Купидон-13

Намджун — купидон. Немного неловкий, немного медлительный и слишком высокий. Чимин говорит, мол, все в мозг ушло, а ноги дли-и-инные, вот за телом и не поспевают. Да и лицом не то, чтобы вышел — видок суровый, серьезный, взгляд глубокомысленный. Ну какой из него бог любви? Тот же Чимин, к примеру. Улыбчивый, пухлощекий, забавный. И ему так идут эти белые форменные шорты, загляденье просто. А Намджуну на себя в зеркало смотреть больно. Да он обычно и не летает никуда, а в офисе сидит, сортирует документы всякие, планы проверяет, стратегии иногда разрабатывает. Но работников категорически не хватает — мало кто держится долго, а новичков выпускать еще не рискуют. На их месте, Намджун себя бы тоже не выпускал, но ему говорят «ты умный», говорят «у тебя язык хорошо подвешен» и подбадривают «справишься как-нибудь». Причем, это самое «как-нибудь» всегда оказывается очень выразительным. Намджун понимает — без потерь у него никогда не обходится, в прошлый раз, к примеру, пришлось вставлять новое стекло в оконную раму. Чимин тогда хохотал до икоты. Намджун не обижается, иногда грустит, правда. Но потом тяжело вздыхает, закидывает за спину лук со стрелами и обреченно вылетает на задание. Несмотря на то, что на дворе двадцать первый век, им все равно приходится нападать на жертву любви с воздуха и лучше всего неожиданно. Намджун не очень верит в эффект неожиданности — он старается брать уговорами, поэтапно заговаривая зубы. Сегодняшняя жертва живет на тринадцатом этаже. Намджун не боится высоты, просто, блин, это почти середина дома, да и номер этажа как бы намекает. Он какое-то время думает, как лучше проникнуть в квартиру: спуститься с крыши или взлететь с земли? В нужном окне как раз открыта форточка, и Намджун решает стартануть прямо с места — будь, что будет. Он медленно набирает высоту, считает окна, но как-то не совсем рассчитывает и, протиснувшись в форточку наполовину, застревает почти намертво — ни вперед, ни назад. — Твою мать, — сетует Намджун, грустно болтая в воздухе ногами, и поднимает голову, услышав какой-то шум. Посреди комнаты стоит зеленоволосый парень с выражением «это-что-еще-за-нахуй» на лице. Рядом валяется стул, немного поодаль — кружка, целая, не разбилась. — Это что еще за нахуй? — с ужасом произносит тот и отступает на шаг. Намджун хмыкает — с выражением точно угадал, стопроцентное попадание. — Привет, — дружелюбно здоровается он, даже ладонью машет в приветственном жесте, — меня зовут Намджун. А ты Юнги, да? — Ты как сюда попал вообще? Это же, блять, тринадцатый этаж! — Я заметил, — соглашается Намджун, внимательно разглядывая плетеные браслеты на запястьях, сережки в ушах и останавливаясь на зеленой шевелюре, — знаешь, на фотографии ты был блондином. Но так тоже неплохо. Выглядит свежо. — Ты мне зубы не заговаривай, — тыкает в него Юнги пальцем, — меня что, заказал кто-то? — А есть за что? — удивляется Намджун. — Откуда я могу знать? Так, все, заткнись. Юнги достает телефон из кармана и судорожно тыкает в экран, а Намджун про себя отмечает — тот справляется со стрессом гораздо лучше предыдущей дюжины несчастных. Потому что, ладно, такие неудобные происшествия происходят не в первый раз. И даже не во второй. — Полиция? — говорит Юнги, буравя Намджуна взглядом, — у меня какой-то мужик в белых трусах застрял в окне. — Это шорты, — поправляет Намджун. — Один хер, — цедит тот раздраженно, а потом почти орет в трубку, — тринадцатый, тринадцатый этаж! Да откуда я знаю, как, вы у него спросите! Юнги пару минут пытается доказать хранителям порядка, что он, черт подери, нормальный, не под кайфом и даже не пьяный, злится, даже отчаивается и, напоследок, покрывает телефон трехэтажным матом. Слава богу, уже выключенный. — Тебе еще