our stubborn love

hey brother do you still believe in one another? hey sister do you still believe in love, I wonder? oh, if the sky comes falling down for you there’s nothing in this world i wouldn’t do.

Они едут в машине по одной из грязных улочек Южной стороны. На улице стоит поздний ноябрь, но в этот день теплее, чем обычно чикагской осенью. Настолько теплее, что лицо Липа начинает блестеть, покрываясь потом. Крутанув ручку стеклоподъёмника вниз, он приспускает окно, чтобы хоть немного освежить салон своей старушки, больше напоминающей зловещее ведро с гвоздями, чем машину на ходу, пока его брат на пассажирском сиденье с сосредоточенным видом эксперта тыкает по магнитоле, перелистывая радиостанции. — Господи, Иен, оставь уже что-нибудь. И так голова раскалывается. — Чё тут рождественские песни делают? — недоволен Иен внезапно полившейся из динамиков Сантой Бэйби при очередном его требовательном нажатии на кнопку. — На дворе, блять, День благодарения. Мы что, Рождество круглый год будем отмечать? — Может, у них вся благодарительная музыка закончилась, — вздохнул Лип, стараясь подавить дикую нужду в сигарете. Свободной от руля рукой он нервно потирал губы, как делал это каждый раз, когда блядски хотел курить. Руки-ноги ломило — Липу казалось, будто неведомая сила туго обвязывала его эластичными бинтами, как сраную мумию, и он просто ненавидел этот день. Минуты тянутся, как часы, и до сладкой затяжки ещё далеко. Надо заехать за сигами в Кэш&Грэб по пути к Фионе. — А ещё на Рождественской беготне неплохо зарабатывают пиарщики, чувак. При капитализме живём, все дела. — Да в пизду этот капитализм вместе с Рождеством, — Иен раздражённо ворчит, снова штурмуя кнопки радиопоиска на многострадальной панели магнитолы. В конце концов, он останавливается на новостной передаче, где ведущие монотонно бубнили что-то про новый закон в сфере здравоохранения. — Надо же, чё включил. Помереть со скуки. — Ну, мы ж с тобой на Северной стороне живём, — бормочет Иен, откидываясь спиной на сиденье и, кряхтя, потягивается, почти задевая длиннющей рукой братскую физиономию.  — Вот в глаз ещё мне ткни, Иен. Я веду машину вообще-то.  — Людей здесь на самом деле волнует вся эта херня, знаешь ли. — Иен, вернув руки обратно на место и лениво выдохнув, продолжает. — В кафе каждый второй горазд затащить меня на умный диалог по поводу последних событий, пока я мешаю им напитки. И, — он саркастически ухмыляется, поднимая указательный палец вверх, — не дай бог я скажу, что плевал с высокой колокольни на то, в какую там жопу мира наше правительство опять ввело войска. Они ж ужас какие дотошные, эти студенты. Лип ухмыляется, ободряюще толкая Иена в плечо.  — Они не только к тебе пристают со своими зелёными рассуждениями. Любознательные дети — это типа будущая интеллектуальная элита с экранов ДерьмоновостиТВ, которую хлебом не корми — дай поанализировать текущие ситуации. — Это ты легко можешь поддержать разговор с каким-нибудь фриком, который вдохновился новым законопроектом Конгресса, ещё какой-нибудь высокоинтеллектуальной фигнёй, — хмыкает Иен, — а я там как идиот стою и глазами хлопаю, лол. Лип напрягается. — Идиот, который понятия не имеет, чтó его может так же увлекать, — добавляет он чуть слышно, скривив губы в грустной усмешке. Лип сжал руль так, что костяшки побелели. Злость начинает охватывать всё его нутро; злость берёт его, да так берёт, что первой мыслью при этих словах стал позыв расквасить рожи всем этим зазнавшимся университетским умникам, которые каждый раз, приходя пожрать между лекциями в кафе на нижнем этаже, заставляют Иена чувствовать себя ущербным. И Лип, кстати, понимает, что ему нужно работать над собой. Контролировать свои порывы. Стараться подавлять вспышки гнева. Не распускать руки, напиваясь до одури, когда что-то идёт по пизде, идёт совсем не так, как хотелось бы, и так далее. И у него это получается. Вполне получается, когда дело не касается Иена. Иен Галлагер — его лучший друг. Помнится, когда-то он этого не осознавал. Были такие времена, что они по молодости лет ругались и дрались без конца. Во время очередной потасовки Иена, расстроенного глупым недоразумением с Вест Пойнтом, понесло на тему «конченая Карен Джексон». Липу сорвало башню, и он в запале заорал: «Ты же мой брат!..» Ни тогда, ни сейчас Иен не был только братом для него; брат — слишком маленькое слово для того, чтобы описать значение Иена в жизни Липа, потому что братьями просто рождаются. А вот лучшего друга выбирают. И Лип всегда выбирал Иена. Десять лет тому назад, в прошлом году и позавчера. Всю свою жизнь. — Тебе всё же нравится работать там? Нравилось же вроде? — Ну да, нравится. Просто поныть захотелось. — Иен, пожевав губами и моргнув, растягивает уголки губ в чуть заметной улыбке, но Липа и это уже успокаивает. Иен работает в довольно популярной в округе кофейне, расположившейся прямо под боком университетского кампуса. За пару лет он проделал впечатляющий своей стремительностью карьерный путь с должности баристы до помощника управляющего. Иен умеет понравиться, его любят девушки — Лип постоянно, проходя по коридорам во время перерыва мимо стаек хихикающих студенток слышал, какой же милый всё-таки тот