Темница

The only heaven Iʼll be sent to is when Iʼm alone with you.

— Покайся. Да не буду я каяться. Неужели непонятно? Я Королева, а не какая-нибудь там грешная крестьянка, переспавшая с мельником в стоге сена. Мне не в чем каяться, и брат мой невиновен!.. Смешно, я ведь сама прекрасно знаю обратное. Но не признаваться же в этом этим фанатикам, правда? Наверное, я не такая сильная, как Серсея, и не выдержала бы напряжения этого… позора. Жаль, что меня там не было, я бы точно закидала её конским навозом и не побоялась бы даже в руки его взять. Люди думают, что мне ничего не страшно — ни платье запачкать, ни порвать, ни даже наступить в конскую лепёшку, ну или что у них там под ногами в этом Блошином Конце? Я не интересовалась, хотя и часто там бывала, встречалась с простыми людьми. Меня полюбили, а Серсее это не понравилось. Всё понятно. Ну и ладно, её проблемы — бабуля со всем разберётся, в этом можно даже не сомневаться, а уж с Серсеей и подавно. Она еще допрыгается, да так высоко, что голова на пике останется. — Покайся. А кто разберётся с этой женщиной? И ведь даже не скажешь, что она будет гореть во всех семи пеклах. Опять же, насадят голову на пику за клевету. И ведь не выбраться отсюда, под ногами — сено, а на теле эта дурацкая мешковина… А эта женщина в проклятом клобуке еще и руки распускает! Да уж, что бы сказали люди, если бы узнали, что Маргери Тирелл в голову прилетела Семиконечная Звезда, и что она — и только она! — наставила королеву на путь истинный. Что за глупости, неужто так и правда бывает? Его Воробейшество тоже пытается меня утешить и заставляет сознаться. Притворяется добреньким стареньким дедушкой, а на деле — он главный вершитель самосуда со стороны Серсеи. Ну чем мы такое заслужили? А я? Вот же завистливая дрянь. Ну нет, я ей этого не прощу. И сделаю что угодно, чтобы в голову этой женщине тоже прилетело подобие Семиконечной Звезды. А еще лучше топор. Но это всё мечты… А, впрочем, большего и не остается. Делать нечего — только мечтать, да смотреть на лица различных септ. Ну нет, эта септа Унелла, кажется, самая кровожадная. Она злоупотребляет своим служебным положением. Наверное, в детстве была рабыней или маленькой наложницей, и какой-нибудь нехороший лорд насиловал её в тайне от других. А потом Семеро наставили её на путь истинный! Матерь, они так любят это выражение, как будто каждый раз, когда кто-либо его произносит, в пуховой постели, на которой они будут отдыхать на семи небесах, прибавляется перышко. Очень интересно, а что ждет меня после смерти? Уж точно не семь небес. И… Боги, зачем я об этом думаю? Впрочем, о чем еще думать в темнице Красного Замка? Серсея думала, что я с ума сойду — ну так вот шиш ей. Буду наслаждаться тем, что имею — хотя бы своими мозгами. Хотя, чего греха таить, я и правда думаю о легком безумии и, кажется, уже начинаю сходить с ума. Чуть-чуть. Мало того, что хочется встать со своего места и выйти, по дороге убив каждого воробья, с наслаждением слушая их прощальное щебетание. Но… Куда уж мне. Нет, я не такая злая, как Серсея, и найду утешение другим путём. Эх, Серсея… Нет, я никогда не ожидала от него ничего хорошего. Но можно ли быть такой стервой? Она ведь уже давно стала старой, и даже Лорас — мой любвеобильный Лорас! — её не хочет. Даже в жены, я уж не говорю о постели. И ему претят мысли о династическом браке: да в пекле он видел вашу Серсею!.. Наверное, в этом смысле даже хорошо, что Тайвин умер. Даже если Тирион Ланнистер и убил его, как все говорили об этом, его смерть спасла Лораса от неминуемой скуки. Эх, Тирион-Тирион… Ведь его обвиняли и в убийстве Джоффри. Притом первым обвинителем был не кто-нибудь, а его сестра. Может, он и не убивал Тайвина, как