он и прав, что не даёт своего согласия… А вдруг после операции ничего не изменится?.. – Нет... Мне кажется, он просто боится с тобой расставаться… Всё-таки тридцать лет провести вместе, бок о бок… – Ханджи ждёт ответа. Бумаги и остальные формальности уже улажены. Дело только за подписью Эрвина. Если бы только сегодня он дал своё согласие, операция была бы уже назначена… – Он согласится, вот увидишь… Конечно, это не оправдание его пьянству, но ему очень тяжело… Просто он слабее тебя, оттого и сорвался… Но он любит тебя, даже не сомневайся… Ради тебя он согласится… – Если бы… – Знаешь… Ханджи как-то рассказала мне одну легенду, которую она прочла в какой-то религиозной книге… Там было написано, что сросшиеся близнецы появляются на свет, если души влюблённых были разлучены в прошлой жизни… Но любовь должна быть очень сильной и трагической, только тогда Бог может пожалеть несчастных и поместить их души в чрево одной матери… А чтобы разлука их больше никогда не настигла, он сшивает тела влюблённых вместе… Леви шёл еле передвигая ноги от усталости и выпитого Эрвином алкоголя, но всё же стараясь держать себя в руках и сохраняя ясность сознания. В очередной раз они возвращались домой после знатной попойки, которую последние полгода Эрвин устраивал по поводу и без; а их друг детства Майк, владевший единственным в этом маленьком посёлке кнайпе, в очередной раз помогал им туда добраться. Если бы не Майк, то они бы уже давно валялись где-нибудь под забором или лежали хладным трупом на столе у патологоанатома. Тащить на себе взрослого, в стельку пьяного тридцатилетнего мужика для Леви было непосильной задачей. И хотя сам он не пил, но выпитого Эрвином ему с лихвой хватало, чтобы почувствовать свинцовую тяжесть во всём теле, а наутро страдать от похмелья. Леви кинул взгляд на повисшего на плече у Майка Эрвина. Жалкий вид: слюнявый рот, красная морда, растрёпанные волосы, вылезшая из брюк рубаха, которая неопрятно топорщилась мятым куском ткани, пятна пива на одежде… Когда Эрвин успел так измениться?.. Алкоголь творит с людьми жуткие вещи. Некогда жизнерадостный парень на глазах у Леви превратился в злого, мрачного и обрюзгшего старика… Леви было больно смотреть на брата, но больнее всего было осознание собственного бессилия. Он ничего не мог поделать. После смерти отца Эрвин стал сам не свой. Он и раньше любил выпить в шумной компании, но за рамки это никогда не выходило; сейчас же он буквально не выпускал бутылку из рук. – Ну всё, дальше я как-нибудь сам. Спасибо, Майк, и ещё раз извини, – сказал Леви, доставая ключ от дома из нагрудного кармана куртки. – Уверен? Сегодня он крепко к бутылке приложился… – Да… Уж уложить этого пьянчугу спать я как-нибудь смогу. – Ну ладно… Если что-нибудь будет нужно… – Я знаю… Иди, тебя уже дома заждались… Широкая спина Майка медленно удалялась и становилась всё меньше, пока её силуэт окончательно не поглотила темнота прохладной летней ночи. Леви вздохнул и отворил дверь в их ставший пустым без отца дом, где всё навевало грустные воспоминания. Водрузив Эрвина на кровать и сняв с него одежду, Леви разделся сам, и устало лёг рядом с братом. Тяжесть бесконечно длинного дня разом навалилась на него, и он отдался стихии, которая всё глубже затягивала его в чёрную пучину сна, где неведомым образом переплетались явь, выдумка, страхи и надежды Леви. Засыпая, в голове у него звучали слова Майка: «Сросшиеся близнецы появляются на свет, если души влюблённых были разлучены в прошлой жизни… Странно, почему Ханджи никогда нам не рассказывала эту легенду?..»

***

«Неееееееееееееееееет!!!» Хаа… Хаа… Хаа…Тяжёлое дыхание, липкое тело, стук сердца в висках – Леви проснулся, вырвавшись из цепких лап кошмара, преследовавшего его всю ночь. Снова этот сон… С трудом продрав заспанные, опухшие глаза, Леви взглянул на настенные часы: было три часа дня. За окном вовсю кипела жизнь: проворные воробьи устроили с крикливыми воронами драку за территорию, лаяли собаки, доносились визги ребятни, спешащей после школы домой, вдалеке гудела железная дорога; и только в их доме жизнь словно остановилась. Леви чувствовал себя так, будто неутомимая фрау кухарка-жизнь несколько раз раскатала его такое же вялое и рыхлое тело, как сдобное тесто для пирожков, тяжёлой скалкой по кухонному столу. Комната насквозь пропахла удушливым запахом перегара. Леви вспомнил события вчерашнего дня: поездка в Гамбургский мединститут, встреча с профессором Кёнигом, заявление о согласии на проведение операции, неожиданный отказ Эрвина, долгий путь обратно и попойка брата… Леви было гадко и обидно одновременно. Злость на Эрвина подкатила комком к горлу и была готова излиться неудержимым потоком слёз, но Леви проглотил её, отправив глубоко в свой желудок, не позволяя ей вырваться наружу… Повернув голову, Леви увидел, что Эрвин всё ещё спит. Он всегда поражался, как брат может так безмятежно спать с попойки. Неужели его не мучает изжога и головная боль, не преследуют кошмары, но Эрвин мерно похрапывал и даже не думал просыпаться. Леви вгляделся в его лицо: на нём всё резче стали проступать морщины – скорбь и алкоголь наложили свой отпечаток, медленно, но верно делая близнецов всё больше непохожими друг на друга. Сердце Леви больно сжалось. Несмотря на изменения в характере и внешнем виде брата, Леви всё ещё любил его. Только любовь помогала ему, стиснув зубы, терпеть, когда Эрвин пил, ругался, бил его. Леви каждый раз прощал Эрвина... Раз за разом, раз за разом… Леви почувствовал резкую боль внизу живота – переполненный мочевой пузырь давал о себе знать. На этот раз терпеть Леви уже не мог: он толкнул Эрвина в плечо и громко позвал: – Эрвин! Вставай, я в туалет хочу! – Мнх… – Вставай, мать твою! Я сейчас лопну! Эрвин завозился на смятой кровати, и недовольно сощурившись, открыл глаза. – Мне отлить надо, говорю тебе! – Иду, – буркнул Эрвин себе под нос, разнося по комнате тошнотворный запах перегара.

***

– Опять ты пялишься?! Я же просил тебя так не делать! – продолжая злиться на Эрвина, бросил Леви, шумно облегчаясь в унитаз горячей и пахнущей алкоголем струёй мочи. Эрвин окончательно проснулся и стоял рядом с ним, пошатываясь и неотрывно глядя, как Леви справляет малую нужду. – Леви, неужели ты всё ещё стесняешься? После стольких лет, прожитых вместе… – Не стесняюсь я, но у человека должно быть своё личное пространство! А ты его нарушаешь! И потом, у тебя ещё стояк может случиться: вечно ты возбуждаешься, когда я на толчок хожу! Для нормального человека такие вещи стыдны и непристойны, но ты у нас тот ещё извращуга… Ну вот, я закончил. Твоя очередь. – А разве тебе самому это не нравится? Разве ты не получаешь удовольствие, когда я играю с тобой?.. – лукаво отвечал Эрвин, заняв место Леви перед унитазом. – Я погляжу, ты сегодня в хорошем настроении. Вчера погулял, а сегодня радуешься. Снова опохмеляться вечером пойдёшь? – А если даже и пойду?.. – Эрвин, разве ты сам не понимаешь, что гробишь себя?.. У нас с тобой каждый день один на другой похож: сначала ты пьёшь, потом опохмеляешься, ругаешься со мной, потом просишь прощения. Я устал от этого… Я же предлагал тебе выход из ситуации, но ты… – Опять ты про операцию?.. Леви, давай не будем ссориться… – Я не хочу с тобой ссориться, Эрвин, но ты не оставляешь мне выбора… Пошли есть… Я что-нибудь нам приготовлю…

