Ледяные уколы судьбы

Иглы морозного воздуха прокалывают кожу, одежда, жалкие лохмотья не спасают от него. Тело болит и ноет. Возможно, она все же что-то сломала при падении. Возможно даже, что у нее течет кровь. Ошметки ткани грязные и замерзшие, понять по пятнам что-то просто невозможно. И без того светлая кожа кажется белой, по-настоящему белой. Мало чем отличающейся от снега под ногами. Побледневшие губы трясутся, льдисто-голубые глаза смотрят в пустоту — видят и не видят одновременно. Не плачет, не издает почти никаких звуков. Только крепко держится за его руку, как будто сама идти не может. Возможно, и правда не может. Теон не знает, откуда вдруг у него такие силы. Ему некогда и задумываться, что происходит. Перед глазами картины из прошлого сменяют друг друга. Перед глазами живо стоит все то, что благодаря Рамси Болтону прочно запечатлено в его сознании. Рваные куски мяса, кровавые оторванные куски мяса. Разорванные на части конечности, тела, лишенные кожи. Мясо. И кровь. И вспышки боли. Не призрачной — той, что все еще преследует его временами, — а самой настоящей. Адской боли. Когда тонкое лезвие проходило кожу, протыкало мякоть плоти и врезалось в самую кость, принося с собой желание скорее подохнуть. Подохнуть, лишь бы не чувствовать больше этой боли. Кровавые пятна перед глазами и непереносимая боль в паху. И острый, грубый смех Рамси. Запах собственной плоти, собственной крови. Чувство смерти , которая все никак не придет. И собственный член — оторванный, растерзанный, кровавый — в изукрашенных карминовой кровью руках бастарда. От воспоминаний, от тех фрагментов, от которых он никогда не избавится, начинает трясти. И фантомные боли возвращаются. Он знает, что с ними сделают, если поймают. Он слишком хорошо узнал натуру Рамси, чтобы надеяться, что все закончится хорошо, если они остановятся. Придется умолять о смерти. Но для него — для него все это не страшно. Неизвестно с каких вдруг пор. Просто не страшно за собственную шкуру. За собственную шкуру, не более. Он ведь больше даже не человек. Страшно за нее. За ту, что он знал еще девочкой. За рыжеволосую девочку с ледяными голубыми глазами, стекленеющими от боли и страданий. Девочку, которая слишком рано стала женщиной. Она делает его намного лучше. Она делает его таким, каким ему никогда не было суждено стать. Чем-то лучшим, чем-то значимым. Он помнит того — совершенно чужого человека, которым он когда-то был. Он помнит, как один раз сказал в присутствии ее брата, что однажды трахнет ее, когда придет время. Сделает ее женщиной. Робб тогда чуть не убил его. Его едва оттащили. Кажется, тот помнил его слова вплоть до собственной смерти. Доверял как брату, но никогда не доверил бы родную сестру. Сейчас все это кажется смешным. Сейчас он знает наверняка, что он умрет за нее. Сейчас ему нет никакого дела до дырки между ее ног. Думать о ней в таком ключе не приходится не только потому, что его член давно уже был съеден собаками. Потому что все слишком сильно перевернулось. Потому что видел, как Рамси изнасиловал ее. Просто стоял и смотрел! Не мог ничего сделать. Тогда это тоже был не он. Теон больше не знает, кто он такой. Он не Вонючка, в нем откуда-то появился стержень и характер. Смелость убить Миранду, собиравшуюся пристрелить Сансу. Смелость не просто бежать от хозяина, а бежать с его женой. С едва живой от собственной боли, но все еще борющейся за жизнь. Она ведь тоже совсем не та, какой когда-то была. И все же он убил бы самого Неведомого, если бы тот пришел за ее жизнью. Санса падает на колени и смотрит на него глазами, в которых можно увидеть каждое из ее мучений, если долго смотреть. У другой на ее месте они были бы полны слез. У любой, но не у Сансы. Она — Старк, она — волчица. Только эти слова и помогают держаться. Слова и неожиданная помощь того, от кого она совершенно ничего не ждала. Того, кого она еще несколько дней назад проклинала ежечасно как убийцу своих братьев, предателя. — Я не могу… — губы едва шевелятся. — Давай остановимся. Пожалуйста, давай