Ночь темна и полна ужасов

Красные пряди скользят по белым, вырисовывая узоры, ложась кровавыми линиями по снежным сугробам. Текут, текут, тянутся вниз, путаясь между собой, едва видимые в полумраке комнаты. На стенах — блики от огня свечей, безмолвно наблюдающих из углов, на губах — тихие стоны. Черт бы побрал Ким Тэхена. Черт бы побрал его затуманенный взгляд из-под длинных ресниц, тягучий, горячий, словно растопленный шоколад. Черт бы побрал его пальцы, нежно скользящие по светлой коже на шее, вычерчивающие ему одному ведомые символы. Черт бы побрал его язык, торжествующе властвующий, покоряющий, вытягивающий последние капли сопротивления. Шелест сминаемой дорогой ткани оглушает в тишине темной комнаты, судорожные вдохи и чужое неровное дыхание — выбивают пол из-под ног. Не опрокинуть бы горящие свечи, не спалить все дотла, не справившись с дрожью в коленях, отключившись на миг от близости чужого тела. Или, наоборот, гори синим пламенем — Юнги так и не определился. Мягкие губы кружат голову, воруя последние крохи сознания, завлекая в бешеный танец, после которого — не отдышишься, даже если найдешь хоть каплю кислорода. Запахи смешиваются, густеют, не давая спокойно вздохнуть. Легкий аромат полевых цветов тонет в терпких духах Тэхена, намекая Юнги, что все, когда-то принадлежавшее, теперь отдано, раздарено, продано без цены этим жадным, властным рукам. На каждом клочке холодной, бледной кожи — будут ожоги от этих жарких касаний, не важно — ладонями, губами или одним лишь дыханием, алые пятна, а может и шрамы. Красные пряди щекочут запястья, красные губы изводят ключицы, красное платье шелестит, струится, задевая голени и лодыжки. — Владыка света, согрей нас и защити, ибо ночь темна и полна ужасов. Низкий голос разрушает иллюзию тишины, разливается по комнате, топит Юнги, он бы и спасся, но спасательного круга никто не кинул. А если и кинул — Юнги отбросил его, или проткнул острой иглой, желая быть утопающим. Черти в чужих глазах с наслаждением наблюдают, как жертва огненного бога сама лезет в языки пламени, без оглядки, отбросив все протесты и доводы инстинкта самосохранения. Не надо сохранять, бессмысленно и бесполезно, лучше распылить, размазать по стене, вдавить в холодный бетон, покрытый тонкой цветастой бумагой обоев, оставив на нем след от происходящего. А после — соскрести, собрать по кускам, слепить целого, трехмерного Юнги, чтобы повторить на мягкой поверхности до пошлости бордовой простыни. На красной ткани — снежно-белые локоны, выложившие собой оккультное перегретое солнце, вьются на пышной подушке, будто змеи Медузы горгоны. Тэхен нависает над лежащим Юнги, внимательно смотрит на длинные волосы, синее платье, влажные губы и румянец на щеках, изучает, пронзает взглядом, и Юнги смущается еще сильнее, хотя, казалось бы, — куда уж дальше. Затаив дыхание, он видит, как тяжело вздымается чужая грудь под плотной тканью, как трепещут ресницы, как прозрачная капля пота стекает в ложбинку между ключиц, и знает — в этом жертвенном пламени он не один. Юнги точно не Медуза, Тэхен не каменеет от его глаз, наоборот — вновь прижимается к бледному телу, легко пробегая пальцами по тонкой шее, зарывается в белые волосы аккуратно, стараясь не снять парик, и стонет так тихо и чувственно, что пусть его огненный бог забирает все, только б услышать эти звуки громче, протяжнее, надрывнее. Бормочет что-то на своем языке, и не поймешь — то ли родной, то ли валирийский, и где только успел нахвататься, и дышит так горячо, что крышу срывает за мгновения. Один рывок, и пусть простыни опаляют красную жрицу Тэхена, пусть его красные локоны мечутся по подушкам. У Юнги сил больше нет терпеть его сладкие, медленные пытки, хочется больше и ближе, не водить пальцами над пламенем — сгореть всему без остатка, до грязного запаха, до черных костей. Он стаскивает алую ткань с чужих широких плеч, обнажая загорелую песочную кожу, прикусывает торчащие ключицы, вслушивается в сбивчивые вдохи-выдохи, пронизывающие плотный воздух комнаты и Юнги — заодно. Пышным многослойным юбкам не скрыть возбуждения Тэхена, когда худые бедра беззастенчиво трутся о его пах, и он басит в ухо Юнги что-то среднее между «Господибоже» и «Помоги мне, владыка света», и с губ его срывается стон, короткий, громкий, отключающий последние тормоза. Дрожащие руки сдергивают платье вместе с бельем, слышится громкий треск — кажется, стоило бы быть аккуратнее, но Юнги плевать, плевать на все, что за золотистой кожей, и уж точно не жалко то, что