В бледнеющей вечерней мгле

Джек Харпер погиб на Шаньси, много лет назад. Не было времени скорбеть об отдельном человеке, когда предстояло сделать еще столь многое. И кроме того — что такое отдельный человек, как не горстка звездной пыли, раскиданной по космическим облакам вселенной? Джек Харпер стал чем-то неизмеримо большим, чем отдельный человек. Он стал Призраком. Призрак — идея. Идея, которую разделяют многие, способна сделаться гранью между спасением и проклятием. Ведь что такое религия, если не идея? Идея способна обратиться во что-то вроде совместного безумия, то есть, к примеру, — в культ... Культ Шепард. И пускай она идёт долиною умирающих звезд, она не убоится жнеца. Коммандер Шепард была — и остаётся — образцовым воплощением человечества. Пример, достойный плаката — пример всего, чего они могли бы достичь, если бы Альянс, «Цербер» и каждый из людей заняли своё законное место среди звёзд и не позволяли дипломатии себя парализовать. В отличие от мисс Лоусон, которая подобна спокойствию и миру в галактике — прекрасной и искусственной лжи, — Шепард чиста. Шепард родилась в крысином гнезде громоздящихся блестящих небоскребов и пропитанных грязью улочек Земли. Она буквально выгрызала себе место, работая на банду Красных с Десятой улицы, прежде чем отказаться от этой жизни и присоединиться к Альянсу в тщетной попытке стереть своё прошлое. Её биотические способности находили себе лучшее применение — как он считал, — пока она грабила заправочные станции и жертвовала украденные деньги земным благотворительным фондам. Задолго до того, как она одолела Сарена, она стала известна под именем куда более мрачным, чем Совет посмел бы признать: Мясник Торфана. В той единственной праведной битве она стала звездным сиянием. Она воплотила все без исключения идеалы, которых придерживался «Цербер». Она делала своё дело, чего бы это ни стоило. Она восставала из пепла, блестя от крови, с едва держащимися вместе костями. Она была победоносной, разбитой — и оставалась при том человеком, абсолютно и полностью. Он никак не мог перевести дыхание после того, как она умерла. Хотя они никогда не встречались лично, он постепенно привык предаваться технологическому вуайеризму, созерцая её божественность через камеры. Каждый рубец, оставленный битвами на её темной, как сама земля, коже, становился его собственным шрамом. Каждый проблеск отчаяния в космической черноте ее зрачков становился и его собственным. Он жил ради мерцания её острой, точно армейский нож, улыбки на фоне почти-совершенной, точеной линии её челюсти. Теперь она лежит на металлической плите в центре просторной, стерильной лаборатории. Она облачена в очень короткую, девственной белизны футболку, не до конца скрывающую бельё. (Сегодня — с Винни-Пухом; стоило бы поговорить с Уилсоном о его чувстве стиля). Свежая простынь сдвинута до щиколоток, беззастенчиво выставляя её тело под жесткий белый свет. Её кожа покрыта пупырышками от холода. Кончики пальцев ног (накрашенные ярко-алым; кое-что, о чем стоило бы переговорить с мисс Лоусон. Ему казалось, что эта женщина обладает совершенным самоконтролем, но, по всей видимости, это не так) попросту высовываются из-под простыни. Он задумывается, не подтянуть ли край выше, к узким бедрам, дабы соблюсти её стыдливость. И не делает этого. Ему необходимо видеть, как продвигается проект «Лазарь». Она — больше не несколько фунтов мяса, держащихся вместе благодаря молитвам и скорлупе брони. Она — спящая красавица. Она — нетленная мученица. Под светом белых лабораторных ламп она — свежая, сверкающая и новая. Её тело не помнит глубоких, достающих до кости ран и осколков. Они исцелились, словно она никогда не выходила из челнока и не сходила во ад. Этих хроник боли, выгравированных на ее коже — свидетельств о крови, пролитой ею ради галактики, — больше нет. Она обезображена своим совершенством. Он удерживает её в сумеречном царстве чистилища. Он — её спасательный круг, не дающий ей просто так уплыть в холодную пустоту забвения. Он заперт там вместе с ней. Если он позволит вихрю поглотить себя, протащить сквозь оглушительную тишину космоса и выплюнуть в пределах её орбиты — то, возможно, обнаружит её, ожидающую его на другой стороне. У него нет права на