Тахикардия

Он тонул. Незаметно для себя, каждый день, каждую секунду наедине и просто с ней - он тонул. Буднично, словно так и должно быть, совершенно не обращая внимание на скребущее тупыми когтями о ребра чувство. Как выразились бы учёные и просто умники-интеллегенты - среднестатистически. Банально. Просто - как случаются все великие вещи на свете - и абсолютно без наслаждения. Тонул, шел ко дну, умирал - он растворялся в её небесно-серых глазах цвета туч, отблеска безразличного моря в пасмурные дни, какие она любит искренне и вполне себе нежно. Радостных по обыкновению, с маленькими морщинками ближе к переносице от вечных улыбок, но давящих, изнутри расковыривающих по органам, по волокнам, по кусочкам, от которых вокруг головы будто обруч сжимался, и давил, давил, давил на виски. Канда ненавидел смотреть в эти счастливо-беспристрастные глаза Эллен. Сердце начинало биться быстрее, появлялась одышка и жуткое волнение, а руки потряхивало слегка, чего не случалось никогда ранее. Если бы не эти симптомы, Юу никогда не обратил внимания на тихую девушку-мышку с первого курса Геологического института. Просто кто-то как-то сказал ему: вообще-то это любовь, потому что так во всех романах написано. А он подумал. И согласился. Эллен, на самом деле, славная. И выглядела бы слишком идеальной, не живи с ней Канда в одной квартире уже как шесть лет. Не знай он всех её нелепых привычек, о нереальном аппетите и количестве тонального крема, рыже-коричневой краске для волос, закупаемых чуть ли не каждую неделю, чтобы скрыть уродливый шрам на половину лица и седые волосы. Если бы не было в ней этих мелких особенностей, да надоевшей рыжей обожравшейся канарейки по кличке Тимкампи, да любви к разнообразным больным животным, да мелких обидок ни за что, просто так, не будь она настолько серо-обычной, этакой задолбанной шестеренкой социума, частью всеобщей системы, как и он сам - тогда бы, может, отчаянная душа Канды, желающая действий, поступков, свободы, и совершила бы какую-нибудь вселенскую глупость. Тогда бы Юу, возможно, плюнул бы на всех, расстался с Эллен и кучей её дальних и не совсем родственников, периодически наведывающихся на чай, уволился бы нахрен с гребаной работы, свалил из осточертевшей Англии хоть куда. Пускай даже в Японию - родственников искать. Вымышленных, потому как сам Канда детдомовский, но, тем не менее, за предлог сошла бы и эта глупая отговорка. Но он не мог. Не было того малого, с чего все началось, не было импульса к действию, и молодой программист продолжал своё тщетное существование на полунищенскую зарплату, перебивался нелегальными заработками, что вечно подсовывал рыжий друг-идиот-кролик, терпел общество троюродно-пятиюродных племянников почти жены вместе со всеми её дядюшками-тетями-братьями. И не решался сделать того единственного, с чего бы крутанулось колесо его маленького мирка. Не решался сказать: хэй, смотри, я в тебе совершенно не нуждаюсь, пойми, я тебя (почти) ненавижу, осознай: десять лет нашего знакомства были ошибкой, так не лучше ли разойтись и начать все по-иному, забив на старое, переставая оглядываться на привычное? Ведь это так, в сущности, просто. А все оттого, что он ненавидел её пасмурные лучистые глаза, так напоминающие о другой - не то любви, не то женщине, не то глупости - без которых жизнь обрывалась, и сердце, бьющееся часто-часто, почти останавливалось. Может быть, Юу просто боялся, что через какое-то время без понимающей вездесущей Уолкер самая главная человеческая мышца просто перестанет работать в один из её любимых серых будней. Уже тогда, подсознательно поняв всю эту словесную чепуху, Канда подумал: когда - обязательно «когда», а не «когда-нибудь» - милейшая (почти) женушка подаст повод для сомнений в своей честности, чести и себе в частности, то нужно будет его неприменно использовать. Плевать, каким образом, почему - из-за чего - именно, да хоть скандал на почве ревности закатить - с него станется пошипеть, сказать пару матерных на глазах её «почтенной» семьи, что, трудно, что ли? Это, увы, самая простая часть в заурядном плане. Главной проблемой и - одновременно - спасением Юу было полное отсутствие таких поводов. Да, множество друзей, приятелей, знакомых Уолкер давало прекрасное пространство для фантазии, домыслов, её работа в банке - так и не закончила Геологический - предпосылки для обвинений покрупнее, а уж из контингента, что обращался к ней для оценки всяких вещиц - спасибо дядюшке Адаму Греймену за такой разносортный круг общения - предъявление можно было выставлять каждому второму. Только вот Канда - да и все остальные, похоже - прекрасно осознавал: Эллен никто, кроме (почти) мужа задаром не интересовал. А он растворялся в её нежных прикосновениях, целуя покусанные шершавые губы, сгорал от солнечных радостных улыбок, и тонул, тонул, забывая себя, видя только хмурое с редкими просветами небо, нависшее над его многострадальной головой, так и жаждущее подавить, смять, уничтожить его незначительную тушку. И сердце стучало с каждым разом все быстрее о грудную клетку, а дыхание сводило напрочь, стоило маленькой хрупкой фигурке Эллен появиться в поле зрения. Впервые он узнал, что подобное является аномалией, лет в тридцать, после одного из плановых медосмотров. Докторша - смешная женщина, больше на девушку смахивающая, с черно-зеленоватой стрижкой до плеч - долго высказывала ему, мол «Тахикардия... не хорошо... на тщательный осмотр в клинику ложиться нужно... До выяснения обстоятельств не рекомендуется... За собой тщательнее... Анализы сдать... Сердечный пульс выше нормального в полтора раза... Синусовый узел... Сердце не справляется... Если инсульт?...» Он промолчал с умным видом, забрал направление с медицинской картой, полисом, добрался до дома. Не пошёл никуда. Сначала новый проект, завал сроков сдачи отвлекли, потом спланнированая - опять - Семьёй поездка во Францию, потом, по возвращению из отпуска, отчётность, текучка, командировка, из-за которой он пропустил следующий медосмотр, и ещё нужно было посидеть с Роад - ну да, зачем няню нанимать, если есть родственники - и Вайзли - этого неформала просто никто другой не выдерживал - сгонять в магазин по мелочам, купить что-то к предполагаемому ремонту. Не то чтобы ему правда было плевать на свое здоровье - хотя этого отрицать также нельзя - однако что-то внутри противилось, восклицало занудно «Да какая разница, все одно сдохнешь. Сейчас, через пару лет - тебя серьезно это волнует? Было бы ради чего жить, а так-то зачем?» В больницу Канда попал спустя два с половиной года после памятного разговора. После рабочего дня у выхода на пол осел, в обморок грохнулся, охранник и вызвал скорую. Попал к знакомой докторше с фамилией «Ли» и вечными поисками мужа, из-за чего та успела поцапаться с Эллен на первых порах. Канда понятия не имеет, что с ним, сколько ни бились в рассказах медсестры и доктора. Что-то с сердцем. То ли порок, то ли инфаркт, то ли инсульт... На самом деле, Юу не понимает и половины названных терминов. Зато тихие фразы (уже никогда не) жене «смертельно болен» и «осталось не больше полугода» от докторов он слышит отлично. А эта дура каждый день продолжает ходить к нему. Нет бы, как все нормальные истеричные бабы в наше время, сбежать, забыть обо всем, отвернуться от калеки, инвалида никчемного, смертника с шансом выжить в три процента (учитывая дорогостоящие лекарства, операцию, лучших докторов, на которых денег даже с учётом вездесущей Семьи не наскрести). Улыбается так погано, радостно, мерзко, счастливо, отвратительно - как обычно, и морщинки около глаз будто вьедаются в кожу, становятся отчетливее с каждым днем. А в пасмурно-серых глазах, в которых - шторм, в которых - боль, проглядывает тёмная синева. Канда честно надеется, что из больницы выйдет только вперёд ногами. Канда (почти) ненавидит этот трогательный взгляд лани у (уже никогда и к счастью не) жены. Её (лживую, вылепленную из детского пластелина, который она пачками покупала для Роад лет семь назад) оптимистичную улыбку и (дурную, нелепую, мерзкую) её любимую присказку, повторяемую все чаще и чаще: - Все будет хорошо, вот увидишь. Канда смеётся хрипло в ответ на это изо дня в день, рычит устало: - Дура тупая, ничего уже не будет, - и надеется, что она наконец-то сломается, разочаруется окончательно, свалит к своей гребаной семейке и больше никогда не появится в его поле зрения. И в ответ получает только эту (почти) ненавистную улыбочку из разряда «я все понимаю и только поэтому терплю», а на следующий день - любимую собу, единственное, что когда-либо связывало с де-факто родной Японией. Когда через три месяца его выписывают с хорошими показателями по всем проверкам и анализам, Канде хочется проклясть Эллен если не навеки, то на пару лет точно.