ее укрывает от нетерпеливого взгляда. Белые пряди легко скользят по голому телу, заставляя вздрагивать, выгибаться, тянуться ближе. Юнги мстит за мягкие пытки, проводит губами по груди, прикусывая клыками мышцы и тут же зализывая следы, не извиняясь, но издеваясь, выдирая шумные вдохи, жаркие стоны. Рука опускается на напряженный обнаженный член, двигается грубо и рвано, и теперь — очередь Тэхена сгорать изнутри, нетерпеливо подаваясь бедрами навстречу, толкаясь в ладонь, моля о пощаде. От Юнги — пощады не жди, но и Тэхен не готов сидеть в этом костре в одиночку, изнывая от наслаждения и желания, и он хитро щурится, облизывает и без того влажные губы, задирает небесные юбки Юнги, и прижимает его член к своему, трется, гладит, сжимает. И сам же чуть ли не хнычет от возбуждения. Юнги мутным взглядом смотрит на него сверху, как он вздыхает тяжело, скалится, гнется, желая вжаться в худое бледное тело, и кажется, что Тэхену место в порнофильмах, и тут же - нет, мое, не отдам. Терпение заканчивается, уходит, вытекает сквозь пальцы, которые Тэхен самозабвенно посасывает у себя во рту. Сквозь влажные от слюны пальцы, слишком неспешно проникающие внутрь Юнги. Сквозь длинные, тонкие пальцы, двигающиеся, расходящиеся и сходящиеся вновь, растягивающие возмутительно медленно и неторопливо. Юнги ломается первым. Проклинает себя, матерится под нос и посылает все в пекло. Убирает тэхеновы руки под пристальным взглядом и резко насаживается, не оставив ни одному из них ни секунды размышлений, раздумий, сомнений. Юнги рычит от боли, закусывает губу до крови, удивляется, почувствовав чужой сухой язык, слизывающий красные капли. — Кровь древней Валирии вкусна, кхалиси. — Заткнись. Тэхен говорит своим глубоким басом, обычно успокаивающим и умиротворяющим, но таким лишним и ненужным сейчас. Юнги не хочет слышать его слов, он хочет чувствовать его обжигающее дыхание на своей шее, плавиться от поцелуев влажных губ, вскрикивать от оставленных темных следов засосов. Он начинает медленно двигаться, и пальцы Тэхена, спокойно лежавшие на бледных бедрах, больно впиваются в светлую кожу, оставляя пока что незаметные синяки. Голубое платье, так и не снятое с Юнги, тихо шуршит, поднимаясь и опускаясь вместе с ним, вверх-вниз, вверх-вниз. Юнги, тонкий, как спичка, сжимает коленями бедра Тэхена, впивается ногтями в его плечи и с трудом сдерживает слезы, сосредотачиваясь на тихом басе, шепчущем что-то неразборчивое. Юнги, как спичка, загорается, распахивает глаза, откидывает голову, когда Тэхен задевает нужную точку, когда боль сменяется наслаждением, когда уже — только вперед, в личную могилу под тонкими пальцами Ким Тэхена. Томный взгляд пьянит круче крепкого алкоголя, губы разжигают на коже пожар, и кислород окончательно пропадает, стоит лишь чужой руке оказаться на члене Юнги, пройтись по длине, огладить мягкими подушечками головку, размазывая смазку. Юнги двигается все быстрее, резче, глубже, и Тэхен уже не может сдерживать утробный, животный рык, не может совладать с пальцами, оставляющими царапины на тонких плечах, даже со своим покрытым потом, липким телом, прижимающимся к влажному небесному платью. Это, должно быть, подарок Юнги от огненного бога — вид такого горячего, жаркого Тэхена, с разметавшимися по загорелой коже спутанными красными и белыми прядями, с припухшими, закусанными губами, с темными следами от зубов Юнги по телу, — и за такой подарок он готов продавать свою душу, отдавать ее в жертву, дарить Владыке Света — или любому другому богу — раз за разом. Напряжение растет, крепнет, Юнги уже не в силах сдерживаться, и под очередной, особо томный стон Тэхена, изливается тому на живот, вскрикнув и закусив тонкую ключицу. Тэхена долго ждать не приходится: несколько секунд, пропитанных возбуждением, и семя заполняет Юнги изнутри, объявляя конец этому жертвоприношению.

***

Легкий ветерок из приоткрытого окна приятно щекочет остывающую кожу, трепещет огоньки свечей, немного волнует темные, плотные шторы. Красные пряди — на снежно-белых, грозят запутаться окончательно, и два парика летят наконец в угол, даже не провожаются взглядом. Два еще тяжелых дыхания смешиваются в одно, два носа — касаются друг друга, и только слегка тянется цветочный запах от голубой воздушной ткани смятого платья. — Хреновая из тебя Дейенерис, — скаля зубы в улыбке, произносит Тэхен, обводя губами исцарапанное плечо Юнги. — Да и из меня Мелисандра — так себе. В следующий раз косплеим «Горбатую гору». Черт бы побрал Ким Тэхена.