и Джоффри? А кто же тогда это был? И снова я думаю о Серсее Ланнистер… Нет, она не могла убить своего отца, даже если он навязывал ей брак с Лорасом, от которого она упорно отказывалась. Но почему это вокруг неё все сплошь виноваты? Наверное, потому что нужно скрыть свои деяния деяниями других. Какая жалость, что я вас раскусила, королева-регентша! Я бы еще и отомстила, будь у меня возможность выбраться из этой дурацкой темницы. Ну ничего, еще выберусь, пусть так и знает. Ну вот. Теперь мои мысли занимает Тирион Ланнистер. И его жена, Санса. Она-то хотела выйти за Лораса замуж, и я была рада заполучить такую сестру. Да и Лорас признавался, что она — не худший вариант из возможных, хотя до Ренли ей далеко. Ну еще бы! Будь она женой Лораса, мы бы совершенно точно подружились с ней поближе. И она бы не расстроилась, узнав, что ему нравятся мужчины, а мне — женщины. Я вполне уверена, что после пары недель в Хайгардене, она бы и сама написала мне письмо. И в нём было бы написано, что она меня любит. Ох, Санса, а я-то тебя как!.. Да… С кем-с кем, а с ней, с этой наивной маленькой девочкой, и правда было весело. У нас не такая большая разница в возрасте, но я чувствую себя умнее — наверное, потому что уже трижды я замужем. Трижды! Трижды Баратеон и дважды вдова. Не ровен час, если Серсея и дальше будет так себя вести с окружающими, то я и в третий раз стану вдовой, а уж потом все решат, что на мне проклятие, и никто не захочет брать меня в жёны. Жизнь — боль. Томмен тоже милый мальчик, но он… он мальчик. А вот Санса была девушкой с такими красивыми волосами, и говорила, что они ей достались от матери. И никакая девушка до неё не вызывала во мне таких чувств. Были какие-то мальчишки еще в детстве, но не она. Улыбка, волосы... Да, её сказочные, шикарные волосы, в которых каждый локон тонок, нежен и прекрасен. Я как-то раз даже, помню, стояла позади Сансы в толпе, когда мы пришли на какое-то выступление Джоффри, вместе. Тогдашний король нас не заметил, ибо был слишком занят надругательством над какими-то преступниками, и мы стояли рядом, иногда перешептывались и даже посмеивались над его тщеславным взглядом. А еще тем, с какой уверенностью он говорит что-то своему дяде, Тириону, хотя тот не спешит под него подстраиваться. Санса боялась Джоффри, но вот Тирион, особенно после их свадьбы, стал ей очень даже мил. А я? А что я? Воспользовалась положением и уткнулась носом в пушистые волосы Сансы. Вот уж точно, ощущение, которое я запомню навсегда. А когда она обернулась и посмеялась, спросила, что я делаю, я ответила глупенькое «Девчачьи штучки». Она опять посмеялась, и я подумала, что здорово видеть её счастливой после того, как умерли все её родственники. А ведь и я, если уж быть совсем честной, тогда была с ней счастлива. Так счастлива, как не была счастлива ни с кем из всех этих Баратеонов. И понимала, что чувствует Лорас, говоря про Ренли. Как же было бы хорошо, если бы Санса вышла за Лораса, а я — за Ренли. Обе пары скрывали бы свои отношения настолько успешно, насколько возможно, ведь это — наш общий альянс. Возможно, Ренли именно поэтому и взял меня в жёны: знал, что я слишком сильно люблю Лораса, чтобы предать их секрет. Ну, и он бы мой тоже не предал, окажись Санса на моей грешной стороне. Тук-тук. В дверь стучат. Наверное, очередная септа пришла почитать мне проповедь. А они ведь даже не спрашивают, хочу я их видеть или нет. Я, конечно же, не хочу, но меня в кои-то веки никто не спрашивает. Да, сейчас в мою темницу снова вольется свет Семиконечной Звезды. О, Боги, услышьте меня!.. А, в пекло это всё, пусть заходят — терять всё равно нечего. Даже смотреть не буду, пока не начнут читать проповедь. А там притворюсь, что