рыжик-бариста, раздающий за стойкой в «Розе». Лип даже немного догадывается, почему владелец сразу же согласился взять Иена к себе, едва посмотрев резюме другого претендента, чья история трудовой деятельности была определённо не настолько сомнительной. Те воркующие девочки на кампусе едва ли подозревали, что стояло за смазливой маской милашки-парня в кафе неподалёку. Лип и не думает твёрдо признаваться в этом даже самому себе, Лип никогда не считал, что ему положено этим гордиться, но на самом деле он порвал себе задницу вместе с кошельком, чтобы склеить жизнь брата по кусочкам. Нужно было доставать деньги на лекарства. Нужно было натаскивать его на тесты, чтоб ему выдали наконец сраный аттестат. Потом нужно было помочь найти работу, которая будет ему нравиться. И, в конце концов, нужно было заработать на сносный угол со стенами и крышей подальше от Саус Сайда. Теперь всё это есть у Иена, и никто не в силах отобрать у него то, над чем они вдвоём потели несколько лет. Лип уверен, что скорее сдохнет, чем увидит, как это случится. — Клёво то, что до дома минут пять от силы, и можно идти без опаски наткнуться на утырка, который обчистит тебе карманы, как раньше, — добавляет Иен, болтая рукой за открытым окном машины. Квартирка у них небольшая, зато отсюда рукой подать до кампуса. Вообще-то технически планировка предполагает собой спальню и рабочий кабинет — блок из двух маленьких комнат, который архитектор устроил, видимо, в последний момент под апартаментами пошикарнее, ещё не определившись до конца, будет ли это обиталище вахтёрши или ещё одна квартира для таких "понаехавших", как Галлагеры. Конечно, нищебродами Липа с Иеном уже не назовёшь — у первого аспирантская стипендия, у второго — относительно приличная зарплата. И тем не менее, квартира на Северной стороне всё ещё влетает им в копеечку. Впрочем, у них получается экономить - Липа вполне устраивает пропитание за счёт еды, спизженной под шумок из столовой и остатков, которые Иен иногда приносит из кафе домой. Устраивало и будет устраивать до тех пор, пока это значит, что Иен придёт домой. Придёт к нему, Липу, вернувшись туда, где безопасно; в то место, где есть спокойствие и стабильность, в которых он нуждается. С того самого случая вернуть Иена в колею нормальной жизни стало первоочередной целью Липа. Он не мог ни спать, ни есть, ни думать, если не был уверен, что в данный момент ничего подобного с горячо любимым братом не происходит; всё остальное приобретало в его глазах второстепенные оттенки. «Я просто пиздец, Лип. Я такую хуету натворил… Лип, прости меня…» Это был худший телефонный разговор за всю его жизнь. Отчаянные, будто надламывающиеся на каждом слоге слова до сих пор стоят эхом внутри его черепной коробки, заглушая все остальные звуки вокруг него. Где бы он не находился, чем бы ни был занят — в собственной ли постели в попытках уснуть после долгого дня, на паре ли у второкурсников надиктовывая лекционный материал, сидя на диване вместе с Иеном и смеясь над какой-нибудь глупостью — эти слова, всплывая в его голове, заставляют его замедлять шаг, если он куда-то шёл, и замолкать на секунду, если он о чём-то говорил. «Я не знаю, где я. Нет, нет. я не знаю… Я их все принял, Лип. Я не хотел… Мне кажется, я умираю. Лип… прости меня. Я так люблю всех вас… тебя люблю… прос…» Лип винит себя в произошедшем. Однажды, много-много лет назад очень холодной ночью Фиона наставляла его: «Держи его крепче, прижми к себе вот так,» — Лип помнит, как его маленькая сестра забралась на заплёванное сиденье, аккуратно держа сопящий свёрток, неумело завернутый в старый комбинезон на шерстяной подкладке, из которого Лип давно вырос. Согнувшись сидя, Фиона обняла свои острые коленки одной рукой, другой поддерживая малыша на них. "Дети легко замерзают, вдруг он заболеет… Держи крепко и не отпускай, понял?" Первые заморозки стучали в окна фургона, в котором они заночевали: родители не показывались с позавчерашнего дня, а их дом был переполнен странными дядями и тётями, и Лип, завернувшись вместе с этим крошечным тельцем в кокон из тоненького пледа, клевал носом и смотрел на щекастое личико, размазывающее слюни по его куртке. Голодный младенец хныкал во сне, и мальчишка, просыпаясь от минутной дрёмы, нежно поглаживал рыжую макушку, шёпотом уговаривая подождать ещё немного. Солнце вставало, и Фиона должна была скоро вернуться с детской смесью, выпрошенной в круглосуточном универмаге, что при шоссе на Милуоки, у какой-нибудь проезжей сердобольной дамы. Смотреть за Иеном стало его настоящей работой, его самым ответственным поручением в эту и в сотни других, похожих на эту ночей; каждый раз он держал его крепко. Но новая жизнь в колледже, запара со стипендией и сексуальные профессорши отвлекли его. Он отпустил Иена. И Иен провалился в бездну. — Лип, алло, — внезапно Иен вырывает его из воспоминаний, — ты как с другой планеты прилетел. Что, настолько западло слушать это? — Иен снова начинает тыкать по кнопкам. — Ты же вроде как учёный, должен интересоваться всяким. — Не учёный, а хуй перчёный, — отвечает Лип, прохаркавшись и переводя взгляд с зеркала заднего вида на стелющуюся впереди дорогу. — Своего говна навалом, чтоб ещё и этим пустомелям внимать. — Наверное, поэтому