Дорога длиною в прошлое

Выхожу из вагона и оглядываюсь. Надо бы выйти к площади, чтобы потом пройти через Невский проспект, но мои мысли заняты совсем другим. Смотрю на небо. Что же, Питер встречается меня мокрым ветром, промозглым серым небом и впервые — одиночеством. Застегиваю куртку, поправляю рюкзак и сворачиваю на проспект. Не самый близкий путь, даже скорее самый длинный, зато полон воспоминаний. Раньше, дней пять назад, я бы уже повернул назад, но не сегодня. Иду вперед, сумрачно шаркая ногами. Тебе бы это точно не понравилось. Ты бы меня точно одернул, чтобы я шел нормально, но какой в этом прок сейчас? На всякий случай натягиваю капюшон. Ветер такой сильный и холодный, что пронизывает, кажется, до самых костей. Нет даже намека на снег, деревья топорщатся черными ветками. Пахнет гнилой листвой, тоской и сточной водой. Никогда не понимал, чем тебе нравился этот город. Прохожу Казанский собор. Каким-то неимоверным усилием заставляю себя вспомнить наши съемки. Точно, я тогда еще носил ту дурацкую шапку. От питерского ветра мне всегда плохо, но я покорно носил эту темную шапку, точнее — ты заставлял меня ее носить. Щупаю ту самую шапку в глубоком кармане куртки и думаю, кто меня заставит ее носить теперь. Санкт-Петербург роняет первые капли на холодный асфальт, и я припускаю шаг. Не хватало еще промокнуть, ведь батареи у тебя плохо греют, да и ты не любил этот способ сушки. Шум дождя сливается в особую мелодию, и мне кажется, что она похожа на похоронный марш. Стена из воды становится видна все отчетливей. Мне приходится сворачивать с проспекта в дворы, чтобы куртка не промокла целиком. Тут каждый звук усилен акустикой арок, и дождь почти воет. Под водосточной трубой забился маленький серый котенок с мокрой шерстью. Бедное животное, застигнутое непогодой врасплох. Я останавливаюсь в нерешительности. Может, взять его с собой? Подхожу ближе и присаживаюсь. Котенок жмется к холодной мокрой стене еще сильнее, но через несколько секунд чувствует, что я ничего плохого ему не сделаю, и вот его горячее промокшее тельце у меня в руках. Расстегиваю куртку и кладу котенка за пазуху. Я люблю животных, а они — меня. Кошки и собаки всегда лезут к моим ногам первые. Выравниваю шаг, чтобы он не напрягался при каждом моем движении. Мое дыхание почти сливается с его. Захожу в самый знакомый Питерский двор. Твой двор, Руслан. Тут котенка приходится отпускать, и он, чуть хромая на переднюю лапу, скрывается под листом блестящей жести. Открываю дверь ключом. Как-то раз, когда мне нужно было забрать из твоей квартиры материалы для нового «пора валить», а ты был в Москве на съемках, ты сжалился и наконец-то сделал мне дубликат. Сжалился бы недели на три позже — не успел, но в таком русле я стараюсь вообще не думать. Истинный дом Питера. Никаких лифтов. Пролеты мелькают под моими ногами, и знаешь, Руслан, бегать за тобой с камерой по этой же лестнице, пока ты прячешь карточку, было в сто раз легче, чем сейчас, а ведь я с пустыми руками. Долго стою у двери и собираюсь с мыслями. Я знаю, что там будет, знаю даже слишком хорошо, и от этой мысли еще страшнее. Наверху слышится стук молотка — соседи уже как год делают бесконечный ремонт. Видимо, постепенно разбирают этаж. Этот звук до больного похож на стук гвоздей, которые забиваются в крышку гроба. Слишком часто мне он стал везде мерещиться, даже в кошмарах. Поэтому я мотаю головой и уже через оборот ключа в замке оказываюсь у тебя. У тебя порядок. Как всегда, даже после всего, что было, твоя квартира не поменялась. Электричество еще не отключили, поэтому я зажег свет во всех комнатах. Ты бы меня осудил и сказал, что я трачу твою электроэнергию. Но теперь у тебя нет ничего, и твоя квартира уже не твоя, Руслан. Понимаешь? Даже на столе нет пыли. Зато на нем есть наша фотография под мутным стеклом рамки. Это мы на дне рождении Спунтеймера. Можно было взять у фотографа за пятьдесят рублей самое лучшее качество, но тогда ни у кого не было наличных, а фотография понравилась… В общем, хорошо, что мы ее взяли. В ванной нет ни одного флакона для укладки волос, и это непривычно. Раньше я постоянно злился на тебя из-за того, что вся раковина заставлена этими баночками с глянцевыми этикетками — даже зубную щетку поставить нельзя, но как бы я сейчас хотел увидеть хоть один из них. Полки заставлены книгами. Книги — не панацея, говорил ты, но при этом читал очень много, больше любого из нас. Потом надо будет раздать книги тем, кто любил слушать тебя. Как-нибудь потом, года через два. Кровь почти стерли с пола, и теперь она осталась только около мебели, темнея бардовыми полукругами. Я сажусь на застеленную в спешке кровать. Ты всегда был против этого и запрещал садиться на нее даже в чистых джинсах, но мне кажется, ты не переносил присутствие другого человека, а не грязи. Например, мне иногда такое прощал, а Кате — почти ни разу. Мну свитер и вдыхаю знакомый до боли, до истерики знакомый запах. Я смотрю на желтую стену. Всегда любил желтый, он казался мне цветом, внушающим надежду и жизнелюбие, а теперь он меня раздражает, теперь я ненавижу желтый, ничего он не внушает, честно говоря. Не в цвете дело. Дождь становится еще сильнее, и Питер плачет чернильной водой, а я сижу на застеленной в спешке кровати и думаю. Проходит час, и чернила окрашивают в небо в темный цвет, а я не спешу уходить. За окном расплываются очертания двора, и это начинает походить на обычный вечер в уютной компании за монтажом очередного выпуска какого-нибудь застоявшегося проекта. Такое бывало часто. Стрелка на часах передвигается на еще одно деление, и мне уже не так некомфортно. Я привыкаю. Привыкаю к твоему запаху, к вещам, на которых только начинают остывать твои прикосновения. Меня пугает только одно. Все вокруг — и полотенца, и книги, и поблескивающие камеры — кричат о том, что они есть, а тебя, Руслан уже нет.