слушаю, и с концами. Делов-то. — Маргери? — вот только голос знакомый. Девичий. Санса. Наверное. Стоит обернуться, и… Боже правый, действительно она! В том же платье, в котором она была на нашей свадьбе с Джоффри, только чуть-чуть потёртом, как будто она самостоятельно лазала по деревьям и бегала в грязи, и с той же прической с южной укладкой. Санса. Мой ночной кошмар ангел наяву. Я даже хочу встать, но проклятые цепи меня удерживают, и я, забывшись от радости, плюхаюсь своей чудесной попой обратно на сено. Санса хихикает. — Как ты сюда попала? — только и могу спросить я, на что гостья пожимает плечами. — А разве ты не должна быть где-то, куда тебя повёз лорд Бейлиш? — Откуда ты знаешь про лорда Бейлиша? — теперь был мой черед пожимать плечами. — Спросила первое, что пришло в голову. Вероятно, это он тебя защитил, а не Тирион Ланнистер, как считают многие, даже если он и был твоим мужем. — Да ведь он попросту не успел! — усмехнулась Санса, подходя ближе ко мне и присаживаясь на ступни, кладя руки на колени. — Сама помнишь — он стоит, а Джоффри, кх-кх, задыхается! — она так похоже изобразила кашляющего Джоффри, что я не смогла сдержать смех. Ох, если бы септа Унелла была здесь, она бы мне сказала, что над такими вещами приличные люди, за которыми не водится никаких грехов, не смеются. Хорошо, что её здесь нет, да и я, по её мнению, та еще грешница. — Думаю, если бы меня забрал лорд Бейлиш, я бы не сказала тебе, потому что это секрет лорда Бейлиша. — Ха! — я усмехнулась: настолько смешным мне показалось это предположение. — Хочешь сказать, что мои кандалы и ненависть королевы Серсеи — недостаточные основания для того, чтобы довериться мне? Санса, это даже обидно. Я думала, мы друзья. — Мы друзья, — поспешила заверить меня Санса, и я решила сменить гнев на милость. — Просто я… Я сама не уверена в том, что произошло на самом деле. Ишь ты какая. То ли девочка, а то ли видение. И в интуицию со мной играет. — Хорошо, я поняла, ты просишь меня угадать. Кто из мужчин Королевской Гавани мог тебя спасти? Кому это не безразлично? Кто хочет… — Почему мы говорим сейчас о мужчинах? — Она меня перебивает. Ясно, не хочет говорить об этом: я понимаю. Но о чем же тогда говорить? — Просто мы очень переживали, понимаешь? Я, Лорас… — Я не сомневаюсь, что вы за меня переживали. Вы — единственная семья, которая была добра ко мне со времен моего заточения в Королевской Гавани. — А ты не была у Лораса? — Маргери, к чему мне Лорас? — Её брови взмыли чуть ли не до небес, когда она задала этот вопрос. Мои бы тоже взмыли, но, увы, я не обладаю такой чудесной мимикой. — Говоря о семье, я не имела в виду Лораса. Опа. А вот это действительно странное заявление. — Я всегда думала, что он тебе нравился. — Конечно, не буду же я говорить людям, что хочу замуж за Лораса, не сказать же им, что просто хочу тебя видеть чаще! Наверное, мои брови и правда на этот раз взмыли вверх. На такое заявление у меня просто не нашлось, что ответить. — Я была бы и правда рада проводить с тобой больше времени, — продолжала она как ни в чем ни бывало. — Мою единственную подругу почему-то забрали от меня, еще когда отца посадили под стражу… Должно быть, он, как и ты, сидел в такой камере и не знал, как выбраться. А я даже не посетила его ни разу — меня не пускали. — А как тебя пропустили ко мне? Санса снова пожала плечами. — Говорю же, не знаю. Я вообще не понимаю, что происходит, и как я тут оказалась. Да уж. Либо её вороны принесли, либо она всего лишь моё видение. Значит, я могу представить её делающей что угодно. Она как марионетка в моих руках, и я могу делать с ней всё что угодно. Даже могу снять с неё платье, ничего не делая. Просто подумав. Опа. Получилось. Тяжелая черная