я не могу поддерживать разговоры с твоими студентами. От говна говна не ищут, — подстебнул его Иен. — Наверное, — отвечает Лип, отмахиваясь. Пальцы удручающе ныли в предвкушении сигареты. — Давай о чём-нибудь другом поговорим уже, сил нет. Вообще-то ему нравится обсуждать разные штуки с Иеном. Не так уж часто члены его семьи пытаются вовлечь его в интеллектуальную дискуссию (жалобы Фрэнка на кругом виноватое правительство не считаются), но это не то, чего он хочет сейчас. Лип хочет, чтобы Иен засмеялся над чем-нибудь. Чтобы с оживлённостью в лице, с искрой в глазах рассказывал о чём-то произошедшем на работе. Он хочет знать, что с Иеном всё в порядке. Ведь тот путь, который они вдвоём проделали с того ночного звонка, был настолько труден, что им нельзя двигаться назад. Дороги назад нет. И быть не может. — Как ты, кстати? — Это что, насчёт Эйба? Опять? — Иен закатывает глаза. Иен всегда закатывает глаза в ответ на это. Горел бы Иен в огне, тонул бы в воде, сидел бы у унитаза весь зелёный, изрыгая морскими огурцами, он всё равно бы закатил глаза на этот вопрос — Лип уверен. Эйб — на данный момент последнее из имён, занесённое в длинный-предлинный список бывших дырок Иена Галлагера. Обычно Лип с облегчением вздыхает, когда очередной, с которым Иен любился нынешние месяц-два, выпроваживается от них навсегда, но вот этот ему начал даже нравиться немного. Второкурсник с факультета искусств — может быть, немножко молод для Иена. Зато с чувством юмора, заботливый и вообще нормальный во всех отношениях. Стабильность. Надёжность. Норма. Вот они, любимые слова Липа, когда он думает об Иене. — Ну, мы и не поговорили об этом толком, — спокойно продолжает Лип, стараясь не давить. — Не рассказывай, если не хочешь. Просто я думал, что он тебе нра… — Я тоже так думал, но он сделал кое-что, — перебил его Иен, с этими словами выставляя вперёд подбородок. У Иена челюсть всегда выступала вперёд, когда он начинал закипать. — И сейчас он достаёт меня ночными звонками. Заколебался телефон выключать, чтобы просто, блин, поспать. Ни в жизнь больше не стану встречаться с малолетками. — Что, снова пойдёшь по старым пердунам, которые тебе в отцы годятся? — хохотнул Лип. — Ой, всё, отъебись. — Да ладно, мужик, я ж не осуждаю, — фыркает Лип. —  Каждый из нас по-своему компенсирует себе недостаток родительского внимания, так ведь? Я сам бухаю, жалуюсь на уебищность мира сего и притворяюсь, что ничего из этого не делает меня существом типа Фрэнка, а ты трахаешь мужиков, которые… — Я просто умоляю тебя не заканчивать это предложение, — простонал Иен, и Лип, ухмыльнувшись, замолкает. Секунд через пять улыбающийся Иен выдал лёгкий смешок, и у Липа появилось ощущение, будто он выиграл в лотерею. Всегда так было. — Ты, говнюк, не понимаешь, — Иен обнажает зубы в лыбе, — старикан мне хотя бы шмот подкинет, прежде чем превратиться в назойливого сталкера. — Я понимаю, что тебе нравился Эйб, — он мягко добавляет после небольшой паузы, — но я клянусь, что в этот раз не я был тем, кто проебался, как бы тяжело в это ни верилось. — Да я и не думал так, — заверяет его Лип, вытянув руку и ободряюще сжав его плечо. — Эта мелкая срань чересчур громко орала в спальне, вообще-то. Соседи определённо завидуют твоему волшебному херу. Иен снова смеётся. Долго смеётся. Лип снова ловит себя на мысли о том случае, вспоминает, как потом им с сёстрами приходилось буквально вытаскивать из Иена слова, ответы на элементарные вопросы — «да», «нет», «окей», не говоря уже об улыбке; когда страшно было сказать не то, спросить не то… Он медленно двигался, заторможенно соображал, таял на глазах и казался настолько хрупким, что Липу иногда думалось: повысь он голос, сделай какое-нибудь резкое движение, Иен тут же рассыплется на кусочки. Но сейчас он смеётся, сейчас ему хорошо, и у Липа с души сваливается ещё один камень. Его пальцы расслабленно успокаиваются на руле, да и тоска по куреву уже не так ломает. Ведь он знает: что бы ни пело сраное радио, День благодарения — ни разу не Рождество. Он знает: что бы ни говорили врачи, Иен — ни разу не Моника. Иен здесь. У Иена всё стабильно. Иен здоров. Иен — нормальный. — Мне так-то не нравятся эти стоны в постели, — цыкает Иен, качнув головой, и улыбка всё ещё играет у него на губах, — даже бесят. Если хорошо тебе — просто заткнись и наслаждайся молча. Я и так знаю, что охуенен, не нужно мне каждую секунду это доказывать. — Ну, не знаю, мужик, мне вот — нужно. — гогочет Лип. — Ой бля… Лип не может удержаться от издёвки, хотя Иену действительно есть на что пожаловаться. Сколько женщин входило в двери их жилища, сколько выходило за все эти годы с тех пор, как их отношения (или хер его разберёт, что это было вообще) с Хелен закончились?... Он знает — все эти толпы случайных, безымянных девушек раздражают Иена, вот только Лип больше не хочет расползтись, как последняя тряпка, позволяя суке высасывать из него все соки, нажираясь в хламину, чтобы хоть на несколько часов забыть запах её тела. Про Карен Джексон и говорить нечего — та и того больше попила у него кровушки, и ему временами кажется, что он больной, которому до сих пор не нашли донора с подходящей группой. Так или иначе, блядская галлагерская