***

Сколько Леви себя помнил, он всегда был вместе с Эрвином, вернее, он не просто был рядом, они с Эрвином составляли единое целое: в нижней части грудной клетки и до бёдер их тела плавно перетекали друг в друга; они должны были родиться по отдельности, простыми братьями-близнецами, но чья-то невидимая рука слепила из их тел, как из податливой глины, единый сосуд, наполнив его душами и подарив жизнь. Четыре руки, четыре ноги, два сердца и две души, навсегда сшитые вместе. «Сиамские близнецы» – так их называли. Для Леви само по себе это словосочетание ничего не значило, ему было совершенно безразлично, как их называли. Главным оставалось лишь одно – они чувствовали друг друга, без лишних слов понимали мысли и желания друг друга. Эмоции словно густая кровь перетекали из одного тела в другое, заполняя собой всё их существо. Если кому-то из них было больно физически или душевно, другой мгновенно ощущал эту боль: он не просто разделял её с братом – эта боль становилась его собственной. Они родились и выросли в небольшом посёлке в Германии, однако они не были чистокровными немцами: отец был немцем американского происхождения, а вот их бабка была чистокровной немкой, с дедом они познакомились и поженились в Америке, там же родился их отец, но вскоре дед и бабка с маленьким отцом на руках перебрались в Германию, поэтому американцами они были лишь чисто формально: носили типично американскую фамилию и ломано говорили на английском. Со своей будущей супругой и любовью всей своей жизни их отец познакомился в университете. Они оба были молоды и красивы, их чувства вспыхнули, стоило им взглянуть друг другу в глаза и обмолвиться парой слов, словно они всю жизнь ждали этой судьбоносной встречи. Вскоре после завершения учёбы их родители поженились. Они купили небольшой дом с участком земли в отдалённом и тихом посёлке и зажили, наслаждаясь молодостью и любовью. Отец работал школьным учителем, преподавал историю мировой литературы и немецкий язык, а мать вела домашнее хозяйство. Вскоре любовь их родителей принесла плоды: их мать забеременела. Беременность протекала без осложнений, молодые родители были спокойны и счастливы, и ничто не предвещало беды, однако, чтобы подарить жизнь своим детям, их матери пришлось пожертвовать своей собственной – при родах она умерла: близнецы разорвали её своим телом, и от обильной кровопотери она скончалась. Несмотря на потерю и неуёмное горе, несмотря на ещё одно ужасное потрясение – физическое уродство собственных детей, по чьей вине умерла его любимая женщина, отец не отказался от них в роддоме, не затаил на них злобу и не вымещал на них свою боль – напротив, он считал, что обязан подарить своим детям столько любви и заботы, чтобы они никогда не чувствовали отсутствия женской руки и ласки в их воспитании: он любил их вдвойне, не только за себя, но и за погибшую мать. Отец вырастил их достойными и честными людьми: сам обучил грамоте, работе по дому, хозяйству; подготовил к тяжёлой жизни в жестоком обществе, чтобы они не умерли с голоду и могли сами о себе позаботиться. Непоколебимая любовь отца надёжной крепостью оберегала их от внешнего мира, но за пределами этой крепости, вне её прочных стен, они всё же оставались изгоями. Нет, их не забивали камнями и не разбегались в ужасе, завидев издалека, но ничем не обоснованная неприязнь, отвращение, которое напрасно пытались скрыть взрослые, отводя глаза в сторону и стараясь не смотреть на них, читалось в каждом лицемерном жесте, в каждом притворном слове. Их ненавидели, скорее, даже боялись лишь за то, что они выглядели иначе, отличались от нормальных людей; и матери строго-настрого запрещали своим детям общаться с ними, словно опасаясь, что их уродство может оказаться заразным. Они были клеймом для всего посёлка, лишь уважаемое положение отца спасало их от расправы, которую жители с радостью бы над ними учинили, желая смыть с себя этот позор. Но чем сильнее их презирали и ненавидели, тем ценнее становились для них настоящие чувства: забота и любовь их отца и искренняя дружба с чудаковатой девчушкой по имени Ханджи и немного хмурым, но добрым мальчуганом Майком, живших с ними по-соседству. Странно, но они нисколько не боялись их; а Ханджи даже находила их внешность интересной, видя в ней своеобразную красоту. Когда они вступили в пору подросткового возраста, к ним в посёлок приехал европейский гастролирующий цирк. Директор цирка устраивал зрелищные представления для местных жителей, а заодно искал необычных людей для своего шоу. Чем больше километров пути оставалось позади труппы, тем больше артистов в ней появлялось и, конечно же, приехав в их посёлок, директор не мог не пожаловать в гости к местным сиамским близнецам. Так они попали на цирковую арену. Директор оказался на редкость порядочным человеком. Их работа в цирке была вовсе не рабским трудом, а скорее, сделкой на взаимовыгодных условиях, оформленная по всем юридическим правилам: с контрактом, где были чётко указаны их права и обязанности, и по которому им гарантировался стабильный заработок и выходные. Вскоре они с головой окунулись в новую, такую необычную и интересную жизнь, наполненную впечатлениями от выступлений, гастролей, знакомств с новыми людьми. В этой бившей ключом жизни, где они словно родились заново и наконец-то нашли место, где они были нужны и уважаемы, их всегда окружало множество людей: обычные зрители – зеваки, пришедшие убить свободное время, и талантливые, загадочные артисты цирка, такие же как они сами – изгои жесткого общества. Здесь были силачи, гнувшие рельсы и поднимавшие огромные штанги; воздушные акробаты, взмывавшие под купол цирка и парившие там, словно вольные птицы; гуттаперчевые или как их называли «люди без костей», без труда скручивавшие своё тело в узел; клоуны в печальных, смешных, а порой и устрашающих масках; йоги, ходившие по битому стеклу, глотавшие ножи и запускавшие в свои рты и носы ядовитых змей; иллюзионисты, распиливавшие прекрасных девушек-ассистенток; чревовещатели, от кукол которых мурашки ползали по коже; но были и люди с физическим отклонениями, «уроды», которые так же, как и они выставляли свою неполноценность напоказ: яйцеголовые люди, альбиносы, великаны и карлики, волосатые люди-звери, были даже гермафродиты, сочетавшие в одном теле мужское и женское начало, и «половинчатые» люди – без рук или ног, или того и другого сразу; но в их труппе они были единственными сиамскими близнецами, поэтому публика особенно благоволила к ним, проявляя небывалый интерес. Гастроли у цирка были грандиозные: труппа колесила по всей Европе, даже в Америке пару раз бывали. Леви нравилось путешествовать: Америка, откуда был родом их дед, не вызвала у него каких-либо сильных эмоций, для них с братом, да и для их отца, это была уже чужая страна, с незнакомым языком и культурой, а вот Италия и Испания особенно полюбились Леви, но самый большой след в его сердце оставила солнечная, яркая, наполненная красками и звуками Испания. После нескольких мировых турне они обрели популярность и любовь зрителей, получив прозвище «красавчики Смиты». У них был собственный номер: один испанец, работавший в труппе воздушным акробатом, научил их азам игры на гитаре, и, поскольку они всё схватывали на лету, то спустя некоторое время интенсивных тренировок, получаться у них стало весьма неплохо; а поездка цирка на гастроли в Испанию, где Леви в первый раз увидел исполнение фламенко, помогла им отточить навыки игры и настолько впечатлила Леви, что он прикупил себе парочку кастаньет и уломал Эрвина разучить несколько испанских песен. Они играли в четыре руки: Эрвин играл на гитаре, а Леви подыгрывал на кастаньетах. Иногда они менялись, и тогда гитару в руки брал уже Леви, или вовсе играли на одном инструменте вместе: Эрвин перебирал струны, а Леви зажимал лады. Но гвоздём их номера была даже не виртуозная игра на гитаре, а пение Эрвина. Когда он напевал своим глубоким и чувственным, чуть хрипловатым голосом какие-нибудь незатейливые сентиментальные песенки о неразделённой любви или даже просто постанывал в такт гитаре и отбиваемому ритму кастаньет на манер испанских певцов, публика замирала, а в конце номера, разразившись бурными аплодисментами, часто просила его спеть на бис. Поначалу Леви жутко боялся зрителей, яркого освещения на сцене, удивлённых или испуганных возгласов, и хотя он насилу заставил себя привыкнуть ко всему этому и постепенно сумел унять дрожь, обычно бившую его перед выступлением, какое-то неприятное чувство всё же продолжало грызть его изнутри. Любопытствующие взгляды толпы словно электрическим током прошибали его позвоночник. Весь номер он сидел, напрягши спину, и почти всё время глядя только на гитару. Но больше всего Леви коробило условие, что выступать они должны были непременно раздетыми по пояс; ведь публика жаждала пристально изучить их причудливое телосложение, которое, впрочем, было вполне ладным: они были среднего роста – Эрвин метр семьдесят, а Леви на два сантиметра ниже, плечистыми парнями; и, несмотря на свою необычную и часто приносящую неудобства физиологию, они активно занимались спортом и старались следить за фигурой. Эрвину же, казалось, всё было нипочём: на сцене он был как рыба в воде, вёл себя легко и непринуждённо, словно родился артистом. Он подмигивал девушкам, изображал на лице муку страдальца, отвергнутого возлюбленной, словом, полностью вживался в роль. После представлений богачи, приходившие на шоу, часто приглашали их к себе на званые обеды, а девушки передавали через конферансье записки, где тайно назначали свидания или признавались в любви им обоим, но чаще всё же Эрвину. Сидя после представления в гримёрке и читая вслух эти записки, Эрвин приходил в такой восторг и норовил непременно встретиться с этими девушками, что Леви выходил из себя, и дело часто заканчивалась скандалом с рукоприкладством. Для Леви такая популярность была странной, неприятной и наигранной, ведь это была ненастоящая любовь – не та любовь, которой их окружил отец; не та дружеская любовь, которую проявляли к ним Ханджи и Майк; и уж, конечно, совсем не та любовь, которую они испытывали друг к другу. Зрители видели в них всего лишь причуду природы. И будь они простыми уродцами, не обладай они весьма привлекательной внешностью, с которой даже на их физическое отклонение можно было закрыть глаза, публика бы с ними не церемонилась, самое большее, на что они могли бы надеяться – это на жалость. Люди в зрительном зале видели лишь поверхность айсберга, внешнюю оболочку, которая их пленяла: чёрные блестящие волосы, молочную, немного шершавую от частых переездов и смены климата кожу, правильные черты лица с прямым носом и чёткой линией губ, высоким лбом и выразительными глазами, обрамлённые густыми и блестящими, словно покрытыми воском, ресницами. Красота и уродство притягивают взор, в них же эти два несовместимых качества сочетались удивительным образом. Уродливо красивы – вот как их можно было назвать. Пожалуй, если бы не явная разница в характерах и поведении: у Леви почти всегда было грустное или недовольное выражение лица, Эрвин же был улыбчивым и приветливым малым; Леви был сосредоточен и молчалив, Эрвин – любил поболтать и крепко выпить; Леви был педантичен и ненавидел грязь и беспорядок, Эрвин же мог уснуть, не почистив зубы, и в грязных носках; никто из этих зевак даже не сумел бы их отличить. Для них они были похожи как две капли воды. Даже их самое явное отличие, помимо небольшой разницы в росте – разный цвет глаз – люди либо не замечали вовсе, либо замечали, только внимательно вглядевшись в их лица. У Леви глаза были бледно-серого цвета, холодные и непроницаемые, глаза же Эрвина всегда словно искрились, источали какой-то внутренний свет, которым он озарял окружающих людей. Его глаза меняли цвет в зависимости от настроения, погоды или даже оттенка надетой на нём рубашки: порой они были небесно-голубыми, прозрачными и яркими, но временами они превращались в морскую пучину – тёмную, синюю, неизведанную. Когда они заглядывали друг другу в глаза, внешний мир расплывался, и они погружались в пространство, до краёв заполненное только их душами. Как давно они поняли, что любят друг друга?.. На этот вопрос Леви вряд ли сумел бы ответить. Наверное, с самого рождения. Да, сначала было ужасно трудно – притирка характеров и умение синхронно пользоваться своими телами дались им не сразу. Годы упорных тренировок ушли на самые простые действия, которые обычный человек с лёгкостью и не задумываясь осваивает: прямо стоять, равномерно распределять вес, не тянуть друг друга в разные стороны, даже заходить в дверной проём или просто шагать в ногу. Сколько же слёз было пролито, а сколько шишек и синяков друг другу наставлено за выяснением отношений. Им всё время хотелось делать разные вещи: Леви любил поспать, а Эрвин был ранней пташкой; Леви хотел скоротать время в тишине за чтением, Эрвину же не сиделось на месте: ему непременно надо было куда-то бежать, лазать по деревьям, ловить в банку кузнечиков или безудержно прыгать по лужам. Но