остановимся. — Мы не можем, — настаивает он. И ее ледяные пальцы иголками впиваются в его руку сильнее. — Поднимайся, Санса. Она сглатывает. Голос дрожит, язык во рту совершенно не слушается. — С нами все уже кончено, я не могу больше. За ними пошлют людей. Хуже — гончих. И если до сих пор они не слышат собачьего воя и человеческих криков, то это лишь потому, что битва под Винтерфеллом продолжается. Она не продлится вечно. А собаки намного быстрее них. Чем дальше они уйдут, тем больше у них шансов. Тем больше у него шансов. Спасти ее. Ему не нужно очистить свое имя перед ее домом. Ему не нужно признание. Ему нужно спасти ее, позволить жить подальше от ублюдка по имени Рамси. Нужно так же сильно, как дышать. А для этого необходимо поднять ее на ноги. Нужно заставить ее идти. Иначе все пропало. Иначе она действительно погибла. Теон опускается на колени рядом с Сансой. Он бы дал ей еще что-то из одежды, если бы мог. Он бы сделал для нее все. Но вместо этого просто смотрит ей в глаза, кладет руки на плечи, несмотря на то, что ее пальцы неизменно сжимают его запястье до белеющих костяшек. Правда, белеют они не только от этого. — Все еще не кончено, — говорит он с такой верой в собственные слова, что сам бы себе не поверил. Он никогда таким не был. — Мы укроемся за Стеной. Джон не даст Рамси до тебя добраться. Ты будешь жить. Ее невидящий взгляд смотрит сквозь него. Она готова умереть. Действительно готова, впервые за все эти годы. Она устала бороться и сражаться. Ей не для кого сражаться. — Они мертвы… — почти без звука. — Санса, ты слышишь меня? Ты будешь в безопасности. Джон Сноу — он теперь Лорд Командующий. Он ведь твой брат-бастард. Он защитит тебя, — все продолжает он. — Только поднимайся. Пожалуйста, поднимайся. И мы пойдем к Джону. Его слова для нее не более чем отголоски из прошлого. Она едва помнит, как выглядит Джон. Зато она хорошо помнит, как по ее щекам каждую ночь катились слезы. Не столько даже от боли, сколько от унижения. Хотя Рамси делал ей больно. И очень. Так, что хотелось не просто позволять течь слезам, а взвыть раненой волчицей. Каждую ночь ее муж — они посмели сделать ее женой этого ублюдка, чистокровную леди Старк женой бастарда Русе Болтона — не просто приходил к ней и брал ее. Он трахал ее. Она не боится этого грязного слова, совсем не присущего истинной леди. Он трахал ее, имел до черных пятен перед глазами. Так, что ей казалось, что у него всегда стоит. Что он лишь сильнее возбуждается от ее слез. Никто не делал ей так чертовски больно. Даже Джоффри, который ни разу не тронул ее пальцем самостоятельно. У него для этого были люди. Которые били ее, когда он прикажет. Но все это не имеет ни малейшего значения. Больше нет. — Они мертвы! — выкрикивает Санса неожиданно для самой себя и резко замерзшей ладонью затыкает собственный рот, осознав, что только что наделала. Их найдут. Их непременно найдут, потому что она забылась и повысила голос. Потому что кто-то обязательно ее слышал. Зато теперь, когда ее убьют — хочется надеяться, что Рамси все же убьет ее, а не будет еще больше мучить, — она будет не одна. Она будет со своей семьей. Со всеми, кто уже мертв, кто ждет только одну ее. Все ее родные. Отец, мать. Все братья и единственная сестра. И только теперь Теон вспоминает то, что осталось где-то в прошлой жизни. То, что он должен был сказать ей, едва только встретив. То, в чем признаться не хватило смелости. То, что она имеет полное право знать. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, он прижимает ее к себе в объятиях. Потому что нужно ее согреть. Потому что она так много для него вдруг стала значить. Потому что он не сможет смотреть ей прямо в глаза, признаваясь, что тоже причастен к той боли, которую ей приходится терпеть. Причастен своим враньем. — Я трус, Санса, — произносит он, надеясь, что на этот раз его слова не пройдут мимо для нее. — Я самый большой трус, и тебе бы следовало это знать. Они не мертвы. Бран и Рикон живы. Я не знаю, где они, но они точно живы. Это были трупы крестьянских детей, а не твоих братьев. Я бы никогда… — он сбивается. — Никогда не смог причинить вред кому-то из Старков. Тем более — сейчас. Тем более — тебе. Последние слова значат особенно много, но он уверен, что как раз их она и не услышит. Не поймет. Не заметит. Чего-то другого он от нее требовать не имеет права. А Санса будто резко приходит в себя, она отстраняется и смотрит на него таким живым, удивленным взглядом. Она не верит. Он знает, что она не верит ему. Язык слушает плохо, ей бы попить. Согреться и просто прийти в себя. Когда они дойдут до Стены, все вернется в норму. Не вернется — придет. Она делает усилие над собой, чтобы голос звучал как можно тверже и увереннее. Колотит не только от холода. Колотит от неожиданного осознания. Возможно, всего лишь возможно, что она осталась не одна. Что есть кто-то еще. Только поверить в это кажется не менее болезненным, чем смириться со смертью. — Что ты говоришь, Теон? Слова еле срываются с языка. И говорить трудно. В горле комок. Ее мир не просто рушится. Все встает с ног на голову. Он спасает ее второй раз за день. Он делает для нее что-то невозможное. Он делает то, чего никто просто не может сделать. Как? Даже если она спросит, он не даст ответа на этот вопрос. — Если ты говоришь это только для того, чтобы я пошла за тобой, то не надо таких злых шуток. Я не выдержу их, — произносит Санса. Неужели она не видит, что он не может ей солгать? Ведь она снова сделала его человеком. Не безвольной тенью, не фигурой, следующей безвольно за Рамси. Он не благодарен ей за это, нет. Это нечто совершенно другое. Это желание защитить, спасти, помочь. Желание вытащить ее из всего этого мрака и подарить возможность вернуться к нормальной жизни, насколько это возможно. Чего-то подобного с ним никогда не было. Когда-то он думал, что чего-то подобного просто не существует. Для нее он хочет лучшей участи. И тихое осознание: он не достоин ее. — Я не вру, — отвечает Теон уверенно. По глазам видит, что не врет. Поверить не может, что это тот же человек, что и раньше. Тот же, но совершенно другой. Он спас ее от Рамси. Он возвращает ей ее братьев. Он находит для нее потерянный смысл жизни, дает силы. Силы, которых у самого, кажется, нет. — Поднимайся, пожалуйста. Она кидается к нему на шею, слезы непроизвольно текут по щекам, замерзая на нежной коже. И эти льдинки колют. Она не обращает внимания на них. Судорожно покрывает его лицо поцелуями и поверить в произошедшее не может. Бран и Рикон живы! Они живы, что бы кто ни говорил! Она верит Теону — тому, кому бы пару дней назад и платье чистить не доверила. Она верит ему безоговорочно. — Я люблю тебя, я люблю тебя! — тихо, но с таким жаром, безвольно цепляясь за его шею. Но значат слова совсем не то. Это не любовь. Благодарность. Благодарность за то, что он сделал. Или еще за что-то. Он отчего-то уверен, что все это ничего не значит. Лишь глубоко внутри осознает, что хотел бы услышать нечто подобное. Только искренне, не так. Не поэтому. Пускай это всего лишь неконтролируемые эмоции. Пускай. Но за ними не пусто. За ними есть что-то, не одна лишь благодарность. Она сама этого еще не понимает, но за словами кроется намного больше, чем минутное счастье от вновь обретенных родных, которых она, может, никогда и не увидит. Он сделал для нее намного больше, чем любой из лордов. Чем любой из рыцарей, которые подобны Джейме Ланнистеру — лживые клятвопреступники, для которых нет никаких законов. Все рыцари таковы. Слово «рыцарь» потеряло для нее былое значение. Она повзрослела уже очень давно. И когда он помогает подняться ей на ноги, она совершенно не замечает тот взгляд, который направлен в ее сторону. Тот самый, о котором она читала в книгах, о котором слышала в балладах. Ей так хотелось рыцаря из сказок, что когда жизнь начала бить по щекам руками Мерина Транта, она почти перестала в них верить. Не почти. Перестала. Только когда плакала повторяла себе, что где-то, наверное, есть настоящие рыцари. Где-то. Очень далеко, не рядом. Да и какой из Теона рыцарь?