порода сказывается на них всех, поэтому кому уж судить Иена, так точно не ему. Добиться внимания, выебать раз-другой-третий, даже немного влюбиться — и сбежать при первых же признаках сближения душ, когда звонишь, чтобы просто так, без всяких намёков спросить, как дела, или же в предсонной дремоте со страхом ловишь себя на грёзах о светлом доме с белыми занавесками и двумя большеглазыми чумазиками, копающимися в песке в палисаднике за окнами. Раньше Лип считал, что Иена и Дебс это обошло стороной, но в конце концов и они стали менять члены как перчатки. Им суждено было впитать это с внутриутробных времён, появившись на свет Галлагерами. Иногда Лип задумывается, кто больше виноват — Моника или Фрэнк — в том, что ни у кого из их отпрысков не получается построить здоровые отношения. Тащемта, какая разница — он всё равно будет винить их обоих, накачавшись в стельку, когда в третий раз его любовная жизнь пойдёт по пизде, широкой такой и щедро смоченной бензином, чтобы, уходя, сжечь всё до пепла, не оставив по-есенински ниточек-адресов. — Ты чё загруженный какой-то сёдня? — спросил Иен с весёлой усмешкой в голосе. — На День благодарения едем, а не на похороны. И Фрэнк там навряд ли появится, про Монику молчу. — Вот насчёт Фрэнка я бы поспорил, — отвечает Лип, заворачивая к тротуару перед Кэш&Грэб. Магазинчик как-то весь осел и посерел; заляпанные грязью окна смотрели на них менее дружелюбно, чем в последний раз, когда они тут были. — Он бросил пить после недавнего звоночка от печени. Ну, по-крайней мере, сейчас не пьёт, бог знает, насколько его хватит. Ждёт своего Оскара в номинации «Отец года». — Снова «я так люблю вас, мои неблагодарные жертвы западного индивидуализма»? — Ага, — подтверждает Лип, — и наша Дебби передавала вчера от него пламенный привет. — Парни вышли из машины и направились к магазину. — Говорит, проснулась, а он у неё в ногах сидит и смотрит на неё умилённым взглядом, как раньше с Фионой было. — Надо же, — пробормотал Иен, скривив подобие улыбки. Они пересекают тротуар, держа руки в карманах и опустив головы, оглядываясь при этом по сторонам и напрягаясь всем телом. Не такой уж и зашкварный район, как раньше — даже вторгшиеся хипстеры вроде них могут теперь ходить спокойно, но старые привычки есть старые привычки. Иен осматривается вокруг, когда они заходят внутрь, отсутствующим взглядом пробегая по стеллажам и витринам. Спустя несколько секунд это странное выражение в его глазах исчезает, и Иен спрашивает у продавца сигареты себе и Липу и платит за них, отмахнувшись на возражения последнего: «Я тебе задолжал, чувак». — Иен, что за херня? Завязывай, — говорит ему Лип, когда они идут обратно к машине и Иен бросаёт ему пачку. — Мы же с тобой за всё поровну платим, нет? За квартиру, газ-воду-свет и за продукты — тоже… — Продукты? — ухмыльнулся Иен, вскинув брови и покрутив перед собой в пальцах сигарету. — Мы бы не делили поровну расходы, если бы ты не… Он не успевает договорить, так как Лип прерывает его на полуслове. Самое меньшее, чего Липу сейчас хотелось — разговаривать о том, о чём начал говорить Иен. Нет уж, не сегодня. — Может, Карла навестим? — быстро проговорил он, не дожидаясь, пока брат начнёт спорить, и запрыгнул в машину. — Его, по ходу, не очень-то это и беспокоит, но всё-таки мы давно у него не были, — он продолжает, пока Иен несколько раз хлопает заедающей дверцей в попытках её закрыть. Наконец, ему это удаётся, он откидывается на сиденье, и Лип по его сдвинутым бровям заметил, как он напрягся. Внезапно старший Галлагер осознал, что сменил одну больную тему на другую. Визиты к Карлу в тюрьму нервировали Иена. Иен никогда не признается в этом, но Лип видит это по тому, как брат, например, переодевается по четыре раза перед тем, как они сядут в машину, или как он бегает глазами, не останавливая взгляд на чём-то одном, пока они в маленькой серой комнате ждут Карла. Правда, он не знает наверняка, почему каждый раз Иен так волнуется: боится ли уловить здесь малейший намёк на присутствие Микки Милковича неподалёку или же, напротив, хочет увидеть маленького черноволосого головореза, с которым у них когда-то было? Лип предпочёл бы первую причину — всё лучше, чем вторая, у которой больше шансов оказаться правдой… — Да, давай, конечно, — говорит Иен. — Думаю, не так уж мы ему и надоедаем. — Лип чётко улавливает, как Иен почти заставляет свой голос звучать по-будничному, и поводит плечами, съёживаясь. Перед его глазами проходит добрая сотня кадров из прошлого, на которых Иен до того случая заверял их с Фионой, что у него всё хорошо, приклеивая улыбку и слабо посмеиваясь над их шутками. — Только надо Дебс сказать, а то в тот раз она взбесилась, что мы её не взяли. — А с Фионой и детьми не могла съездить? — Видимо, нет. Не знаю, чувак, — Иен почесал глаз и вздохнул, — просто она психанула, когда я ей сказал, что мы ездили к Карлу. — Окей, ладно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не психовало, — рассеянно протянул Лип, объезжая яму на повороте на их старую улицу. Лип снова сворачивает, на этот раз останавливаясь перед их старым галлагерским домом. Выглядит этот дом таким же неряшливым, как и всегда: древние куски грязно-голубой краски, обнажающие