ткань просто испарилась в воздухе, стоило мне моргнуть. Взгляду предстало её тело... Худое, но при этом с красивым силуэтом. И бледное. Санса прикрывает себя руками, а я ловлю себя на мысли, что представляю её грудь больше, чем есть на самом деле. Мне как-то даже стыдно перед настоящей Сансой — хорошо, что она никогда этого не узнает. — Ой… Что это… — Здесь просто жарко очень, Санса, — говорю я с широкой улыбкой и отвожу её руки от груди, ненамеренно дотрагиваясь до соска. Чувствую, как Санса вздрагивает, и у самой сердце подскакивает аж до горла. Сосок. Мелочь такая, всего лишь, а приятно. Я развожу её руки, одновременно любуясь и прекрасной гладкой, хотя и бледнее моей, кожей, и грудью. Сансе неловко, но она не произносит ни слова, а когда я поднимаю на неё глаза, на лице выскакивает глупая улыбка. Матушки, да ведь она совсем голая!.. Я отпускаю её руки, придвигаюсь ближе и кладу ладони на её горячие колени. Мне мешает проклятая мешковина, а Санса даже не догадывается положить руки мне на плечи. И снять эту одежду с глаз долой. Ох, как близко её лицо к моему. Я слышу её вздохи, то, как она задыхается. Она не ради этого пришла, да, Санса? — Да, Маргери, — вылетает с её губ прежде, чем она порывается вперед и прикасается к моим губам. Я не отпускаю её ног и начинаю давить от них от крови, хлынувшей к моей голове, словно фонтан, ох, как давно мне не хотелось так согрешить! Я отпускаю левую руку и цепляюсь за её волосы, чувствуя, как пальцы тонут в её роскошном море волос, я отрываюсь от её губ и крепко целую шею, и чувствую, как вся её спина выгибается наверх, к свету, и она задирает голову, широко раскрывая рот и громко дыша. Одна из моих рук оказывается на её щеке, я отрываюсь от шеи и целую губы, и слышу, как она мне что-то шепчет... о любви, кажется, как хорошо! Руки Сансы оказываются на моей спине, на спине, одетой в проклятую мешковину, и она не догадывается, что её можно снять… Впрочем, я могу сказать ей это сделать, и она сделает: неловкими и неуверенными, будто стеснительными прикосновениями пальцев она гладит мои плечи, пытаясь найти лазейку, чтобы вытащить меня из этой дряни, но у неё ничего не получается: да и не мудрено, если учесть, что приходится надевать эту чепуху через ноги. Оторваться от Сансы очень сложно, но выхода нет, и я поднимаюсь, напоследок оставив горячий след на её раскрасневшейся щеке. Приходится встать на ноги, но мешковина сходит с меня так легко, что даже странно, но я вижу, как восторженно смотрит на меня Санса: с настоящим блеском в глазах. — Никогда не знала, что ты такая худая. — Ты никогда не видела меня во всем блеске. Когда я сажусь перед ней, проклятое сено упирается мне в колени. Это так неудобно, и мне хочется, чтобы мы оказались в более уютном месте. Не в темнице Красного Замка, но, кажется, это единственно подходящее место для таких грешниц, как мы. За пару секунд, пока я стояла, Санса успела слегка остынуть, потому что стоило мне наклониться к ней вперед, она чуть-чуть отстранилась. Мне стоило продвинуться лишь чуть-чуть ближе, до момента, пока наши груди не соприкоснулись, и она бы не вздохнула, укладываясь на сено и снова разводя руки. А мне ничего и не остается, кроме как лечь на неё. И это чудеснее всего — чувствовать, что каждая часть твоего тела соприкасается с другой частью другого человека. Живот к животу, колени к коленям, и груди, лежащие одна на другой. Мягко, тепло и уютно. Я мешаю ей дышать, но она не возражает, даже слегка приподнимая голову, чтобы лучше меня видеть. Прическа растрепалась. Да и черт с ней — так она выглядит даже лучше. Так она выглядит моей, и беспорядок на её голове наоборот кажется порядком. И то, что мы лежим вместе с ней — это тоже