повезло. Даже если бы они и приехали, то, скорее всего, в итоге, вызвали бы тебе скорую. Потому что, кроме тебя, меня никто не видит. Юнги еще стоит некоторое время с крайне запутанным выражением на лице — какая-то дикая смесь из злости, беспомощности и околосумасшествия, — а потом устало трет переносицу и усаживается на пол. Прямо рядом со стулом. — В жопу. — Он откидывает телефон куда-то в сторону и поджимает под себя ноги, — ну и кто ты такой? — Я Намджун, — напоминает Намджун и, опережая новую матерную тираду, поясняет, — купидон. — Кто? — Юнги как-то совершенно теряется, но лишь на мгновение. — Купидон. Приношу в мир любовь, все такое. — Ты больной? — звучит вполне ожидаемый вопрос. Намджуну хочется сфотографировать это лицо, полное совершенно разных эмоций. И удивление, и сомнение, и недоверие. Но, конечно, больше всего там раздражения и злости. Наверное, Намджуну следует завести себе хобби. Разве плохо коллекционировать фотографии с чужими лицами? — Нет, — терпеливо отвечает он, — это профессия такая. Вот ты музыкант, а я купидон. Улавливаешь взаимосвязь? — Пиздец, — лаконично отзывается Юнги. Намджун, в общем, с ним согласен, тем более, нижняя часть тела понемногу начинает мерзнуть. Да и сквозняки он не очень любит. — Слушай, раз мы все выяснили, может, поможешь мне? А то в таком положении разговаривать не очень удобно. — Пиздец, — повторяет Юнги и, кажется, совсем его не слушает. Он подскакивает, уносится прочь из комнаты, чем-то гремит и возвращается уже с бутылкой. Намджун даже ничего сказать не успевает, как тот жадно присасывается к горлышку, пьет большими глотками и, оторвавшись, долго морщится. А потом, вспомнив о вежливости, предлагает: — Будешь? И это так мило. — Я не пью, — отказывается Намджун, а Юнги лепечет что-то типа «а я буду» и присасывается снова, — эй, достань меня уже отсюда, пока еще не совсем в нирване. Юнги упрямится, отмахивается бутылкой, долго отказывается и соглашается только после того, как Намджун угрожает: — Я умру от переохлаждения, и мой труп будет висеть здесь вечно. И его никто не будет видеть. Кроме тебя. Юнги после этого, кажется, даже немного трезвеет. Поэтому дальнейший алгоритм действий тот же — бутылка. — Погоди, — просит Намджун, аккуратно касаясь его руки, — у меня к тебе еще одно дело. — Слушай, может, ты меня просто ограбишь, стукнешь по голове и уйдешь? А я завтра проснусь и хотя бы буду чувствовать себя нормальным, — предлагает Юнги и пьяно смеется. Он вообще какой-то забавный: невысокого роста, широкая футболка съехала на одно плечо, джинсы рваные настолько, что, кажется, их уже давно пора отправить на помойку. Он глаза щурит, они становятся совсем-совсем узкими, и улыбается широко. Правда, он же пьяный. И еще эти волосы зеленые, которые смешно торчат. — Я, конечно, могу, — пожимает плечами Намджун и тянется за спину — достать лук со стрелами, — но сначала мне тебя нужно влюбить. Юнги моментально становится серьезным и, кажется, снова трезвеет. — В кого? — Ну, это уже не мне решать. Дальше, типа, все решает судьба. Юнги издает короткий нервный — почти истеричный — смешок, пятится с непрекращающимся «не-не-не-не-не», машет свободной рукой, потому что в другой все еще бутылка, а Намджун бредет следом и уныло бубнит «ну чего ты, ну соглашайся, это же к лучшему, а я не могу, когда против воли». Они доходят так до кухни, и Юнги плюхается на стул, когда тот утыкается ему под коленки. — Чувак, — говорит он доверительно, — любовь — полная хрень. А я еще от прошлого раза не отошел. — От какого еще прошлого раза? — интересуется Намджун, усаживаясь напротив и устраивая локти на столе. Он, наверное, был бы не против остаться еще ненадолго — с Юнги интересно: он не орет на весь дом, не теряет сознание, не пытается стукнуть