дешёвую фанеру; обшарпанная дверь и торчащие шляпки гвоздей между ступеньками. В этой неопрятной внешней расхрястанности было больше родного сердцу, чем в обстановке их приличного угла на Северной стороне, и Липу всегда, когда он приезжал сюда, чувствовалось, будто он возвращается из гостей домой, а не наоборот. Каждый раз, когда он слышит под ногами скрип дырявых ступенек на этом старом крыльце, совесть начинает грызть его. Ведь это он виноват, что они до сих пор вынуждены жить здесь. Он должен был ещё на третьем курсе подсуетиться, почаще выходить в люди и обрасти какими-никакими связями, чтобы после выпуска начать заколачивать деньги и вытащить свою семью из гетто. Он много думал об этом. Он всегда думал об этом, но что же пошло не так, что руководство универа уговорило его сначала учиться дальше, закончить магистратуру, потом ещё и остаться преподавать? В суете проходили дни, месяцы, годы, и вот однажды пасмурным утром Лип проснулся и осознал, что он — препод с приличной зарплатой, у которого вполне хватало на безбедную жизнь, но который так и не смог помочь сёстрам выбраться из дыры; не сделал того, что полжизни планировал, о чём столько мечтал, представляя себе их новый дом с просторными комнатами, где обивка новеньких кресел в гостиной будет чиста от прожжённых сигаретами дыр. Лип перебрал бы в мыслях ещё добрую кучу своих провальных ошибок, как это иногда бывает, когда припоминаешь один свой фейл, к нему прибавляется другой, и они начинают сыпаться из твоей памяти как снежный ком, не оставляя самооценке ни единого шанса; но вот дверь открывается, и на пороге вырисовывается Фиона в заляпанном фартуке и с широченной улыбкой на лице. — Ой, мальчики! — охает она, улыбаясь и раскидывая руки для объятий, сгребает Иена, обвивая руками широкоплечую фигуру брата и прижимаясь щекой к его шее. — Мы скучали, Фи, — почти шепчет Иен, обнимая Фиону за талию одной рукой, другой поглаживая сестру по голове. — Сорян, немного опоздали. — Это из-за меня, — говорит Лип, топча окурок сигареты. — Да перестаньте, всё окей, — заверяет их Фиона, отпустив Иена и притягивая к себе Липа для обнимашек. — Всё равно индейка ещё не запеклась. Малышка не спала всю ночь — мы поздно проснулись сегодня и не успели ничего приготовить. Иен сразу же прошёл в дом. Фиона отстранилась от Липа, оглядываясь на него. Через пару секунд она снова повернулась к Липу, многозначительно заглянув ему в глаза. — Ну, как он? — она чуть заметным кивком головы указала на дверь, приложив ладонь к губам. Лип в очередной раз убеждается, что актриса из Фионы никакая, когда она старается не выдавать голосом своего беспокойства и принять непринуждённый вид, встречая их на пороге. Он не знает, выдают ли его жесты и взгляд так же, как её. Слава богу, сейчас ему нет необходимости врать, чтобы успокоить сестру. — Всё нормально. Правда, с Эйбом своим разошёлся, но не очень-то и расстроен, так что всё хорошо. — Ну и отлично, — говорит Фи, и улыбка вновь расцветает на её лице. — Тогда хватит шептаться, пошли. — Она подмигнула Липу и хотела было ступить за порог, как Лип остановил её: — А ты чё-как? — А что я-то? — Фи моргает, улыбаясь и смотря в глаза брату. — Ну, всё хорошо у тебя? Дебби ведь работает сейчас у Шона. Фиона на мгновение отводит взгляд, пожимает плечами и снова смотрит на Липа, улыбаясь ещё шире, чем прежде. — Платит нормально, и вообще с его стороны взять её было довольно любезным поступком. Да боже мой, — она улавливает недоверчивую искру во взгляде брата, — не первый и не последний мужик, которого я проебла, и, в конце концов, у меня другая работа сейчас. Всё чики-пуки, пойдём уже. Врёт ведь. Точно врёт. Но Лип не спорит, не докапывается и идёт за ней.

***

Дома, как обычно, шумно, немного душно, и Лип не может сдержать улыбку. Дебби повествует ему недавнюю историю о том, как она послала какого-то грубого посетителя подальше, после того как этот хам двусмысленно выразился насчёт её форм, Лиам хохочет над ней, Чаки рисует что-то непристойное в газете, а Фиона суетится туда-сюда у плиты, заканчивая готовку. И эта уютная атмосфера родного дома так мягко обнимает Липа со всех сторон, что проходит какое-то время, прежде чем он осознаёт — Иена рядом нет. Он подскакивает с места на кульминационном моменте рассказа Дебби, судорожно оглядывается по сторонам, будто Иен — маленькая штука, которую легко не заметить, и в ответ на недоумение в глазах окружающих спрашивает: — А где Иен? — Наверху, я отправила его посмотреть, как там Саша. Сходи, позови его, — говорит Фиона, поливая чем-то ароматным картошку-пюре. — Скоро кушать, обезьянки! Лип кивнул и направился наверх, преодолевая одним шагом по две ступеньки сразу. И правда, Иен в комнате Дебби играет с Сашей, посадив малютку к себе на колени. — По кочкам — по кочкам, по маленьким кусточкам, в ямку — бух! — смеющийся Иен, дернувшись, раздвигает ноги и тут же легко подхватывает хохочущего ребёнка над полом, и Лип, успокоенный этим зрелищем, не может сдержаться и смеётся тоже. — Наша драгоценная принцесса, почему ты такая хорошенькая, м-м? — воркует Иен и, приближаясь лицом к светлой головке девочки, трётся носом о её носик. — И как только у Карла вышло такое чудо? — Ты хорошо ладишь с