ссоры и обиды тотчас же забывались, стоило кому-то из них оказаться в опасности. В такие минуты они стояли друг за друга горой, понимая, что только друг в друге они всегда найдут утешение и надёжное плечо. Боже, как же переживал и не находил себе места Леви, когда с виду более крепкий Эрвин сваливался с простудой. Обычный насморк или лёгкая температура, а он уже думал, что брат умирает и молился всем богам на свете, чтобы те его спасли. Через пару дней Эрвин был уже абсолютно здоров и до коликов в животе хохотал над набожностью Леви. А Леви всегда переживал за брата больше чем за самого себя: Эрвин ещё с детства хоть и выглядел более крупным и здоровым, на самом же деле был гораздо слабее Леви. Подхватить простуду или схлопотать несварение желудка для него было проще простого. Леви же болел очень редко, и даже, несмотря на частично общее тело, пьянел он не так быстро и сильно, как Эрвин, когда тот опрокидывал в себя добрых полтора литра пива и замертво падал на стол. Это была братская любовь, но любовь другого толка – глубокая, горячая, пьянящая жила в них всегда. Их братская привязанность была лишь куколкой, которая со временем превратилась в прекрасную бабочку, расправившую крылья и полетевшую навстречу неизведанным чувствам и томительным горько-сладостным ощущениям. Стыд и скованность исчезли после их первого поцелуя и первых неуклюжих попыток изучить тела друг друга с новой стороны. Они не задавались вопросом, хорошо это было или плохо; они просто наслаждались, как наслаждаются запахом свежескошенной травы или ванильным вкусом мороженого на языке. В минуты их близости бурный поток страстей подхватывал Леви и уносил его в открытое море – море бескрайних и бездонных синих глаз Эрвина. Но Леви всегда было мало. Рук и рта ему было недостаточно, он хотел почувствовать Эрвина глубже, хотел внутри себя ощутить твёрдость его тела. Сподручные предметы не могли заменить удовольствия от соития с пульсирующей, упругой плотью любимого человека. Леви не хватало этого ощущения, которое они попросту не могли себе позволить физически. Попав в тринадцатилетнем возрасте в цирк, они узнали много нового. Их некогда узкий, заключенный лишь в них двоих мир, расширил границы и приоткрыл дверь в доселе неизвестные наслаждения. Они узнали, что доставлять и получать удовольствие можно с помощью разных «игрушек», что намеренное причинение боли не всегда является признаком проявления агрессии или насилия, и что партнёров может быть больше, чем только двое. Однако такое сексуальное разнообразие по-прежнему не приносило Леви чувства завершённости, скорее, даже напротив – отвлекало от единения с душой Эрвина, оставляя после себя ничем не заполнимую пустоту; поэтому вскоре они перестали экспериментировать, вновь сделав друг друга центром их маленькой вселенной. Годы, проведённые в цирке, были их самыми счастливыми в жизни. Они много путешествовали, были известны, неплохо зарабатывали и к тому же были окружены такими же выброшенными на обочину социальной жизни людьми, как и они сами. Здесь их никто ни за что не упрекал, не смотрел косо в их сторону и не шептался за спиной, можно сказать, цирк стал их второй семьёй. Однако полгода назад внезапно пришло страшное известие от Ханджи: их отец заболел раком лёгких и скоропостижно скончался. Они спешно собрали вещи, известили директора, что берут перерыв в работе и отправились на родину. На похороны они не успели: слишком дальней была дорога обратно, слишком быстро разлагается после смерти человеческое тело, превращаясь в бесформенную, зловонную массу, в которой едва ли можно угадать черты некогда живого и любимого человека… Родная Германия встретила их совсем не так, как провожала почти семнадцать далёких лет назад. Теперь их знали по всей Европе и в Америке; их слава открыла им дорогу в новый мир, где они были желанными гостями в каждом доме. Но Леви прекрасно знал, что это всего лишь очередное притворство, теперь у них были деньги и известность, но настоящей человеческой доброты и понимания им не видать никогда. Ханджи рассказала, что отец не хотел прерывать их гастроли и отрывать от работы, которую они по-настоящему любили, где они были нужны, и где у них были друзья; но болезнь развивалась слишком быстро, и вскоре его не стало. Она лично лечила его, и даже специально перебралась из Гамбурга в посёлок, чтобы всё время быть рядом и оказывать ему помощь. Несмотря на запреты отца, Ханджи всё же отправила им телеграмму, в которой сообщала о болезни, однако, уже было поздно – отец скончался, поэтому почти сразу же следом за первой, Ханджи выслала им телеграмму с известием уже о смерти… В их памяти он навсегда остался молодым и энергичным пятидесятилетним мужчиной, каким они его видели в последний раз, за год до его смерти, когда они приезжали домой погостить. Кто бы мог подумать, что этого крепкого и жизнерадостного человека может подкосить какая-то хворь и всего за пару месяцев утащить его в могилу… После смерти отца в Эрвине словно что-то надорвалось. Он стал молчалив, почти перестал улыбаться и замкнулся в себе. Леви и сам тяжело переживал утрату, но в Эрвине появилась какая-то обречённость, словно его накрыла тяжёлая рука смерти. Может быть, Эрвин чувствовал, что никому не дано жить вечно и когда-нибудь им тоже придётся расстаться друг с другом навсегда?.. Леви не мог сказать наверняка: брат перестал делиться с ним своими чувствами, а Леви перестал ощущать неразрывную связь с Эрвином. И хотя физически они были рядом, их души были непреодолимо далеко друг от друга. Чтобы хоть как-то вытянуть брата из мучавшей его хандры, Леви предложил продать дом и возвратиться к работе в цирке, но Эрвин наотрез отказался. Эта земля словно держала его, не желая отпускать из своих краёв. Бесконечно потянулись унылые будни в маленьком посёлке, где все знают друг друга в лицо, где ничего невозможно скрыть, где от прошлой жизни у них остался лишь небольшой участок земли и опустевший дом. Постепенно Эрвин всё чаще стал прикладываться к спиртному. Он и раньше любил выпить в шумной компании, но теперь он практически не выпускал бутылку из рук. Леви не мог спокойно смотреть, как брат – единственный любимый человек, оставшийся в этой жизни рядом с ним, отчаянно пытается утопить своё горе в стакане с выпивкой и необратимо губит своё и без того слабое здоровье. Ни внушения, ни уговоры друзей на Эрвина не действовали. Майк даже отказывался подавать ему выпивку у себя в кнайпе, но Эрвин всегда находил выход: он давал какому-нибудь соседскому мальчишке денег и тот приносил бутылку прямо к ним домой. Каждый раз, когда Леви пытался отобрать у Эрвина выпивку, в конечном итоге всё заканчивалось драками, высказыванием взаимных претензий и оскорблениями. Однажды, в очередной раз пытаясь остановить брата от выпивки, Леви разбил бутылку хорошего виски, на что Эрвин пришёл в настоящее бешенство: залепил ему такую сильную пощёчину, что Леви ещё долго ходил с ужасно распухшей, синюшного цвета щекой. Но оплеухой дело не ограничилось: Эрвин целых две недели делал вид, что не замечает Леви – он не разговаривал с ним и не прикасался к нему в постели. Леви не смог этого выдержать. Те две недели он провёл словно в кошмаре. Боясь потерять брата, он больше не останавливал его и не мешал напиваться в стельку, а Майка и Ханджи попросил не вмешиваться в их личную жизнь. Это была их первая крупная ссора, раньше у них, конечно, случались мелкие перебранки, но в тот раз Эрвин не контролировал себя. Когда он поднял руку на Леви, его глаза были затуманены разрушительной яростью. Такого Эрвина Леви никогда не знал, этого человека он видел впервые. А потом вся их жизнь со стремительной скоростью покатилась под откос. Леви оставалось лишь молча наблюдать, как алкоголь с каждым днём всё сильнее меняет характер брата. Почти каждый день Эрвин был если не пьян, то опохмелялся с прошлого вечера. Он всё чаще стал поднимать на Леви руку, кричать по пустякам, обвиняя его во всех своих проблемах. Интимная близость стала для Леви настоящей пыткой: Эрвин по пьяни брал его силой, оставляя на его теле синяки и ушибы. На следующий день Эрвин просил прощения, плакал, уверяя Леви, что он бросит пить и они снова заживут по-прежнему; но по-прежнему не получалось и Эрвин снова брал в руки бутылку… Леви начали мучить ночные кошмары. Ему постоянно снился один и тот же навязчивый сюжет, от горького привкуса которого он не мог избавиться на протяжении всего дня. Перед его глазами поле… Мёртвые тела солдат, оторванные человеческие руки, ноги, головы, разбросанные повсюду… Бескрайнее поле человеческих трупов; их красная-красная кровь окрасила траву, землю, впиталась в его кожу. Вокруг него какое-то движение: люди, кони – всё в беспорядке, все что-то кричат… Его уши разрывает от крика, ноги словно увязли в болотной трясине, он хочет сделать шаг, но не может… Внезапно сквозь непрерывные крики и стоны к нему прорывается чей-то голос: «Леви! Левиии!». Он с трудом отрывает ноги от земли и бежит навстречу зовущему голосу. На земле лежит крупный, высокий мужчина. Ничего не видно, всё словно в тумане. Леви может отличить лишь странную военную форму, какие-то железные коробки по бокам мужчины, на теле ремни, зелёная, пропитанная кровью накидка с капюшоном, светлые волосы и… голубые глаза… Леви падает на колени, подхватывает лежащего мужчину под голову, но поздно – он уже умер… Глаза широко раскрыты, они смотрят на него и в них отражается его искажённое мукой лицо и необъятное, безмятежное голубое небо… Леви не знал ни кто этот мужчина из его снов, ни что происходит на том поле, за что они сражаются, и почему у него так больно сжимается сердце при виде этого мёртвого солдата. Но эти глаза, эти голубые глаза никак не давали Леви покоя. Он уже видел их – такие же голубые глаза были у его брата Эрвина… Леви не рассказывал Эрвину про сон, он пытался выкинуть навязчивые мысли из головы, но легче ему не становилось. Всё давило на него – пустой дом, масса свободного времени, которое нечем было заполнить и пьянство Эрвина. Леви был уже на грани отчаяния, когда ему на помощь пришла их старая подруга Ханджи. В очередной раз заехав к ним в гости после смерти отца, и обнаружив вусмерть пьяного Эрвина, она предложила Леви радикальную меру – операцию по разделению. Ханджи работала врачом в ведущем медицинском институте Гамбурга, и профессор с её кафедры всерьёз заинтересовался их случаем. Когда тот узнал, что Эрвин и Леви её давние друзья, он предложил им пройти в институте все обследования, и если по физическим показаниям это было возможно, провести операцию по разделению. Авторитету и опыту профессора можно было доверять – он был светилом мировой науки, к тому же он обещал созвать консилиум из ведущих врачей и хирургов других институтов и клиник. Леви обдумывал предложение Ханджи несколько дней и в конце концов решил согласиться. Оставалось самое главное – поговорить с Эрвином. Когда Леви сообщил брату о возможности проведения подобной операции, Эрвин в очередной раз взбесился. Он наотрез отказался и запретил Леви даже заикаться об этом. Однако месяц спустя Эрвин сам поднял эту тему. К удивлению Леви, Эрвин согласился встретиться с врачом и пройти обследования. Ханджи обустроила всё наилучшим образом: встреча состоялась безотлагательно, все анализы и обследования были пройдены в самые короткие сроки, и на руках ведущих хирургов страны была их полная медицинская карта. Оказалось, что сращение у них было незначительное: общей была только печень, всё же остальное: система кровообращения, желудочно-кишечный тракт, но самое главное – сердце, у каждого были свои. Это обнадёживало, ведь в таком случае их разделение было вполне выполнимой задачей. Медицина в Германии в начале 1930-х годов развивалась семимильными шагами, и за квалификацию врачей и передовые технологии Леви даже не переживал. Профессор Кёниг заверил их, что мировая хирургия уже имела удачный опыт разделения сиамских близнецов, а поскольку их случай был не крайне тяжёлый, то опасаться было нечего. Проблема была в Эрвине. Вчера утром они как раз ездили в институт на последнюю консультацию с профессором. Все формальности были улажены, и единственное, что от них требовалось – дать своё письменное согласие на проведение операции. Леви сразу же поставил свою подпись, а Эрвин в последний момент пошёл на попятную, заявив, что ему нужно ещё несколько дней, чтобы всё тщательно обдумать. Леви был потрясён и разозлён такой беспечностью брата, ведь специально ради них была проделана огромная работа, приглашены ведущие местные и иностранные врачи с разных уголков Европы, к тому же, никто насильно не принуждал Эрвина к операции – он сам, пусть и не сразу, но всё же согласился на неё. Однако, боясь усугубить ситуацию и взбесить брата, Леви не стал ему возражать. Им дали недельный срок на раздумья. Если по истечении этого времени Эрвин не примет решения, операция аннулируется. Возвратившись домой, Леви стал терпеливо ждать, надеясь, что Эрвин не станет затягивать с ответом и всё-таки примет положительное решение.

