Две капли секса

Сложно быть вампиром, не так ли? Впрочем, откуда вам знать? Думаете, что это легко? Хм, увы, нет, ибо быть вампиром — это самый тяжкий труд, который когда-либо доводилось видать человечеству. Почему? Все довольно просто. Вечность — это тяжесть. А вечная жизнь — это неисчерпаемая череда сложностей. Но есть выход: пережив одну головокружительную сложность, забить болт на все и просто впасть в спячку. Знаете, такую вампирскую спячку, из которой выходить будешь только ради удовлетворения потребностей, или, если очень припекло, то для ублажения плотских утех. Все мы люди. Ой, поправочка, в его случае — все мы вампиры. Когда-то он был очень недоволен этой девчонкой. Ну нельзя разговаривать с ним, когда наушники заполняют мысли Григом*. Когда в голове витают мыслительные нотки любви, веры и прощения, когда каждая клавиша, каждое касание молоточка стройной струны разлетается и смешивается с мыслями. Когда и без слов ясно, чем трепещет каждый звук, что излучает каждый побочный аккорд, создающий стройный ряд мыслей. Аккорды редки, но, тем не менее, каждый звучит внятно и пронзительно. А высокие нотки тоненькими иголочками пронзают разум. Все вокруг испаряется и ты целиком погружаешься в мелодию юной и верной девы Сольвейг — той, которая, не смотря ни на что, по доброй воле отдалась эгоистичному и подлому, но в душе — чистому философу, мыслителю и алмазу. От таких нот никогда нельзя пытаться отрывать слушателя. Никогда. Но она, эта девчонка из церкви, осмелилась похитить у него тонкую и спокойную мелодию, исполняемую всего лишь одним инструментом — фортепиано. И почему-то тогда ей совсем не думалось, что за похищения предусмотрены наказания. Ее пальчики встрепенулись. Эти пять маленьких ужиков бултыхались в хватке ледяного гиганта. И он действительно был гигантом (с его-то метром восемьдесят), и он действительно был ледяным — потери окинули пыл молодости ледяным покровом. Его губы порядочно и терпимо восторжествовали над ней. Этими губами он ввел ее в заблуждение и страх. — Неужели есть что-то настолько срочное, что ты решилась оторвать меня от музыки 19 века? Одного из самых прекрасных столетий на моем веку, — уходя в воспоминая, он замолкал, а затем, чувствуя дрожь и некие бессмысленные попытки вернуть своих ужиков в монархию, продолжал более грубо: — Ты прервала меня уже дважды. Понимаешь, что для этого нужны очень веские причины? Надеюсь, они у тебя есть, иначе… — он создал головокружительную паузу. И заполнил пробел тяготением трепещущего комочка дрожи на себя. Теперь она смотрела в его глаза. И ему нравилось то, что он в них читал: страх, непонимание, жалость к самой себе. Шу это даже бесило, но в то же время… манило пальчиком. И он шел на зов, в общем-то. Только делал это по-хитрому, будто бы не его манят, а он — лис, который плутовато запутывает других в их же сети; в те сети, которые предназначались ему. Делая вид, что путает в них других, он сам влазит по уши в паутину. Создает иллюзию. И управляет ею, вертит остальными так, как вздумается ему, как захочется. Никто даже не понимает того, как быстро попадает на крючок хитроумного иллюзиониста. И она не знала. И она попалась. — Раздевайся, — совсем невозмутимо, будто говоря обыденные вещи, приказным тоном произносит Шу на ухо девчонке, лежащей на нем. Не сказать, что она была прям так деликатна, но и приличной ее назвать нельзя. Только вот девушка была не из тех, кто нескромный. От всего, что имело хоть какой-то намек на сексуальность, у нее на щеках две алые розы вспыхивали. Сейчас, впрочем, исключения не произошло. — Ч-что? — совсем потерянно, заикаясь, спрашивает девчонка, а тело ее сковывается, сжимается, и смущение это склизко-противное со всех сторон зажимает, даже пошевелится не дает. Но разве когда-нибудь вампиру, привыкшего трахаться тогда, когда ему хочется, может помешать какое-то там никчемное смущение? Конечно, нет. — Туго