детьми. — Ну, я достаточно практиковался, наверное, — Иен пожимает плечами, качая Сашу на груди. Бля-я-ять. Лип умудрился задеть ещё одну больную мозоль. До тех пор, пока Светлана не уехала из Чикаго несколько лет назад, она разрешала Иену помогать ей с Евгением. Он по несколько раз на неделе в свободное от работы время забирал мелкого, покупал ему сладкую вату в парке и катал на плечах, рассказывал ему какие-то сказки в духе марвеловских комиксов, когда малой спрашивал про отца, а иногда, когда у Светы были ночные подработки, даже оставлял на ночь. Лип никогда особенно не понимал этого отчаянного желания брата возиться с ребёнком бывшего, но Иен был счастлив, и он не задавал лишних вопросов. А потом Светлана уехала, забрав Ева с собой, разумеется, и эта семья — пусть они уже давно не жили вчетвером — окончательно распалась. Иен ходил как в воду опущенный. Лип знает, что он до сих пор посылает Свете деньги каждый месяц. — Кто из нас не умеет нянчиться с детьми? Вспомни, как мы росли, — Иен изогнул бровь, как будто прочитав его мысли. — Интересно, мамка-то её объявится? — он аккуратно подкинул визжащую девочку в воздухе пару раз и встал, качая её на руках. — Сомневаюсь, если судить по тому, что Карл говорил про неё. Если и вернётся, то ненадолго. А папаша скорее тюремный стаж сколотит, чем трудовой, — Лип нежно погладил Сашу по голове. — Сиротствовать ей при живых родителях. Как и нам, лол. — У-у, глупый дядя Лип несёт ерунду, — Иен, шутливо сложив губы трубочкой и выпучив глаза, берёт Сашу за плечико и мягко тыкает рукой ребёнка в щёку брата. Малышка пришла в восторг с такого ультранасилия. — Себя тоже сиротинушкой зовёшь, хлюпик? У нашей прелестной королевны такая огромная семья, или мы все типа не считаемся? — Иен целует её в макушку, в ту же секунду получая шутливый пинок под зад от Липа за «хлюпика», и Сашенька опять рассыпается в звонком смехе, пока они спускаются на кухню. — Кто это у нас сейчас будет кушать, м-м?

***

Стол накрыт, еда источает аппетитный запах, и домашние уже начали садиться, пока ребята спускались вниз. Увидев Фрэнка в числе присутствующих, они с Иеном переглянулись. Тот сидел во главе стола, напротив Фионы, которая, раскладывая салаты по тарелкам, время от времени бросала недовольные взгляды в его сторону. Лип, саркастически пробормотав: «Ну, что я и говорил», сел к Дебби, а Иен устроился рядом с Лиамом, посадив Сашу на её кухонный стульчик. Фрэнк сидит тихо, аккуратно разрезая на мелкие кусочки свою индейку и даже не чавкая. У Липа в голове моментально всплывает то, как ему в четвёртом классе на какой-то праздник в школе подарили книжку хороших манер, что-то вроде сборника правил этикета для детей, и как через пару дней он увидел её с полностью распотрошённым переплётом и вырванными страницами рядом с осоловелым Фрэнком на толчке. Он задумывается и разглядывает своих близких, не вникая особенно в разговор за столом. Повзрослевший Лиам рассказывает что-то про школу, и все сосредоточили своё внимание на нём — выглядят довольно счастливыми, и вся обстановка этого праздничного обеда слишком спокойна для этой неспокойной семьи. Лип всегда ловил этот момент затишья перед бурей. Предчувствие чего-то тяжёлым камнем легло ему на сердце. Его почти убивает мысль о том, как же много они с братьями и сёстрами позаимствовали от своих непутёвых родителей. По беспощадному закону подлости, чем яростнее Галлагеры сопротивлялись влиянию Фрэнка и Моники, тем отчётливее блядская, преступная, отравленная всем, чем только можно, родительская порода всплывала в перипетиях искалеченных судеб полузабытых детей. Вот перед ним Дебби и Иен. Каждый в своё время сбежали из этого дома, не оставив и записки. Их обоих мотало от одного берега к другому: то ища спасения от зашкварной жизни, то бросаясь в неё с головой, они ветрено растрачивали лучшие соки юности на непонятно что и непонятно зачем. Эти двое, наверное, возненавидели бы Липа, если бы тот озвучил свои соображения о том, как много Моники он видит в их жизненной непринуждённости и в том, как отчаянно они хотят любви, оказываясь неспособными на жертву ради неё, когда приходит время. Вот он сам, Фиона и Карл — все трое с криминальными достижениями, та самая искушённая в саморазрушении молодёжь с покорёженными моральными принципами, про которую снимают сериалы. Чем больше Лип впитывал потоки Фрэнковых страстей, тем хуже у него получалось сдерживать свою импульсивность, когда в жизни наступала чернуха. Так же, как у Фионы не получалось отказать похотливому ебырю, который едва ли любил её. Так же, как у Карла не получалось остановиться у барьера, за которым игра уже не стоила свеч. Не важно, насколько далеко он отдалится от Саус Сайда и от Фрэнка, переедет ли на другой конец города, страны, планеты, галактики — всё равно его не отпустит ощущение, будто каждый день своей жизни он ходит по канату над пропастью, и один неверный шаг разрушит всё, над чем он так много корпел в последние годы. — Дебби, моя хорошая, — у Липа аж мурашки пошли от заторможенного голоса Фрэнка, — ты из моего маленького выкормыша так быстро превратилась в цветущую молодую леди. — Он театрально смахнул слезу. — Я говорил, как сильно люблю тебя? — Тыщу раз за