После победы

Грязно-красный рассвет воспалившимся нарывом лопнул над Хексберг, пропуская сквозь тонкое покрывало туч солнечные лучи. Руппи протер слезящиеся глаза и оглянулся на черный силуэт виселицы за спиной — рассохшееся дерево недовольно поскрипывало. — Наши потери? — Кальдмеер спрашивал так же, как и всегда, точно дело происходило на военных учениях, а не на площади захваченного города, и Руппи привычно поразился выдержке и стойкости своего адмирала. Привычно — потому что он уже слишком устал даже для удивления. Присланный доложиться адъютант Шнееталя тотчас же начал сыпать цифрами — наши военные, военные противника, гражданские, те, кому удалось сбежать... Руппи смотрел на дом с резными ставнями на противоположной стороне площади и выхватывал только некоторые фразы, да и те оставались трескучим набором бессмысленных слов. ...Они не ожидали этого успеха. Их противники не были ни дураками, ни неумехами в военном деле, и даже слепому цыпленку было ясно, что с этими двумя десятками вымпелов в Хексберг все не так чисто. Они не верили, когда пришли первые донесения об удачной высадке и начинающемся штурме города. Не верили, когда фрошеры начали отходить — шаг за шагом, отдавая по десятой доле бье за раз, но все же отступая и оставляя им Хексберг. Это продолжалось второй день, третий — когда Кальдмеер отправился на берег, почти все ключевые посты были заняты, и гарнизон Хексберг теснили дальше, за предместья. Руппи следовал за Кальдмеером — вдалеке, где-то на южной окраине города, пылало Закатное зарево пожара. Улицы были пусты и казались вымершими — только чувствовались липкие взгляды, обшаривающие чужаков из-за ставен. На ближайшем перекрестке обнаружилась виселица с несколькими трупами, одетыми в дриксенскую форму. «Мародер», «Насильник», «Предатель» — таблички на шеях лаконично разъясняли вину каждого, и Руппи вглядывался в искаженные смертью лица, не находя среди них ни одного знакомого. Это было облечением — слабым, чтобы забить чад от горящих домов, иногда долетавшие из лабиринта улочек пронзительные крики, но все же облегчением. У оставленного фрошерами Адмиралтейства, на мостовой у которого ветер до сих пор гонял пепел сожженных отступающими бумаг, их встретил Цвайер — с рукой на перевязи и усталыми красными глазами, но живой и по полной форме доложивший о выполнении приказа. А дальше в городе начал распоряжаться Кальдмеер... Руппи вместе с несколькими приписанными к нему морскими пехотинцами сбился с ног, отыскивая — или узнавая о смерти — нужных Кальдмееру людей, пытаясь не заблудиться и выйти живым из улочек и переулков — местные жители и не думали проявлять доброту к захватчикам. Пару раз его встретили даже с оружием — если, конечно, можно было считать оружием ржавые дедовские палаши и кухонные ножи, — но обычно ему удавалось обойтись почти без потерь. Вытирая с лезвия кровь накинувшегося со спины парня, нескольких мужчин, решивших, что одиночка-дрикс — легкая добыча, он уже не чувствовал даже сожаления — только тупое и усталое равнодушие. На следующее утро, прихрамывая на левую ногу, с мазком пепла на щеке и потеряв всякий военный лоск, он смог сказать Кальдмееру, что выполнил приказание. Теперь Руппи ждал, куда и к кому его отправят в следующий раз — пожар уже потушили, но не до конца, и ветер еще доносил запах горелого. Виселица все еще поскрипывала, а по улице, ведшей к площади, шел дриксенский патруль. Над горизонтом поднималось солнце. Хексберг был взят.