порядок. Порядок даже то, что мне хочется её трахнуть (никогда не любила этого слова, но, седьмое пекло, эмоции настолько зашкаливают, что я готова материться до рассвета), и что может зайти кто-нибудь из Воробьев. И ничего, пусть смотрят и завидуют тому, от чего они отказались... От секса, от любви, от дурманящего запаха волос любимой девушки. Что до волос, то Бог с ними — Санса прекрасна и так. По правде говоря, так она даже прекраснее. — О чем же вы молились, леди Санса? — спрашиваю её я. Она усмехается. — О моей семье. О том, чтобы Арья была жива, и чтобы Робб, его жена и наши родители спокойно покоились на том свете. — А я молилась, чтобы ты вернулась домой. Санса молчит. Она будто переваривает услышанное, не произнося ни слова, а затем поднимается и нежно меня целует, гладя по волосам. И это уже не страстный поцелуй, который подарила ей я несколько минут назад. Она хочет, чтобы я полностью раскрыла свои губы и позволила ей как будто стать частью меня, как будто от этого поцелуя зависела моя жизнь. Подобно жрецам Р'глора, она пыталась вдохнуть в меня жизнь. Возможно, так оно и было: если бы не Санса, я бы умерла в этой темнице. А она меня целовала, и даже не целовала, а по-настоящему ласкала, нежно проникая в самую мою сущность, словно выискивая мои грехи. Вот она — моя расплата, вот моя религия — любовь, а Санса — храм, в котором я готова исповедоваться хоть каждый день, голой проходя к алтарю и стоя там с ней. И соприкасаясь. И чувствуя, как её голые руки расхаживают по моей голой спине, и кожа, как будто от одних только её прикосновений, становится мягче. Её волосы пахнут словно осень, но от них веет зимой. Прекрасно описывает всё, что происходит. Зима близко, но в Хайгардене всегда тепло, и нет зноя. Сансе бы там понравилось, но она не говорит про Хайгарден — она держит меня за спину, поднимаясь сама, и не отрывая поцелуя. Мне приходиться устроить ноги по-другому, как и ей… и теперь я чувствую свою женщину даже между ног, чувствуя, как там всё горит и адски пульсирует, как свежая боевая рана. Это самый запретный приём, Боги, помогите мне, заткните мне рот, чтобы я не кричала, чтобы как можно дольше не видеть проклятую септу — она прекратит этот ритуал, она глупая и ничего не понимает, ведь о любви её Семиконечная Звезда не пишет. И если тот факт, что меня били этой священной книгой по голове, должен приблизить меня к Семерым, то я готова была плевать на всё это заточение и на всю эту веру. Я верю только в то, что чувствую и что вижу. Я вижу Сансу. Я чувствую Сансу. И сегодня она мой Бог, и она моя религия. И она единственное, что спасает меня от мрачного заточения в этом месте. Она наконец-то меня отпускает. Но её руки ложатся мне на поясницу и массируют её. Мягко, словно у меня не кожа, а тесто для лимонных пирожных. И при этом смотрит мне в глаза. И улыбается. Мы никогда прежде не были так близко, Санса. Ты понимаешь это? Я не могу совладать с нежностью и счастьем — я кладу голову Сансе на плечо, обнимаю её, и пальцами чувствую расслабленные лопатки. Это моё тело. Оно принадлежит мне. Люблю тебя, милая рыжая девушка, и никак не могу это доказать, кроме разве что поцелуя в твоё плечо. Чмок. — Маргери, — ты меня зовёшь, и я подчиняюсь. Как иначе, Богиня? Ну какие мне Семеро, когда передо мной ты? — Я хочу сделать одну глупость. Можно? — Мы и так натворили много глупостей, — со смешком отвечаю я. — Жаль, что мы не в кровати. Там было бы много удобнее, — она закатила глаза и вздохнула, а мне стоило лишь моргнуть. Мы лежали рядом, на белых простынях в моей комнате в Хайгардене. Она немало удивилась, а потом навалилась на меня и еще раз затяжно поцеловала. А я не видела ничего, кроме её мягких волос, окутавших меня, словно