чем потяжелее, разговаривает связно и почти осмысленно. Хотя, возможно, он думает, что это какой-то первоапрельский прикол с полугодовым опозданием или глюк какой — это неважно. — Ну, прошлые отношения. Лет пять назад было, правда, не вспомню сейчас, как ее звали… — Юнги, — Намджун подпирает ладонью щеку, — ты многое теряешь. — Ты будешь жить счастливее, — продолжает он. — Тебе не будет одиноко, — убеждает под конец. А Юнги мотает головой. Ну что тут можно сделать. — Если ты не согласишься, — пробует Намджун последний аргумент, — то я буду приходить к тебе каждый день, пока ты не сдашься. Юнги разводит руками и бурчит себе под нос «только работать не мешай». Намджун вздыхает, жмет тому руку и, поправляя шорты, думает, что такое на его практике случается впервые. Наверное, это все знаки: тринадцатый этаж, тринадцатое задание. О, и число сегодня тринадцатое. Улетая, он думает, что приметы придумали не просто так. Намджун гордится собой — он прилетает в третий раз, а окно все еще остается целым. Еще через несколько дней гордиться можно и тем, что он — наконец — в форточке не застревает. Намджун считает, что это какой никакой, но успех. Юнги ничего не считает — он то кривит лицо в кислую мину, то громко ржет, словно припадочный. — Нет у тебя ни капли сочувствия, — расстроено произносит Намджун, готовя себе кофе. Дома у Юнги он уже освоился, потому что, кажется, здесь придется задержаться надолго — тот про любовь не то, что говорить не хочет, даже слушать отказывается. Намджун, который, между прочим, всегда славился своим искусством убеждения, понял через несколько дней — миссия провалена. Но приходить (прилетать) продолжает, иногда прихватив с собой печенек к чаю. — Как ты вообще купидоном стал? — спрашивает Юнги с сомнением. Он долго разглядывает Намджуна сверху вниз и с головы до ног, смотрит на плечи, руки и долго буравит взглядом резинку шорт — даже неудобно становится, — а потом спрашивает снова: — А тебе нормально в трусах своих все время ходить? И, не слушая, кидает в него футболкой. И носками. От рваных джинсов Намджун отказывается — у Юнги их целый шкаф, да и размер неподходящий. Намджун, весь такой красивый, в черной футболке, белых шортах и носках в сине-зеленую полоску чувствует себя немного странно, а Юнги наоборот успокаивается. Наливает себе чай, берет печенье и напоминает: — Так что с купидонством? — Семейное дело, — отвечает Намджун и жмурится — какой же кофе у Юнги вкусный, — у меня еще прадед купидонил. Так что выбора почти не было, хотя я и не противился. Мне даже нравится. Юнги неопределенно хмыкает. И бурчит себе под нос «неплохое печеньице». Намджуну нравится такое времяпрепровождение, намного интереснее перекладывания бумажек в офисе. Ему нравится находиться у Юнги дома, нравится уютная обстановка и сам Юнги кажется очень уютным и тоже — нравится. У того мягкий диван в комнате, на котором очень хорошо сидится и особенно хорошо читается, пока хозяин квартиры работает за компьютером. Вместо приветствия у них уже привычное «ну что, еще не передумал?» от Намджуна и саркастичное «а ты все еще надеешься?» в ответ. Намджун уже не надеется, но, сидя на диване, из вредности читает «169 методов достижения цели». Чтобы Юнги не слишком расслаблялся. — Черт, — Юнги резко выпрямляется, сминает лист и откидывается на спинку стула. И такое, кажется, Намджун видит впервые. — Чего ты? — Да текст никак не идет, — устало выдыхает тот, — мне обычно парень один помогает, но он сейчас вне зоны доступа, и хрен знает, когда объявится. Намджун бурчит что-то невнятное, молчит некоторое время, наблюдая за чужими страданиями, а потом нерешительно предлагает: — Можно, я посмотрю? С рифмой у Юнги действительно не очень. Во всяком случае, хуже, чем с музыкой. Намджун