доходит? — совсем понемногу выдавливая из себя злобные нотки, Шу посильнее руку на бедре девушки зажимает. Так, что та вскрикивает. Больно сжал, сил-то побольше имеет, чем она, простушка маленькая, как комочек очень неуклюжего и неоцененного счастья… Парень, так и не услышав ответа от девушки, просто сжал второе бедро другой рукой. С обеих сторон сдавил бедолагу. И деваться уж совсем теперь некуда. Она заскулила от боли, а вот голос подавать так и не решалась. И двигаться тоже. Почему-то слишком боялась. — Либо ты разденешься сама, либо я сорву с тебя эти тряпки и носить ты их больше не будешь. Все равно проку от них нет, — немного ослабив хватку, он сделал тем самым ей жест помилования. Мол, выбирай, а я пока подожду, так и быть, но выбор сделай такой, чтобы меня не огорчить. Только вот в любом случае его огорчить нельзя будет. Свое-то он получит. В любом случае. Девушка принялась нервно стягивать с себя футболку. Слазить с Шу она не решалась. Она вообще ни на что не решалась. Только руками деревянными еле футболку снимала. Еще и как-то застрять головой в горловине умудрилась. И дрожит вся. Всхлипывает. Плачет. — Что за инвалид-недоросток? — помогая девушке стянуть футболку, Шу смотрит только на ее грудь. Маленькую, совсем маленькую. Как и она сама, ее обладательница. Маленькая и трусливая. Настоящий блондинистый кролик. — Пока ты молодая, это можно хоть как-нибудь исправить. Капусты, например, побольше есть, — сначала девушка не понимала, о чем он говорит, но когда парень заговорил о капусте… обидно стало. Где-то в груди закололо. — Всем вам одно только и нужно, — утирая нос, получивший долю дискомфорта от слишком узкой горловины, из которой девушка, не без помощи вампира, выбралась, бурчит она. Но на Шу не смотрит. Все-таки боится. Сказать такое — это выше ее трусости, а смотреть при этом в глаза — недостижимое богатство. — Значит, язык у тебя все же есть? А то я думал, что ты его проглотила, — не самым лучшим образом подшутил Шу над девушкой. Все-таки чувство юмора улетело от него вместе с человечностью. — Теперь юбка, но с ней расправлюсь я, — понимая, что девушка совсем зажалась и самостоятельно уже ничего не сделает толкового, он сам принялся расстегивать молнию. Та шла спокойно, но в какой-то момент собачка напрочь стала, не желая опускаться ниже. И девушке от этого еще хуже сделалось. Напряглась и сжалась в клубочек, словно статуя какая-то, а не девушка с присущей прекрасному полу гибкостью. — Да расслабься ты уже, — как-то недовольно и на выдохе пробубнел Шу, все-таки расправившись с вредной змейкой. Для этого ему даже привстать пришлось, из-за чего девушка теперь ему в губы дышала, а попа ее съехала назад немного, умостившись на пах парня. Однако девушкины слезы даром пролились, потому как толку от них не было. Да и причин, вроде как, Шу пока не давал. На насилие происходящее не тянет вовсе. — Почему вы так со мной, Шу-сан? — вытирая еле бегущую слезинку одним ужиком, девчушка совсем жалобно глазами пилит парня. И тому даже как-то не по себе стало от этого взгляда. Такого молебного и по-детски наивного. — Я ведь… я же ничего вам плохо не делала, а вы вот так вот со мной расправиться хотите, насильно… неприятно же. За что? — лицо девушки убегало подальше от парня, а глаза и вовсе за семью замками запечатались. Шу даже как-то гаденько стало и внутри екнуло что-то, совсем незаметно и почти неощутимо. Но и этого хватило, чтобы руки свои он от бедер ее убрал, на которых уже только трусики-то и оставались. Почему-то только сейчас ему совестно защемило сердце. Но разве может он такое на людях показывать? — Ты такая лживая. Впрочем, как и все. Врете, что не хотите этого, что вам не нравится, а сами в голове один разврат носите. Все женщины полны греховных слитий. Неужели так сложно принять свою похотливую сущность и не отрицать очевидного желания? — просунув руку в трусы девушки, глаза Шу