***

Шёл шестой день после поездки. Эрвин продолжал молчать, а Леви не смел напоминать ему об операции. К большому удивлению Леви, Эрвин все эти дни с момента последней встречи с профессором ни разу не притронулся к алкоголю. Эрвин и Леви сидели в гостиной и пили свежезаваренный кофе. Леви невидящим взглядом смотрел в окно, а Эрвин читал газету. За окном стучал дождь, погружая Леви в воспоминания о детстве, прожитых годах, клоня в сон и навевая желание забыться. На душе у Леви было нестерпимо больно, он уже оставил всякие надежды на то, что Эрвин всё-таки согласится на операцию. Время уходило безвозвратно. Никто не собирался вечно ждать их решения – у всех были свои дела и своя жизнь. Это была их единственная возможность. Но, несмотря на то, что Леви было больно и горько, он не плакал; за него слёзы лил дождь, оплакивая его несбывшиеся надежды, утешая и заполняя своим монотонным шумом всё его существо. Леви казалось, что дождь идёт у него в душе… Возле уха Леви зашуршала бумага – Эрвин положил газету на колени и устало произнёс: – Собирайся, Леви. Пойдём. У Леви не было сил спорить. Он решил, что брат как всегда потащит его пить. «Недолго же ты продержался без бутылки», – подумал он, а вслух сказал: – Льёт как из ведра… Может, потерпишь до завтра? Эрвин молчал. – Иду… – вздохнул Леви. Резиновые сапоги смачно чавкали по грязи на дороге, которую совсем размыло. Капли дождя стучали по их зонтам и струйками стекали по бокам, попадая за шиворот и в рукава одежды. Они дошли до кнайпе, но неожиданно Эрвин потянул Леви дальше. – Куда мы?.. Сейчас не лучшее время для прогулок! Эрвин, что тебе опять в голову взбрело?! – На почту. – Что?! – Отправим Ханджи телеграмму. – О том, что ты отказываешься? Это и без телеграмм понятно! – О том… что я согласен… Леви встал как вкопанный и опустил зонт, уставившись на Эрвина ошеломлённым взглядом. – Что ты делаешь, Леви?! Ты же промокнешь! – закричал Эрвин, вплотную придвигаясь к нему и закрывая его своим зонтом. – Но ты же… не хотел… Я думал, это конец… – рассеянно пробормотал Леви. – Я вижу, что ты буквально живёшь мыслями об этой операции… И хотя… я не хочу соглашаться… Но ради тебя… Пусть… Я поступлю, как этого хочешь ты… Леви заплакал… Дождь в его душе прорвался наружу…

***

– Сейчас вы почувствуете небольшое жжение, а потом вы уснёте. Когда вы придёте в себя, вас будет ждать совершенно новая жизнь, – сказал профессор Кёниг, склонившись над ними и ласково улыбаясь. «Сросшиеся близнецы появляются на свет, если души влюблённых были разлучены в прошлой жизни…» – погружаясь в наркоз, вспомнил Леви…