облако. И я была готова купаться в них, купаться и тонуть, и даже не просить о помощи. Но она меня отпускает. Она обещала мне глупость — так пускай творит глупости. Сначала шея. Потом грудь. Левая, правая, и она обязательно облизывает их обе, оставляя влажные следы. А соски вытягивает губами так сильно, как будто гончар, который лепит очередное изделие, или младенец, который сосёт молоко из груди матери. Нежно и тепло. С любовью. Мои руки в её волосах. Седьмое пекло. Вздох. Громкий. Ну не могу я больше. Плевать я хотела на септу — я дома, и со мной Санса. Со мной её волосы. Я только и делаю, что глажу их, пока она целует мою грудь. Я не могу видеть балдахин спальни и закрываю глаза, а она проводит языком еще ниже, к животу. Даже там она не задерживается надолго — она уже забирается под одеяло, и тогда я чувствую её язык между своих ног. И знаю точно, что это — конец Маргери Тирелл, и начало какой-нибудь глупой и странной девчонки, которая без ума от секса. Чувствую себя нимфоманкой и хочу больше. С Сансой. И только с ней. А как же больно, что она всего лишь плод моего воображения! Томмен как-то раз спросил меня, почему девушкам нравится, когда их целуют в половые губы. Я тогда посмеялась и сказала, что так, просто, потому что девочкам это нравится. Но сейчас поняла, что это всё равно, что спросить: почему парням нравится, когда девушки обсасывают их член? У Сансы не было члена, да и ладно — он ей ни к чему. У неё был язык, божественные волосы и невероятная любовь ко мне. Этого было достаточно, чтобы я прикрыла глаза и стала проваливаться в сон, расслабленная. Но одно я всё-таки почувствовала: после длинного последнего поцелуя там, внизу, она словно выпила из меня все соки. Даже мышцы начали болеть, как будто мы занимались любовью несколько часов подряд. А, на самом деле, и двадцати минут не прошло, но она нырнула в мои объятия, и мои руки сомкнулись на её спине. Щека продолжала чувствовать её волосы — мягкие и пушистые, они касались моего лица и словно гладили его, хотя разум подсказывал: это не волосы Сансы, а сено, на котором ты лежишь в своей темнице в Красном Замке. Нос дышал прямо мне в шею, а руки покрывали мою грудь. Санса сомкнула одну руку в локте и взяла в пальцы мой сосок. Удивительно, но от этого мне стало только спокойнее, и сон наступил, пожалуй, слишком быстро… … а когда я проснулась, передо мной было удивленное лицо септы Унеллы. Я осмотрелась вокруг себя и не заметила никакого следа присутствия Сансы, но моя мешковатая одежда всё равно валялась на сене. А я была голой, из-за чего взгляд септы нельзя описать словами. Увидев её замешательство, я не могла сдержать хохота. Она, очевидно, решила, что в меня вселился бес. — Что вы так смотрите на меня, септа Унелла? Семиконечная Звезда не описывает, как выглядят девушки с голой грудью? — я встала, красуясь перед ней и показывая своё тело. — Смотрите — это правая грудь, а это левая. Это соски, и их целовала самая красивая женщина в Семи Королевствах, и это — не вы! Она не ответила, не меняясь в лице, а потом развернулась и собралась уйти. — Да, я грешна, септа Унелла, но вы никогда не будете так же счастливы, как и я, и у вас не будет такой девушки, как Санса Старк! Она обернулась, и мне показалось, будто я вижу печаль в её глазах. Дверь быстро захлопнулась, но я была готова поспорить, что даже септа Унелла сегодня ночью потеряет свою святость. Ведь это не грешно — любить кого-то, быть любимым и иметь удовольствие показать себя, и прекрасно провести вместе время. Грешно прятать себя от остальных, от людей, которые могут оценить тебя по достоинству. Хорошо, что я не из таких тихонь, как септа Унелла. Говорила же, что я чиста душой, и мне не в чем каяться.