последнюю неделю, Фрэнк, — скривилась Дебби, жуя кусок индейки. — Давай не будем, а? Фрэнк то ли игнорирует её, то ли просто не слышит, начав по очереди говорить каждому из присутствующих льстивые речи, подкрепляя их словами о непреложной родительской любви. Хотя нет, не каждому — он пропускает Иена. Даже Чаки не оставил без внимания, потрепав по макушке; Иена же едва удостоил взглядом. Лип опять начинает беситься, что-то зловеще искрит в нём, разгораясь всё больше и больше, отдавая пульсацией в висках; он почти неподвижен, его кулаки сжаты на столе, а взгляд направлен в одну точку. Какие-то секунды остаются до того, как Лип перевернёт к чертям стол и вздрючит недоотца, когда внезапно он замечает на себе пристальный взгляд. — Не надо, — Иен одними губами говорит ему, качая головой. Лип изо всех сил пытается выполнить его просьбу, проглотив матерную тираду, которая так и просится наружу. Он поражается терпению Иена — тот просто спокойно сидит на своём месте, пока Фрэнк игнорирует его присутствие. Его всегда раздражала эта чисто Иенская черта — позволять Фрэнку мешать себя с грязью, поливать говном и даже бить в пьяном угаре, не пытаясь особенно дать сдачи, а попробуй тот поднять палец на Липа — Иен с налитыми кровью глазами просто разорвёт этого уёбка, как тузик грелку. Еда сметается со стола со скоростью света, к счастью для Липа, потому что он ни секундой больше не может находиться в одной комнате с Фрэнком, сохраняя внешнее безразличие. Своим жалким видом на этом праздничном обеде отец будто оправдывается перед ним: вот мол, видишь, я действительно пытаюсь вести себя, как отец, с октября месяца ни капли в рот не брал; Липу этого недостаточно. Липу не будет этого достаточно, пока он до сих пор вскакивает по ночам, снова слыша, как Фиона сквозь рыдания кричит ему держать голову, чтобы брат не проломил себе череп, дёргаясь в конвульсиях. Липу никогда не будет этого достаточно, ведь он до сих пор чувствует синяки на своих запястьях от трясущихся пальцев Иена, до сих пор видит во сне корчащийся рот в пене и, просыпаясь в поту от собственного воя, вспоминает, как пытался не зареветь в голос, когда карета скорой скрылась за поворотом. Фрэнк, увидев, что поживиться на столе больше нечем, моментально ретировался, и Лип облегчённо вздохнул полной грудью. Фиона включила музыку, достала дешёвое пиво, пачку вина, и они под выпивку и весёлые разговоры сели уплетать пирог, который Дебби принесла с работы. Очень скоро объявились и Кев с Ви со своими дочками, и — эхма-а-а! — понеслась старая добрая туса. Алкоголь ударил в голову, и Лип расслабился. Предчувствие чего-то грядущего после четвёртой банки окончательно отошло на второй план. Он завалился на диван в их старой гостиной, устроил голову на плече Иена и подумал: как же идеален этот момент, в котором они вот здесь, сейчас, все вместе: братья-сёстры Галлагеры, Кев и Ви. Никого им больше не надо. Они стоят горой друг за друга, оставаясь вместе в горе и в радости, и никого им больше не надо… — Эй мужик, всё нормально? — Иен сидит трезвый и снисходительно лыбится, когда Лип поднимает глаза на него. Даже обидно как-то. — Не, чувак... у тебя костлявое плечо. — А от тебя шмарно воняет, но я что-то не жалуюсь. Лип кладёт голову обратно на спинку дивана и водружает ноги на кофейный столик, рядом с ногами Иена. — Я так не хочу, чтобы... всё это опять ушло. — В смысле? — Ну, вот эти люди… Они здесь, и всё хорошо. У нас-с всё хорошо, у ни-их всё хор-шо, — у Липа заплетается язык, и в попытках лучше выразить свою мысль он жестикулирует, изображая подобие круговорота танцующих, сидящих, смеющихся вокруг. — А-а другие люди постоянно приносят в нашу жизнь какую-то хуйню. Пусть идут лес-м... эти серьёзные отношения… — Я считаю, в большинстве своих проблем мы сами виноваты, — Иен тихо усмехнулся, глядя на осоловелую моську брата. — Всё равно ты когда-нибудь приведёшь сюда свою девушку и познакомишь её с нами. Мы напьёмся, свяжем Фрэнка на заднем дворе и покажем ей всю нашу подноготную, и если она не убежит с просьбой не звонить ей больше — значит, никуда тебе не деться от серьёзных отношений. Женись, — со смехом закончил Иен свою проповедь. — Иен, дорогой ты мой человек, я бы сейчас был ж-женат на Кар-рэн Джекс-н и растил бы её азиатского ребёнка, если бы чёрт не прибрал её к рукам, — ответил Лип, жмурясь и потирая ладонью лоб. — Люб-бовь эта… ёбаная. Вечно тянет не на тех. То же отсутствующее выражение, как и сегодня в магазине, вновь появляется на лице Иена. Он запрокинул голову на спинку дивана и вперил взгляд в потолок. Парни помолчали. — А кого из нас — на «тех»? — отвечает Иен после паузы. — Не грузись, мужик, — тихо продолжает он, похлопав Липа по плечу, — однажды ты поймёшь, кто есть «тот», и всё разрулится само собой. — С этими словами он встал с дивана. — Давай останемся сегодня? Неохота везти твою пьяную задницу домой, я устал. Лип кивнул с закрытыми глазами, зарываясь поглубже в диванные подушки. Его расфокусированное сознание под воздействием градуса наперебой ещё выдавало в полудрёме смутные, далёкие от реальности образы под Фионину попсу, разбавленную ненавязчивой болтовнёй, доносящейся с кухни. Через какое-то время он провалился в глубокий сон.