№ 1

Леви и Эрвину снился сон… Их первый совместный сон за тридцать лет жизни… Бескрайнее поле. Лёгкий ветер играет волосами. Колышутся травы. Пахнет сыростью, пахнет свежей кровью. Земля пропитана кровью солдат, их собственной кровью, кровью всего человечества. Кругом человеческие трупы – изувеченные, изуродованные, печальные, с застывшей мольбой и животным ужасом в широко распахнутых глазах. Живые кричат, и крик их ужасен: в нём боль, в нём страх, в нём тоска. Вокруг смерть и отчаяние, но природа безмятежна в своей красоте и спокойствии. Природе нет дела до людей, до их боли – она всё стерпит, всё поглотит и растворит человеческую боль в своей нерушимой, вечной красоте… Леви слышит зовущий его голос. Он стонет, умоляет, он рвётся к нему через сотни других стонов и криков, пытаясь добраться до сердца Леви. Леви бежит на зовущий его голос. Такой знакомый и такой чужой одновременно. Ноги не слушаются, его тело – тело куклы-марионетки, и чья-то невидимая рука дёргает его за ниточки в разные стороны, не позволяя ему идти на звук голоса, мешая, уводя его прочь. Долго… Долго… Целую вечность Леви бежит… Нет, не бежит – ползёт, продирается, задыхаясь, обливаясь потом, на мужской голос, настойчиво зовущий его. Вот он… Леви слышит голос совсем рядом, где-то внизу… Он опускает взгляд и видит лежащего мужчину. Без руки, его тело разорвано, белеют окровавленные рёбра, внутренности вывалились наружу. В нос Леви ударяет удушающий запах крови, запах сырой плоти. Тошнота подкатывает к горлу, но Леви падает на колени и подхватывает умирающего мужчину. Он крепко держит мужчину под голову, но руки у него трясутся. Ветер развивает светлые волосы мужчины, прилипшие к потной коже на лице, испачканные кровью. Глаза мужчины спокойны, в них отражается бескрайнее голубое небо, проплывают воздушные облака. В глазах мужчины Леви видит собственное искажённое болью лицо... – *****!!! Нет… Нет… Не умирай… Прошу… Нет… *****!!! Слёзы туманят взор, слова застревают в горле. Леви, как прикрывают ладонью слабый огонёк свечи от дуновения ветра, пытается удержать, сохранить в умирающем теле мужчины уходящую жизнь; но огонёк его жизни слишком слаб и вот-вот потухнет… Леви вновь и вновь произносит имя мужчины, как заклинание, высекая это имя в своём сердце, намертво заколачивая его в свою память гвоздями из чувств. – Леви… Я рад, что ты жив… Живи за нас обоих… – Нет! Я не должен был тебя слушать! Мы не должны были разделяться! Я должен был прикрывать тебя, защищать… Ты не можешь… *****!!! – Шшш, Леви… Это уже неважно… Человечество победило… Ты будешь жить в новом, счастливом мире… Обещай, что ты будешь жить… Это мой последний приказ… По щекам Леви бегут солёные слёзы, смешиваясь с потом и кровью. Он глотает их, глотает, но они всё текут – дождь в его душе прорвался наружу… – Есть, *****… Я обещаю… Бескрайнее голубое небо плывёт в глазах светловолосого красивого мужчины, но это лишь отражение внешнего мира. Мир внутренний, душа мужчины уже далеко-далеко. Она покинула это тело, оставив на руках Леви лишь пустую оболочку…

***

Даже сквозь закрытые веки и опущенные шторы солнце слепило глаза Леви. Слёзы, выступившие на его глазах, искрились, как капли росы ранним солнечным утром. Он очнулся от наркоза, и резкая боль в боку дала ему знать, что он живой… Леви посмотрел туда, откуда исходила боль, и впервые за тридцать лет увидел пустое пространство. С левой стороны были бинты, капельница, суетилась медсестра, но Эрвина там не было… – Где… брат?.. – спросил Леви хриплым, как наждачная бумага голосом. В горле у него ужасно пересохло, при каждом вздохе надсадно болел бок. – Он в другой палате. Отдыхает. С ним всё в порядке, не волнуйтесь. Сейчас я поставлю вам новую капельницу, и боль немного утихнет. – Он… жив?.. – Конечно, жив! Что за вопросы?! Господин Смит, пожалуйста, не напрягайтесь! Вам нужно беречь силы и восстанавливаться! Реабилитация после такой сложной операции будет проходить очень долго, поэтому настройтесь на позитивные мысли. Слова медсестры подействовали на Леви успокаивающе, и после капельницы с болеутоляющим, он снова уснул.

***

Операция по разделению сиамских близнецов Эрвина и Леви Смитов была признана неудавшейся. Эрвин Смит скончался на следующий день после операции, не приходя в сознание. Длительный наркоз и стресс-реакция организма вызвала острую сердечную недостаточность. Реабилитация пациента Леви Смита затянулась на два года, в течение которых он находился под практически непрерывным врачебным контролем. Механическое повреждение сросшейся печени близнецов, интенсивная постоперационная лекарственная терапия и первичная алкогольная интоксикация привели к синдрому полиорганной недостаточности, вызвав цирроз печени. На тридцать третьем году жизни Леви Смит скончался. Однако это была лишь официальная причина смерти. Истинную же причину знали лишь близкие друзья братьев, Майк и Ханджи. Спустя неделю скрывать смерть Эрвина от Леви уже не представлялось возможным: он непрерывно спрашивал про состояние брата, беспокоился, рвался увидеть его, но медсёстры и профессор Кёниг каждый раз уверяли его, что с Эрвином всё в порядке, и что он просто находится в отделении интенсивной терапии, поэтому Леви нужно набраться терпения и ещё немного подождать. Когда Ханджи пришла навестить Леви, она не смогла в очередной раз соврать другу и рассказала горькую правду. Леви не проронил ни слова, он лишь странно взглянул в окно и произнёс: «Мужчина из моих снов был… Эрвином…». Леви не сумел смириться со смертью брата. У него началось выраженное депрессивное расстройство. Он говорил странные вещи: упрекал себя за то, что уговорил Эрвина на операцию; убивался, что своими собственными руками всё испортил и упустил второй шанс, подаренный им с братом судьбой; утверждал, что Эрвин был его возлюбленным в прошлой жизни, где они сражались с человекоподобными существами огромного роста, пожиравших людей. Похоже, рассказанная когда-то Майком легенда про сиамских близнецов, произвела на Леви слишком сильное впечатление, и ему начало казаться, что эта операция была некой проверкой на прочность; якобы Бог испытывал их любовь, и Леви не прошёл эту проверку – он принудил Эрвина разделить то, что должно было оставаться единым целым, пошёл против божьей воли, за что был жестоко покаран смертью своего возлюбленного. Когда после долгих физических и душевных мучений Леви скончался, Ханджи и Майк похоронили его вместе с отцом и братом на германской земле в маленьком посёлке; на земле, которая не захотела их отпускать, и, породив, вернула их тела в своё тёмное и влажное лоно, наконец подарив их измученным душам покой, которого они искали всю свою недолгую жизнь…

№ 2

– Сейчас вы почувствуете небольшое жжение, а потом вы уснёте. Когда вы придёте в себя, вас будет ждать совершенно новая жизнь, – сказал профессор Кёниг, склонившись над ними и ласково улыбаясь. «Сросшиеся близнецы появляются на свет, если души влюблённых были разлучены в прошлой жизни…» – вспомнил Леви и сразу же погрузился в вязкую, тёплую, обволакивающую его тело и сознание непроглядную тьму…

***

Спустя неделю после операции Ханджи зашла в кабинет профессора Кёнига, чтобы в очередной раз справиться о состоянии здоровья её друзей. И хотя она уже разговаривала со своим институтским преподавателем, которого она безмерно уважала и опыту которого безоговорочно доверяла, и знала, что, со слов профессора, с Леви и Эрвином всё было в порядке: операция закончилась благополучно, но пациенты всё ещё находились в отделении реанимации, и навещать их было строго запрещено; какая-то смутная тревога всё же не покидала её, упорно копошась клубком дождевых червей где-то в районе солнечного сплетения… На кафедре общей и специфической хирургии крупнейшего медицинского института страны было тихо и спокойно. В десять часов вечера в институте оставались только люди глубоко увлечённые наукой и своим делом; все остальные уже давно разошлись по домам, и необъятные коридоры тонули во мраке выключенного света и звонкой тишине, в которой каждый шаг, сделанный Ханджи, отражаясь от стен и потолка, стократно усиливался, заполняя собой всё пространство. Эта давящая тишина и оглушительное эхо собственных шагов ещё больше сгущали беспокойство в душе у Ханджи… Робко постучав в дверь кабинета профессора Кёнига, Ханджи заглянула внутрь и обнаружила своего бывшего преподавателя, сидящим за массивным столом и сосредоточенно заполнявшим какие-то бумаги. – Да-да, войдите, – рассеянно проговорил профессор, подняв глаза на нежданного в столь поздний час посетителя и отрываясь от бумаг. – Ааа, это ты, Зоэ! Ну входи-входи, чего заглядываешь! – Простите, что отвлекаю… – неуверенно начала Ханджи, войдя в кабинет и неловко присаживаясь на стул возле рабочего стола профессора. – Но я никак не найду себе места от беспокойства… Когда мне разрешат навестить Смитов?.. – Понимаю, понимаю… Уж кому как не тебе переживать за друзей. Вот именно поэтому я и отстранил тебя от операции. Такими вещами должны заниматься беспристрастные люди. Мало ли что от волнения можно натворить… – Ну так что же?.. Им ведь уже лучше, они пришли в сознание, теперь дело за реабилитацией. Я могу навестить их, скажем, на днях?.. Профессор Кёниг посмотрел на Ханджи внимательным немигающим взглядом, затем встал, медленно прошёл в противоположный угол кабинета и вытащил из шкафа с книгами небольшой предмет, завёрнутый во фланелевую ткань. – Боюсь, увидеться с ними ты уже не сможешь… Во всяком случае… с живыми… – Что?!! – подскочила Ханджи со стула. Её лицо сначала покраснело, потом мёртвенно побледнело; она почувствовала дрожь в коленях. Какое-то чувство внутри неё подсказывало ей немедленно бежать без оглядки, уносить ноги из этого кабинета, но она стояла и ошарашено глядела на профессора. – Я… Я не понимаю… Ч-что значит, «не смогу… с живыми»?.. – голос у Ханджи дрогнул, а горло пересохло. – Сиамские близнецы – чудо природы! Ценный материал для учёных и редкостный экспонат для анатомического театра. Ты же была моей лучшей ученицей, Зоэ, уж ты-то должна понимать мою позицию… Я в первую очередь учёный, и люди для меня не более чем расходный материал для экспериментов, научных изысканий… – Ч-что… вы… с ними… сделали?.. – пытаясь собрать остатки самообладания и отогнать леденящий ужас, медленно произнесла Ханджи. – Что ж… Раз тебе всё же так хочется повидать друзей, так и быть. Пойдём, покажу. Только без резких движений, – сказал профессор, развернув фланелевую ткань и направив на неё показавшийся оттуда пистолет.