смотрит на текст, слушает написанный Юнги бит, долго-долго думает и подытоживает: — Это никуда не годится. Так Намджун узнает, что Юнги не очень хорошо переносит критику. А Юнги узнает, что Намджун, удивительно, но очень хорош в том, что касается стихов. — Я думал, ты только про ваниль какую-нибудь можешь написать, — удивляется он. Они сидят уже несколько часов плечом к плечу, вырывают друг у друга листы из рук, спорят почти на смерть, но сейчас, вроде, приходят к соглашению. — Предрассудки, — зевает Намджун и вдруг очень хочет на диван. Только чтобы так же с Юнги и чтобы плечи близко-близко, как сейчас. Он на секунду даже дышать перестает — этих мыслей у него быть не должно. И это, на самом деле, так странно. Чимин смотрит на него сочувственно, смотрит, что Намджун в последние дни какой-то пришибленный, и предлагает: — Хочешь, я тебя подменю? У меня совесть не настолько стерва, она мне простит. А то он тебя замучил совсем. Намджун отмахивается, и идет писать стихи — прилив вдохновения. Не мучается он с Юнги, вот вообще. Просто мысли в голове всякие разные, и Намджун прислушивается, присматривается — он о таком раньше никогда не думал. Необычно. Юнги, похоже, тоже что-то там для себя решает — посматривает, цепляется взглядом дольше, чем обычно. В один из тех дождливых дней, когда все вокруг кажется блеклым и серым, Юнги встречает его на кухне. Зеленый с волос уже давно смылся, стал совсем бледным, даже немного грязным, а Юнги, сидящий с ногами на стуле, выглядит необычайно хрупким. Уязвимым. Почему-то, хочется коснуться его волос, щеки. Аккуратно и нежно. Видимо, меланхолия. Намджун достает с полки полотенце и, суша им мокрые волосы, привычно произносит приветственное «еще не передумал?». А Юнги удивляет. — Если я передумаю, — он рассеянно скользит взглядом по столу, по чашке и переводит его куда-то на окно, — что будет дальше? — Дальше? — Намджун зависает на мгновение, вытирает полотенцем еще и лицо и, немного подумав, отвечает, — ты влюбишься в кого-нибудь и будешь жить долго. Ну и, наверное, по большей мере счастливо. — А ты? — А я улечу, — непонимающе продолжает Намджун, — буду работать, нести в мир настоящую любовь. Все, как положено. — У купидонов все так просто? — Юнги хмурится, понижает голос и, наверное злится. Намджуну не очень понятны причины, он не любит, когда кто-то злится, поэтому пытается успокоить: — Да не волнуйся, когда влюбишься, обо мне сразу же забудешь. Ну, может, я тебе иногда сниться буду в пьяных кошмарах. — Я тогда вообще пить перестану. Или в запой уйду, — устало выдыхает тот, отворачиваясь. Остаток дня ассоциируется только с одним словом — холодный. За окном совсем пасмурно и уныло, и у Намджуна на душе как-то так же. Книга кажется особенно тяжелой, да и не хочет он уже, на самом деле, достигать никакой цели. Уж точно не той самой, с которой прилетел сюда когда-то в первый раз. Юнги выглядит уставшим, постоянно хмурится и отвечает, в основном, односложно. И вечером, Намджуну сильнее обычного не хочется уходить. Намного сильнее. Он, наконец, впервые задумывается об этом всерьез. Как бы они не шутили, оттягивая момент, Юнги все равно со временем согласится. Может, через полгода. Год. Пять лет. Намджун подождет и будет прилетать каждый день — это его работа, все-таки. Дело всей жизни. И когда все же придется достать из-за спины лук со стрелой и выстрелить — он сделает это, потому что так должно быть, потому что Юнги будет глупо улыбаться в первые секунды после и, если повезет, всю оставшуюся жизнь. А улыбка у него потрясающая. Мысли цепляются друг за друга, образуя хаос, и Намджун мрачнеет с каждой последующей. Пять лет — невыносимо много для того, чтобы в один момент просто взять и улететь. И невыносимо мало для того, чтобы