***

Выпрыгнуть с семнадцатого этажа, на самом деле, крайне легко. Стоит только сделать пару шагов к открытому - разбитому, вернее - окну, встать на хрустящие осколки стекла, оттолкнуться. Так просто. И не будет больше лживых улыбок, беглых родственников, радостно-желтых канареек и сводящих с ума прикосновений. Не будет больше пасмурно-серого неба с нависшими тучами и ощущения неизбежности из-за глаз цвета стали и переливами шторма, что разъедают душу похлеще кислоты, что давят, давят на него дико, до боли в висках, до рези в глазах, до нескончаемого отвращения, до застарелой, но никуда не девшейся (почти) ненависти. Не будет больше ничего. А сердце стучит в предвкушении вновь, бьётся о грудную клетку сильнее обычного, и душа кричит из последних сил: «Давай, пара секунд, и свобода, только свобода ждет тебя там, за пределами мира и тела, не медли, не стой!» Но - - Хэй, Юу, я тут... - Сколько раз я просил не называть меня так, тупой кроль?! - и ожидать пощады от мира невозможно. Работа не ждёт, вездесущие родственники тоже. Только (не) любимая (уже) жена обладает таким нужным качеством, как терпение, что радовать не может чисто технически. И умирать, идти ко дну, тонуть ему, похоже, еще целую бессердечную вечность. Ведь он сам клялся перед Богом: пока смерть не разлучит нас. И снисхождения от него искать теперь бессмысленно.