***

Ханджи чувствовала, как зловещее око пистолета пристально смотрело ей в спину, пока они с профессором Кёнигом шли по слабоосвещённым извилистым коридорам института. Ханджи молчала, а профессор, следуя позади неё, чётко и кратко указывал ей дорогу: прямо, направо, прямо, налево, прямо, вниз. Она прекрасно понимала, что живой из этой мрачной и опустевшей в столь поздний час обители знаний ей уже не выбраться. Профессор, которого она знала не один год, на которого ровнялась, считая его гением в медицине, оказался маниакальной личностью опасной для общества. Пройдя по указаниям профессора несколько коридоров и несколько раз свернул за угол, Ханджи даже не заметила, как они оказались в совершенно незнакомой для неё части института. Кабинеты и аудитории остались далеко позади, и теперь в конце коридора перед ней светлым пятном белела лишь одна-единственная массивная железная дверь, за которой скрывалась полная неизвестность. – Дальше. Видишь вон ту дверь? Иди туда. Встань сбоку, чтобы я тебя видел. Профессор звякнул увесистой связкой ключей, мгновенно нашёл нужный и отворил дверь, не сводя с Ханджи прицела. Два человека, охотник и жертва, зашли в просторное помещение. Профессор щёлкнул выключателем, зажужжали электрические лампы, осветив пространство голубоватым светом. Ханджи мгновенно почувствовала покалывание холодного воздуха по щекам – без сомнений, они находились в морге. Ханджи часто случалось заглядывать в институтский морг, но здесь она была впервые. Это был какой-то особенный морг, доступ в который обычным студентам и преподавателям был заказан. Холод помещения, наполненного смертью, и леденящий душу страх сковал её тело. Ещё каких-нибудь пару минут и Ханджи сама превратится в один из застывших трупов, хранившихся здесь. – Видишь ширму? Иди туда, – скомандовал профессор. – Всё, стой. Ханджи остановилась, а профессор неспешно раздвинул ширму, за которой она увидела огромный сосуд для хранения анатомических препаратов. Там, в растворе формалина покоились два законсервированных тела, некогда бывшими её друзьями, с которыми она пережила так много горестей и радостей, которых она так любила, и которых она сама познакомила с профессором Кёнигом... Она лично привела их на смерть… Сердце Ханджи бешено заколотилось… – З-зачем?.. – выдавила она, с трудом сдерживая слёзы гнева и отчаяния. – Проведя операцию… вы могли бы прославиться… увековечить своё имя в истории развития хирургии и медицины в целом… Уже шагая по мрачным институтским коридорам, Ханджи предполагала и изо всех сил старалась морально подготовиться, что увидит друзей в таком виде, но шок оказался слишком сильным. Она никак не могла понять, зачем же профессору всё это было нужно. Он не был похож на сумасшедшего или одержимого, не был злодеем или садистом. Зачем же ему всё это понадобилось? Она не понимала мотивов стоящего перед ней человека. – Видишь ли, к сожалению, или к счастью – это как посмотреть, деньги в этом мире решают всё… Всех и всё в этом мире можно купить и продать, вопрос лишь в цене. Один очень состоятельный и влиятельный в политических кругах человек захотел приобрести братьев в свою коллекцию, и я не смог ему отказать. А что до славы, то я ещё сыграю свою роль в истории медицины. Меня и ещё нескольких учёных пригласили заниматься одним крайне интересным научным экспериментом. Мы будем работать над созданием идеального человека. Только подумай, ведь братья Смиты были не обычными людьми, нет… В одном теле они сочетали два разных характера, две пары мозгов, обладали разными знаниями и навыками. К сожалению, несмотря на сегодняшний уровень развития медицины, человечество бесконечно далеко от понимания законов природы. Сиамские близнецы – достаточно редкое явление, поэтому нельзя было позволить братьям покинуть Германию и лишиться прекрасной возможности изучить их феномен. Одного я только не понимаю, как такое чудо природы могло появиться на свет от «грязных» родителей: их отец был американцем, а мать вообще имела еврейскую кровь! Возможно, именно кровосмешение привело к несовершенству их тела. Увы, сращение близнецов было незначительным… Но ведь можно пойти дальше… гораздо дальше и создать идеальное тело, поместив него две, три и даже большее количество индивидуальных личностей. Человек с одним телом, но сочетающий в себе несколько независимых личностей! Разве это не идеальное существо?! Мы можем завершить идею матери-природы, которая попыталась, но не смогла окончательно совместить разных людей в одном теле! – Что за псевдонаучную ерунду вы несёте?! Разве можно создать такое существо, о котором выговорите?! Эрвин и Леви были исключительным случаем! Такое под силу только природе, человек слишком глуп для подобных опытов, даже такой учёный, как вы не способен создать и подобия настоящих сиамских близнецов! – выпалила Ханджи. Страх в её теле сменился беспомощным гневом, ведь она понимала, что кричать и пытаться донести до этого человека здравый смысл уже бесполезно. Уже ничего не изменить, слишком поздно сопротивляться… – Что ж… Это мы ещё посмотрим. Хотя, признаюсь, мне немного неприятно, что ты так низко оцениваешь мои интеллектуальные способности… – Вы – ненормальный! Безумец! Убийца! Вы недостойны носить звание учёного! Вас раскроют! Накажут! – Не накажут… Всем нужным людям рот уже заткнули. Я же говорю, купить можно любого… – протянул профессор, смакуя и растягивая слова, словно желая ещё больше разозлить Ханджи. – Меня вы не купите! – Ну да… А жаль… Ведь ты была моей лучшей ученицей. Твой свежий, нестандартный взгляд на ситуацию всегда импонировал мне. Пожалуй, ты немногая из тех несчастных, кого деньгами не купить… Не будь ты так упряма и наивна, работая вместе, мы свернули бы горы, встряхнули бы приевшуюся всем стандартную медицину с её гуманистическим подходом… Мне правда жаль, что придётся убить тебя, но другого выхода заставить тебя замолчать у меня, увы, нет… – Горите в аду! – злобно ответила Ханджи и тут же почувствовала резкое жжение во лбу от пули, рассёкшей ей голову надвое и сбившей её с ног. – Во имя науки, – произнёс профессор, стоя над бездыханным телом его бывшей любимой ученицы, возле головы которой растекалась огромная тёмно-бардовая густая лужа крови вперемешку с нежно-розовыми кусочками мозга, и решая как же ему лучше избавиться от тела…

№ 3

– Сейчас вы почувствуете небольшое жжение, а потом вы уснёте. Когда вы придёте в себя, вас будет ждать совершенно новая жизнь, – сказал профессор Кёниг, склонившись над ними и ласково улыбаясь. «Сросшиеся близнецы появляются на свет, если души влюблённых были разлучены в прошлой жизни…» – вспомнил Леви и сразу же погрузился в вязкую, тёплую, обволакивающую его тело и сознание непроглядную тьму…

***

– Леви! Леви! Левиии! Открывай! В дверь настойчиво барабанили, лежащий рядом телефон голосил как сумасшедший. Леви с трудом продрал заспанные, опухшие с попойки глаза и взглянул на часы – три часа дня. «Чёрт, сегодня же у меня госпитализация», – вспомнил он, отдирая своё тяжёлое тело от смятой кровати и направляясь к входной двери, которая буквально сотрясалась от ударов мощных кулаков Майка. – Иду! Щас, не колоти ты так! Дверь вышибешь! – Чёрт, Леви, так и знал, что ты проспишь! Не нужно было тебе вчера столько пить! Давай собирайся быстрее, поедем в город! К вечеру доберёмся. Я уже позвонил Ханджи и предупредил, что мы задержимся, – выпалил задыхающийся, влетевший в дом и чуть было ничком не упавший Майк, когда Леви резко распахнул ему дверь. – Уже иду, – буркнул Леви, уходя переодеваться и постукивая костылём по деревянному полу.