ошибку. Проекту «Лазарь» уже исполнился год и шесть месяцев. Его лучшие ученые считают его сумасшедшим из-за вливания бесконечных денежных средств в попытку воскресить женщину, которую он никогда не встречал, но верил, что она — олицетворение спасения. Они не задают вопросов, пока им платят. Они не понимают, что вселенная висит на волоске. Они не знают, что вздыхает и шевелится в темном пространстве. Иногда он видит её. В предрассветные часы между временем волков и временем птиц. В бесконечной ночи космоса. Истрепанные обрывки памяти, ярко горящие механической, небесной четкостью, разворачиваются за занавесом его век. Шепард стирает из своих космически-черных глаз следы-уколы неоновых вспышек камер. Нимб сияет вокруг её значка новоиспеченного СПЕКТРа. Память о яркой помаде размазана по её губам. Её глаза окружены накладными ресницами, которыми можно угрожать кораблям на орбите. Она объявлена первым СПЕКТРом-человеком. Под его веками она более жива, чем когда-либо была для него при жизни. — Сколько ты намерен здесь меня продержать? — спрашивает она голосом, глубоким, как бездна, и тяжелым, как сама гравитация. Голос эхом разносится между булавочных головок звёзд, разбросанных по бесконечной черноте, и отдается в его позвоночнике. Она стоит у колыбели умирающих звёзд. Броня на ней измята, словно стиснутая чьей-то гигантской железной хваткой. Кожа на шее оплавлена кислотными ожогами. Её пальцы, все до одного, — изломаны, точно ветви мертвого дерева. Её лицо и губы измазаны ржаво-красным и багровеют от синяков. Она улыбается вывихнутой челюстью. — Столько, сколько потребуется. Её смех заставляет небесные тела вздрагивать и раскачиваться вокруг неё. Переплетения сухожилий на её челюсти напрягаются и расслабляются. — Просто позволь мне уйти. У него в груди проворачивается нож. — Никогда. Ты нужна человечеству. Ты нужна мне. Она идёт по кромке выцветшего белого песка, и черное море звёзд накатывает на берег, усеивая поцелуями её ноги. Земля пылает над её головой. Мертвые планеты восходят, точно огненные цветы, с каждым её шагом, пока она не добирается до его края вселенной. Ствол пистолета сминает ткань его безупречно отглаженного пиджака, упираясь в живот. Он не вздрагивает и не отшатывается. Никогда. Обгоревшие, спутанные волосы выбиваются из-под её смятого шлема, широко распахнутые пустые глаза встречают его взгляд. — Ты хочешь меня, чтобы присвоить галактику, а не спасти её. — Она улыбается достаточно искренне, чтобы обнажить разбитые, искрошенные зубы. — И если я это сделаю... — Шепард, — произносит он слишком тихо для её слуха. Её дыхание пахнет распадом и металлом. Её незащищенные, обожженные ладони обхватывают изгиб его челюсти, и её хватка холодна, точно космический вакуум. Руки сжимаются сильнее, подушечки её мертвенно-ледяных пальцев впиваются в его скулу. Она смотрит на него сквозь звездную пыль, которой пропитаны её ресницы. Она говорит с ним, не разжимая губ. — Почему я должна буду отдавать её тебе? Её касание становится мягким, как цветочный лепесток. Он наклоняется к ней, и она прижимается разбитыми губами к его уху. — Свет режет мне глаза, Джек. Он стоит над сломанным игрушечным солдатиком, лежащим на медицинском столе, раздумывая, не коснуться ли губами её губ, холодных и неподвижных. Вместо этого он заправляет ей за ухо несколько выбившихся прядей. Ты бы склонилась надо мной, Позволив взять тебя в объятья; Шептала б нежные слова, Простив меня: ведь ты мертва. Не прянешь, не рванешься прочь, Пусть своевольнее, чем птица: Ведь в твои косы вплетены Луна, и звезды, и зарницы. — Мисс Лоусон? — Да? — Миранда поворачивает голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Волевой жест. Прочие оперативники постоянно избегали прямого зрительного контакта. — Предоставьте мне коммандера одетой в броню и готовой к психологическому тестированию не позже, чем через шесть месяцев. Миранда смотрит на него, не меняя выражения лица. Если она и испытала какие-нибудь чувства при виде его ладони, лежащей на внутренней стороне бедра Шепард, то никак это не обозначила. — Так точно. — И уменьшите освещение до пятидесяти процентов. У неё болят глаза. — ...Так точно. О, если б ты, любовь моя, Погребена была в земле, В бледнеющей вечерней мгле.