распахнулись. Он нашел опровержение только что сказанному. И перед самим собой стыдно стало. Но вот девушку он решил не жалеть. — Мы… не все такие. Почему вы меня за таких легкомысленных девушек принимаете? Я же… — почувствовав, как палец проник в лоно, девушка сжалась еще сильнее. Это было очень неожиданно. Она здесь ему душу изливает, доказывает, что совсем не шлюха и течь не собирается от принудиловки, от не пойми чьих ласк. Она же верит в любовь. И секса только с возлюбленным хочет, а не вот так вот девственности лишиться… принудительно и самой того не желая. А он плюет в эту самую душу, пальцы свои холодные и длинные сует, протыкая насквозь открывшееся ему ретивое. Как после такого не плакать? — Шу-сан, перестаньте, пожалуйста. Зачем вы так? — вытирая крокодильи слезы, девушка как-то уйти от пронизывающих пальцев пытается, да вот Шу не из тех, кто уже словив добычу в капкан, внезапно отпускает, как добрый молодец. Движения своих пальцев он ускорил, но вот и дальше дозволенного заходить не хотел. Все-таки такое дело он предпочитал сделать не пальцем, а кое-чем другим, более допустимым для подобного. Да и поза не та. Сделай он это именно сейчас, так кровь вся на него и выльется. Зачем марать штаны? Быстро перевернувшись, Шу прижал девушку к дивану. И усмехнулся так, как будто под ним сейчас не простая девчонка, а он ангела настоящего под себя, вампира, уложил. Хотя она действительно на ангела похожа… И плачет так по-детски, совсем невинно и девственно. — Прекрати реветь немедленно, — и вроде бы его голос совсем простой, но так накрывает холодной водой от приказного тона, что реветь хочется еще сильнее и не хочется вообще ничего одновременно. А одежда уже как-то испаряется, и будто ее никогда не было на девушке и на парне. Только темно-синий свитер до сих пор обороняет грудь вампира от такого драматического взгляда девушки, пробивающего сердце, как шпага, насквозь. А парень на такое отвечает. Собачка плавно и безмолвно скользит по зубчикам ширинки, раскрывая ее. И тогда юношеская шпага проходит в девушку, разрывая тоненькую плеву, носительницу множества сосудиков, которые, впрочем, рвутся одномоментно и из девственного ущелья, совсем узкого, вытекает несколько маленьких струек крови. Прикусив губу, девушка взвыла от боли, а Шу принялся задавать темп дуэтному слитию. Ей было больно, но она терпела. Каждый толчок разливал по телу свинцовую тяжесть и одноразовую боль. Он видел это, но виду не подавал. И вскоре они оба вошли в кураж. Боль отступила; она была прогнана из тела девушки нежностью и обходительностью в допустимой мере, даруемыми парнем. Он двигался не очень быстро, но не со скоростью улитки. Он был ласков и целовал ее прямиком в губы. Он был осторожен и сдержан, не укусив ее ни разу. Он превзошел самого себя и получил какую-никакую награду — поцелуй с ее подачи. Притянув Шу к себе, уложив руки на его плечи, девушка долго смотрела в его глаза, а затем нежно и легко коснулась губ парня, которые тот сразу отворил и пропустил в свой рот трепетный язычок любовницы. Она была слишком стеснительна, боялась сделать что-то не так, — боялась сделать хоть что-то, — но он ее не торопил. И вскоре девушка решилась — откинув иследование рта вампира, она сплелась с его языком, иногда постанывая от того, что движение их тел, не прерываемое ни на миг, усиливалось. А потом, когда эпопей достигнут был, ее глаза в истоме прикрылись, а стон получился особенно протяжный, и орудие парня ее лоно сжало сильнее, плотнее и крепче. Он продолжал толкаться в девушке, пока та отходила от падения с высшей точки эйфории, и вскоре с его движениями в девушке расцвели силы вновь идти вверх, карабкаться до той самой забвенной точки. Только на этот раз они пришли к ней вместе, вдвоем. И оба обмякли, целуя друг друга еще долго. А вскоре их игра продолжилась, и тогда связь между обоими установилась нерушимая, как Китайская стена.