***

До клиники при мединституте, где работала Ханджи, Леви с Майком добрались только к семи часам вечера. Их старая подруга ждала пациента и его сопровождающего в своём просторном, светлом кабинете. – Привет, очкастая, – лениво поздоровался Леви, всё ещё не до конца отошедший от похмелья и изрядно уставший с дороги. – Здравствуй, Леви. Здравствуй, Майк. Чайку не хотите? Свежий, только что заварила. – Было бы кстати, – ответил Майк, плюхая своё большое и тяжёлое тело на диванчик для пациентов. – Мне бы чего покрепче, а не чай твой. Но пить ты мне точно не дашь, поэтому, давай сюда свой… ЧАЙ, – сказал Леви, садясь рядом с Майком на тот же диванчик, и сделав особый акцент на слове «чай», как бы демонстрируя, что вовсе не это ему сейчас нужно. – Ну что, Леви, есть улучшения в твоём самочувствии? Перестали преследовать муки совести? Кошмары по ночам меньше снятся? – После твоих подозрительных таблеток, кошмары меня преследуют даже днём, не то что ночью. – Если не смешивать алкоголь и таблетки, то всё будет нормально. Я прописала тебе совсем лёгкие препараты, но твоя алкогольная зависимость меня сильно беспокоит. Леви, ты же прекрасно знаешь, что заливать таблетки алкоголем крайне опасно для здоровья… Ладно, покажи мне свой бок. Он зажил? Леви встал, передал костыль Майку и расстегнул рубашку, показывая Ханджи обмотанный бинтами левый бок. – Так… Посмотрим, что тут у нас… – сказала, разматывая бинты Ханджи. – Ага, отлично! Уже корка образовалась. Хорошо заживает. Продолжай смазывать той же мазью, что я тебе выписала. Бинты уже можно снять. – И надолго меня на лечение кладут? – с опаской в голосе спросил Леви, словно желая показать, что он послушный пациент, готовый лечиться и поэтому долго держать его под наблюдением не имеет никакого смысла. – Не беспокойся. От силы месяц. Алкогольная зависимость и депрессивное расстройство сна сейчас легко лечатся. Выйдешь из нашей клиники как новенький! Анализы у тебя хорошие, восстановление после операции почти завершилось, так что основной упор сделаем на твоём психическом здоровье, ну а здоровье телесное будем поправлять попутно. Ханджи разлила по кружкам терпкий, ароматный чай и подала его гостям. – Уф! – выдохнул Леви, отхлёбывая вкусный горячий напиток. – Ты, пойми, смерть отца, операция, а потом… смерть Эрвина. Столько всего произошло за эти три года… вот я и сорвался… Но вчера у меня был повод выпить – день рождения всё-таки, тридцать три мне стукнуло… и… должно было стукнуть Эрвину… – Да, вчера у тебя уж точно был повод. Я тебя не виню, но начиная с сегодняшнего дня, будем лечиться. Кстати, вчера не смогла к тебе заехать… Вот, это тебе. Подарок на тридцатитрёхлетие, – сказала Ханджи, доставая из стеллажа с книгами ярко-зелёный подарочный пакет. – Ну что ты, не стоило. Мне хватило и того, что ты меня по телефону поздравила. Всё-таки у тебя ответственная должность, сложно с твоими-то обязанностями в наше захолустье выбраться. А мы с Майком вчера хорошо посидели, вспомнили наше детство… Эрвина… Леви достал из пакета голубую рубашку, очень элегантную, из приятного материала – у Ханджи был отличный вкус; а Леви подумал, что цвет рубашки так напоминает цвет глаз его умершего брата… – Голубой… Тебе пойдёт, – внимательно глядя на друга, сказала Ханджи. Она хотела проследить за реакцией пациента и принять решение относительно его дальнейшего лечения. Ханджи хоть и слабо, но всё же надеялась, что препараты, выписанные ею месяц назад, хоть что-то сдвинули с мёртвой точки и хоть немного изменили состояние Леви, но тщетно… Леви разразился громкими рыданиями… – Ты… Ты… У него… Были такие же… А теперь… Теперь… – бессвязно выкрикивал Леви, прижимая рубашку к своей груди, и весь сотрясаясь от внезапного приступа. – Ну всё. Шшш… Тише-тише… – словно маленького ребёнка убаюкивала Ханджи, поглаживая Леви по плечу и вкалывая ему дозу успокоительного. Через пару минут Леви затих и уснул. Майк аккуратно уложил его на диван. Ханджи подошла к своёму рабочему столу, сняла телефонную трубку и вызвала бригаду санитаров. Затем устало опустилась в кресло и безрадостно сказала Майку: – Боюсь, лечение затянется надолго.

***

Бригада санитаров явилась минут через пятнадцать после вызова. Ханджи дала им распоряжения, куда определить пациента и передала им сумку с вещами Леви, сказав, что попозже сама зайдёт и проверит состояние больного. Майк печально смотрел, как Леви уложили на каталку и увезли из кабинета главврача Ханджи Зоэ в психиатрическое отделение. – Всё настолько плохо? – спросил Майк, как только дверь за санитарами закрылась. – Может, это у него как-нибудь само пройдёт… Всё-таки психиатрическое лечение – серьёзное дело… – Само точно не пройдёт. Мы поздно заметили, что с Леви что-то происходит. Это ещё хорошо, что мы его, считай, практически обманом лечиться загнали. Если бы мы начали пороть горячку и уверять Леви, что он всё себе выдумал: брата-близнеца, операцию, смерть Эрвина – всю свою жизнь, то последствия могли бы быть по-настоящему плачевными… – Да… Ты очень мягко всё провернула. Я ужасно испугался, когда он начал мне рассказывать все эти истории про его брата, про цирк и прочее; а ты вовремя меня остановила и не дала наломать дров… Думаешь, это всё из-за смерти отца и алкоголя? – Пока трудно сказать наверняка, но, мне кажется, глубоко в его душе сидела какая-то боль, которая и заставила его взяться за бутылку; ну а смерть отца и алкоголь стали всего лишь триггерами, высвободившими эту боль наружу. В любом, случае, надо разбираться. В таком состоянии его нельзя отпускать, ты же сам прекрасно видел, что он с собой сделал. – Да… Рана на боку у него была жуткая… Он даже кожу живьём с себя содрал… А этот костыль… Я сначала подумал, что он ногу повредил; а он оказывается, считает, что у него после операции и отсутствия брата с левой стороны нарушилось равновесие… – Слушай, он ведь долго жил за границей, в Испании. У меня возникла теория, что там он мог влюбиться в человека, которого описывал как своего сиамского близнеца, а потом что-нибудь произошло… скажем, болезненный разрыв или его возлюбленный и вовсе умер… Леви тяжело переживал и не смог забыть этого человека, а потом внезапная смерть отца, вынужденное возвращение на родину… Ну, и тут уже одно потрясение наслоилось на другое, что и вызвало такой сдвиг в психике… – Ты считаешь, что Леви нетрадиционной ориентации? Я, конечно, нечасто видел его в компании женщин, но, по-моему, интереса к мужчинам он явно не проявлял… – Не факт, что нетрадиционной. Он мог полюбить конкретного человека, а не всех мужчин в целом. Знаешь, такое порой случается… За мою психиатрическую практику мне всякого довелось поведать. – Но ведь Леви говорил про брата-близнеца. Из твоей логики выходит, что он влюбился в кого-то внешне очень похожего на него самого, как бы видя в этом человеке самого себя... Тогда получается, что он влюбился в самого себя?.. Ничего не понимаю... – Да! Вот именно! Это-то и есть самое интересное. Теоретически, влюбиться в человека, внешне похожего на него, в котором он видел отражение самого себя, он, конечно, мог… но это вряд ли – у Леви не нарциссический тип характера… Скорее… таким необычным образом он интерпретировал свою духовную связь с возлюбленным. Помнишь, он говорил, что сиамские близнецы – это души влюблённых, которые были разлучены в прошлой жизни, и которым в нынешней жизни был предоставлен шанс всегда быть вместе? – Да, помню. Он ещё утверждал, что это я ему сказал. Якобы ты где-то прочла эту легенду и рассказала мне, а я уже передал ему. – Уж не знаю, где он такое узнал, но это многое объясняет. Леви, влюбляется в некоего Эрвина, потом происходит что-то сильно потрясшее душу Леви, и он, считая, что этот Эрвин был его партнёром, предначертанном свыше, закрепляет его образ в своём сознании в качестве сиамского близнеца. К тому же он упоминал, что у Эрвина были голубые глаза, это лишний раз подтверждает, что Леви полюбил непохожего на него человека, а всего лишь наделил его своей собственной внешностью. Всё это сильно напоминает мне тибетскую практику по созданию тульпы. – Тульпы?.. – недоумённо протянул Майк. – И чем же эта тульпа грозит с точки зрения психоанализа? – Тибетские буддисты в древние времена практиковали откол своего собственного сознания, формируя из него некую автономную сущность. По сути дела тульпа – это намеренно вызванная галлюцинация, материализованная в форме разумного существа, которому можно придать любой внешний облик и наделить любыми психологическими качествами. Тульпу можно видеть, слышать, обонять и даже осязать. Она может стать человеку другом, помощником, возлюбленным… – То есть, и сексом с ней можно заняться при желании?.. – совсем уж опешил Майк. – Можно, и не только сексом… – Ханджи раскраснелась от выпитого чая и увлечённого разговора, а Майку оставалось лишь только удивляться, насколько же сильно подруга любит свою работу… – Естественно, в психоанализе тульпа рассматривается как психическое расстройство, некий подвид раздвоения личности и проявления галлюцинаций, но пока эти галлюцинации не мешают человеку и его окружению, проблем никаких нет; вот только у Леви, уже не та стадия, когда всё тихо и безобидно. Тульпа Леви, визуализированная им в качестве сиамского близнеца по имени Эрвин, воплотив в себе образ реального человека, которого Леви когда-то любил, полностью завладела его сознанием, исказив реальность, в которой он живёт: сместив временные рамки с двадцать первого века на начало двадцатого; превратив его в сиамских близнецов, работающих в цирке; и заставив его выдумать операцию, которая привела к смерти Эрвина. Вот оно! Вымышленная неудачная операция и последовавшая за ней смерть брата – это и есть то трагическое событие, в результате которого Леви не смог больше физически по неким невыясненным нами обстоятельствам, встречаться с его любимым – Эрвином. Ведь если подумать, то и выдуманная Леви работа в цирке не так уж далека от того, чем она занимался в реальной жизни: он певец, выступал на публике, много гастролировал с ансамблем. – Как всё сложно, Ханджи… Ты мне одно скажи, это лечится? Ханджи вернулась от увлёкшего её разговора на психиатрическую тему к суровой и безрадостной реальности, где её друг детства тяжело болел, и которому нужно было срочно помогать справиться с недугом, выбившим его из колеи нормальной жизни. – Вот этого я не знаю, Майк… Но я сделаю всё возможное, чтобы помочь Леви…