провести их вместе с Юнги. Намджун не хочет так. И, кажется, очень не хочет, чтобы Юнги его забывал. Чтобы был счастлив — да. Но не забывал. А как же его личное, купидонье счастье? Никто и никогда ему об этом не рассказывал, будто все купидоны должны быть счастливы по умолчанию. Намджуну для счастья нужно удачно забраться в одно конкретное окно на тринадцатом этаже и развалиться на мягком диване, наблюдая за одним конкретным Юнги. Но лучше, конечно, если этот конкретный Юнги будет лежать под боком, тихо сопя в его плечо. Намджун не спит всю ночь, напряженно прикидывая — какова вероятность того, что он продолжит работать, когда Юнги влюбится в какую-нибудь хорошенькую девушку из соседнего подъезда? Наверное, придется уйти в длительный отпуск и проводить каждый день, строча те самые ванильные стишки, на которые так плевался ядом Юнги. Юнги. Он теперь в каждой мысли, в каждом предложении, а Намджун до сих пор ходит в его футболке. Так не должно быть, но Намджуну впервые все равно на правила. Потому что так лучше, привычнее и, где-то на другом (высшем) уровне — правильнее. Но нужно скорее со всем этим заканчивать, пока у Намджуна есть силы на то, чтобы улететь и никогда не возвращаться. На следующий день Намджун чуть не засыпает на лету и чуть не врезается в стекло — Юнги удивительным образом вовремя успевает распахнуть окно. — Ты пьяный, что ли? — гогочет Юнги, дебильно улыбаясь и цепляясь за Намджуновы плечи. — Я же не пью, — напоминает Намджун и говорит очевидное, — а вот ты пьяный. — Ага, немного, — тот закидывает руку Намджуну на шею, заставляя чуть пригнуться, и спрашивает, — а знаешь, почему? Намджун честно не знает, поэтому мотает головой. Если хорошо подумать, возможно, найдется тысяча причин, по которым можно напиться, но Юнги прижимается боком все теснее, запутывается в собственных ногах и чуть не падает. В общем, Намджуну не до поисков. Он усаживает Юнги на диван, садится рядом и, наконец, интересуется: — И почему? — Да потому что наша с тобой песня — самое лучшее из всего, что мне удавалось создать! — Юнги довольный, как сто слонов, мотает Намджуна за плечи туда-сюда, — а знаешь, сколько за нее заплатили? Сумма Намджуну ни о чем не говорит, но, судя по тому, как светится Юнги, он делает вывод — жизнь снова прекрасна и удивительна, поэтому радуется тоже. Это совсем не сложно. Юнги еще вертится по комнате какое-то время, предлагает Намджуну выпить — вдруг, все же, решится, кто знает, — а потом опять плюхается на диван и резко становится серьезным. Намджун даже моргает несколько раз, чтобы осознать такую внезапную перемену. — Намджун, — произносит тот похоронным голосом. И становится немного жутко. — Да? — Я никогда не передумаю, — Юнги сидит и почти не шевелится, долго смотрит, а потом ухмыляется, — так что тебе придется прилетать сюда всю оставшуюся жизнь. Или ты сам заколешь меня своими любовными стрелами и будешь вечно мучиться от угрызений совести. У Намджуна внутри все переворачивается в безумном сальто, а потом переворачивается еще раз — когда Юнги, положив ему руку на шею, прижимается к его губам своими. И, черт. Какой Намджун после этого купидон. — Прилетай, — просит Юнги и ведет носом по щеке, — пожалуйста. Намджуну, наверное, вынесут такой нагоняй, что хватит на несколько поколений вперед. Штраф еще, наверное, выпишут. Поставят клеймо «Худший работник во вселенной». И, возможно, на этом вся купидонская линия в их семье прервется. Намджун думает «ну, что поделаешь», когда обнимает Юнги и прижимает ближе к себе. В любом случае, тот свою любовь нашел, а каким способом — это неважно. Сегодня Намджун от Юнги точно не улетит. И в ближайшие пять-десять лет тоже. А еще, тринадцать, кажется, все-таки счастливое число. По крайней мере, в его жизни.