***

День выдался на редкость тяжёлым и длинным, всё-таки госпитализировать собственного друга на принудительное лечение врачу высшей категории, профессору психиатрических наук Ханджи Зоэ приходилось впервые. Заглянув перед уходом домой в палату к Леви и увидев, что он спит, Ханджи оформила все необходимые документы и твёрдо приняла решение всерьёз заняться лечением друга, вернув его к здоровой, полноценной жизни, чего бы ей это ни стоило. Она пообещала Майку и самой себе, что вырвет Леви из цепких лап затягивавшей его в болото бессознательных галлюцинаций болезни. С такими мыслями Ханджи вскоре поддалась навалившейся на неё усталости и крепко уснула…

***

Леви проснулся, с трудом продрав опухшие после вчерашней попойки веки. Повернув голову и невольно простонав от боли в отлёжанном за ночь пребывания в неудобной позе левом боку, он увидел, что Эрвин уже не спал и, подперев голову рукой, пристально смотрел на него. – Опять ты пялишься?! – недовольно гаркнул Леви. – Я же просил тебя так не делать! Даже поспать мне спокойно не дашь, скоро дыру во мне своим взглядом просверлишь! – Доброе утро. Вернее, день… Не могу наглядеться на тебя, когда ты так сладко спишь… – Ах, чёрт! Я щас лопну! Пусти, мне отлить надо, – сказал Леви, вырываясь из крепких объятий Смита и запнувшись в обмотавшейся вокруг его ног смятой простыне. – Ох, хорошо-то как! Нет ничего лучше, чем облегчить нужду после долгого сна! Эрвин продолжал пристально смотреть, как обнажённый Леви, стоя с открытой дверью в туалет и шумно справляя малую нужду, содрогался всем телом от получаемого удовольствия, совсем как он делал это накануне ночью, содрогаясь в сладостной истоме любовных ласк. – Эй, ты всё ещё смотришь? Смотри там, не перевозбудись только… А сколько, кстати, время? – Три, – ответил Эрвин, про себя отмечая, насколько Леви прекрасно знает все его слабости. – Экскурсию проспали… – немного расстроенным голосом проговорил Леви. – Ну и чёрт с ней. Поваляемся сегодня в постели, всё равно на улице дождь идёт. Странно, хотя ухудшение погоды вовсе не передавали… Вот так приедь на отдых в страну, о которой давно мечтал, и просиди всё время в гостинице из-за непогоды… – Ну чего ты разворчался, старый хрен? Это же Андалусия, будут тебе ещё солнечные дни, сам же потом ещё будешь ныть, что тебе жарко, – поддразнивая Эрвина, сказал Леви, снова забираясь на смятую в порыве страсти, нахлынувшей на них этой ночью, постель. – Я ещё не старый… – сложив губы трубочкой и изображая обиду, протянул Эрвин. – Подумаешь, тридцать три стукнуло… Для мужчины, это не возраст, знаешь ли… Это ты так говоришь, пока сам молодой и энергичный, а вот стукнет тебе столько же лет, сколько и мне сейчас, тогда посмотрим, как ты запоёшь… – Да знаю я, знаю. Иди сюда, ворчун. Леви сел на кровати, вытянул ноги и уложил голову Эрвина себе на колени, лениво поглаживая его спутавшиеся с ночи пшеничного цвета волосы, и заглядывая в прекрасные, хоть и немного заспанные ярко-голубые, почти синие глаза. – Леви, я так счастлив… Спасибо тебе за такой необыкновенный подарок. За то, что выдернул меня с работы и привёз в эти удивительные края; за то, что встретил со мной очередную дату, неумолимо приближающую меня к смерти. И выпивка с едой вчера в ресторанчике были отменные, а уж что ты вытворял потом в постели – ух! Делай так почаще, а? – Эрвин немного помолчал. – Знаешь, мне всегда грустно отмечать день рождения, но когда ты рядом, грусть словно куда-то исчезает… – Что за глупости… Тебе ещё рано умирать, – сказал Леви и вдруг замолчал, глядя на шедший за окном проливной дождь. – А что тебе сегодня снилось?..Ты плакал… – Плакал? – повторил Леви. – Действительно… я ведь почти забыл… заболтался с тобой… – Ну так что же? – нетерпеливо спросил Эрвин. – Очень странный сон… Мне снилось… что ты был моим сиамским близнецом… мы работали в цирке… а потом ты умер… неудачная операция по разделению… – Чтоооо?! Ха-ха! Леви, тебе нужно меньше фантастики смотреть, – непринуждённо рассмеялся в ответ Эрвин, разгоняя тревожные мысли Леви. – Ну и каково это, быть сиамским близнецом? Боже, ну и фантазия у тебя, Леви! С тобой точно не соскучишься! – Это больно… – Хочешь сказать, тебе было больно физически? Когда вас разделили? После операции было больно? – Нет… Больно терять любимого, когда он умирает… Эрвин, в этой жизни я ни за что не позволю тебе умереть. Ты слышишь меня, мы всегда, ВСЕГДА будем вместе! Я никуда тебя не отпущу! – крепко вцепившись в шею Эрвина и заглядывая ему в глаза, словно пытаясь внушить ему эту мысль, чётко и уверенно проговорил Леви. – Я слышу тебя… Ты никуда меня не отпустишь… Я люблю тебя, Леви, – сказал Эрвин, так же внимательно заглядывая в загадочные серые глаза любимого человека, а потом добавил: – Пойдём вниз, перекусим чего-нибудь. Я ужасно проголодался. – Пойдём, – сказал Леви, наблюдая как Эрвин встаёт с кровати и подбирает с пола побросанную туда минувшей ночью одежду; и не сводя глаз с продолговатого красного родимого пятна на правом боку Эрвина, как раз у него под рукой, так напоминавшее рубец после операции… Немного информации для интересующихся (можете не читать, если вам лень): 1. Сиамские близнецы – однояйцовые близнецы, которые не полностью разделились в эмбриональном периоде развития и имеют общие части тела или внутренние органы. Наиболее знаменитой парой близнецов были китайцы Чанг и Энг Банкеры (1811—1874), родившиеся в Сиаме (современный Таиланд), и много лет гастролировавшие с цирком Ф. Т. Барнума под прозвищем «сиамские близнецы». Именно они закрепили это название за всеми подобными случаями. 2. Описанные мною близнецы – это так называемые близнецы омфалопаги, которые имеют срастание в нижней части грудной клетки. При таком типе срастания сердце не затронуто, но близнецы часто имеют общую печень, пищеварительный тракт, диафрагму и другие органы. Изначально у меня была идея изобразить вот таких близнецов: http://s016.radikal.ru/i334/1604/65/6304929f037f.jpg Наиболее хорошо известный тип срастания – ишио-омфалопаги. Близнецы соединены позвоночниками, сросшимися в форме буквы Y. Обычно близнецы имеют четыре руки и две или три ноги. Однако даже при современных технологиях такой вариант срастания не может быть разделён, поскольку у близнецов чаще всего общая репродуктивная и выделительная системы, поэтому от этой идеи мне, увы, пришлось отказаться. 3. Мировая хирургия имеет довольно большой опыт по разделению сиамских близнецов. Первая попытка была предпринята в Константинополе в 945-м году н.э. после естественной смерти одного из близнецов, но она не увенчалась успехом – второй близнец умер уже через три дня после хирургического вмешательства. 4. Упоминаемый мною профессор Кёниг, в действительности был швейцарский физиком и врачом, профессором теоретической медицины в Базельском университете. Именно он в 1689 году составил подробное описание, снабдив его гравюрами, первой удачной операции по разделению сиамских близнецов, на которой он присутствовал, проведённой швейцарским хирургом Йоханом Фатио в том же году. 5. Легенда про близнецов, которую Леви неоднократно вспоминал по ходу фанфика, на самом деле полностью мной выдуманная, такой легенды нет. Однако некоторые историки считают, что образы римского бога Януса, который имел два лица, или мифологического героя Кентавра, вполне могли быть навеяны легендами о сиамских близнецах. В целом же о близнецах существует довольно много легенд и мифов. К примеру, особое духовное родство; связь, которую близнецы чувствуют даже находясь в разных точках земного шара; даже будучи разделёнными в младенчестве близнецы часто имеют схожую судьбу; они могут в одно и то же время влюбиться, выйти замуж или жениться, родить детей, иметь одни и те же интересы, болеть одними и теми же болезнями. 6. Кнайпе — питейное заведение, где подаётся преимущественно пиво, но есть и другие алкогольные и безалкогольные напитки. Это национальное немецкое название пивных баров и пабов. 7. Андалусия – испанское автономное сообщество, состоящее из 8 провинций. 8. Название фанфика восходит к Библии. В Ветхом Завете (Бытие, гл. 2, ст. 23) рассказывается о том, как Бог вынул у спящего Адама ребро и создал из него первую женщину на земле, Еву. Адам, проснувшись и увидев Еву, сказал: «Вот, это кость от костей моих, и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа». Иносказательно о кровном или духовном родстве.