***

В дверь стучатся. Не осознавая спросонья, что кто-то действительно стоит на пороге и хочет видеть хозяев, Лип пытается забить и спать дальше. Не тут-то было: стук становится таким настойчивым, что он окончательно просыпается. Потянувшись к низенькому столику, стоящему немного дальше, чем обычно, он нашарил рукой телефон и навернулся-таки с дивана на пол, не удержав равновесия. Полшестого, блять, утра! — Принесла нелёгкая… — подобрав слюни и тихо выругавшись, Лип наконец поднимается на ноги. Внезапно он ловит себя на дурацкой с бодунца мысли, что это копы за Карлом пришли. Потом на второй — весьма навряд ли, если этот засранец не умудрился сбежать. Музыка всё ещё играла в гостиной, но не так громко, чтобы мешать соседям. Хотя, кто знает этих кичливых сучек. — Да иду я, иду, — за дверью всё не унимались, пока Лип сонно тащился в прихожую и поворачивал завёртыш в замке. — Чё надо-то? — Лип? Голос вроде знакомый. Лип проморгался и потёр глаза, стирая последние остатки сна, и лицо человека, стоящего на крыльце, в конце концов приобрело чёткие очертания. Первой его мыслью было вернуться за битой. — Хули ты тут делаешь? — выдал Лип, чуть отступая от порога. Игги Милкович поднял руки кверху в безоружном жесте. — Брата твоего ищу, чувак, только и всего, — отвечает Игги. — Ну, Иена, — добавляет он непонятно зачем. Будто Лип тупой и сразу не догнал, кого он имеет в виду. — И на кой он тебе понадобился? — Лип окидывает Игги с ног до головы оценивающим взглядом. Убедившись, что тот вроде как чист, он весь подобрался и, оперевшись на косяк, прищурил глаза в попытке принять недружелюбный вид. Даже если Милкович припёрся без ствола — хер знает, чего ожидать от криминального отродья. — Хватило сполна ему вашей припизднутой семейки, и чёрта с два он свяжется с вами ещё раз, ясно? Игги уставился на него, явно обалдев от такой наглости. — Кто бы говорил про «припизднутую семейку», так уж точно не ты, Галлагер, — он рыкнул, сплёвывая. — Мудаки вы конченые, откуда только понты берутся на себе подобных свысока смотреть. — О, ну посчитай для сравнения, сколько твоих сродников по казённым домам сидит, — съязвил Галлагер. — Пальцев-то хватит? А ещё наши пашут целыми днями на легальной, блять, работе, вместо того, чтобы мет в переулках толкать. — Разошедшийся Лип прикусил язык, глянув на то, как Игги переменился в лице. Он понял, что немного перегнул палку. — Чего ты хочешь от Иена? — Не твоего ума дело, — Игги разозлился было, но, судя по всему, не мог просто так уйти. Закатив глаза и вздохнув, он примирительно произнёс: — Окей, чувак, с утра пораньше и всё такое, но я правда не к тебе пришёл. Просто скажи мне, где твой брательник. — Милкович лёгким кивком вопросительно указал в дверной проём за плечами Липа. — Дома? — Он переехал на Северную сторону. У Игги брови поползли вверх. — Да ну, пиздишь, — в конце концов выдавил он, присвистнув. Лип только пожал плечами, невольно отмечая про себя эту способность поднимать брови в чересчур схожей у всех Милковичей манере. — Поди-ка, в клубах для феечек раздевается теперь только за сотню, не меньше? Галлагер собрался хлопнуть дверью прямо перед носом говнюка, но Игги, вовремя среагировав, успел ухватиться за неё. — Окей, хреновая шутка, я понял, — снова поднимая руки, сказал он. — Просто дай мне его телефон. У меня был записан старый, но он щас заблокирован или что-то типа того. — Так о чём ты будешь с ним говорить? — Лип видит, как Игги колеблется, переминаясь с ноги на ногу, и это придаёт ему больше уверенности. — Слушай, это то, о чём он определённо захотел бы узнать, ясно? — Хуясно. Для начала меня проинформируй, и я решу, нужно ему знать об этом или нет. Игги сжимает и разжимает кулаки, и Лип напрягается всем телом. Он прогнал в голове возможный вариант развития событий, представив, как сгруппируется и выставит локоть вперёд, чтобы отбить удар в лицо. Где-то на задворках его подсознания черти хлопали в ладоши в предвкушении замеса — Лип давно не выпускал пар в драке, и ему был нужен малейший повод, чтобы как следует отмутузить какого-нибудь утырка, возродив традиции далёкой юности. Но Игги не собирается его бить. Он недоволен, но вполне держит себя в руках. Мотнув головой и глубоко вздохнув пару раз, парень прислонился к перилам и достал пачку сигарет. — Это насчёт Микки. — Бля, да я и так понял, что насчёт Микки, будь он неладен, — Лип с самого начала ожидал это услышать, поэтому эти слова ничего нового ему не принесли. — Ты можешь перестать быть мудаком хотя бы на несколько минут? — Милкович почти выкрикнул. — Он сейчас в тяжёлом состоянии, ок-да? Колонию на восьмом километре расформировали, слышал, наверное? Распихали кого куда, ну и батю нашего сюда привезли, на Южную сторону. У Терри тут каждый второй в лакеях ходит, — он сделал паузу, затянувшись, — так ему семерых на одного ополчить как нехуй делать, и вот… Лип опешил. — Всё настолько плохо? — он хотел задать этот вопрос как бы между делом, но у него не получилось скрыть взволнованность в голосе. Его не так уж беспокоила судьба Милковичева семейства, но всё равно жалко как-то. — Типа того, — шепелявит Игги. — Сначала совсем хреново было. — Парень нервно стряхнул пепел и продолжил. — Сейчас уже в сознании, правда, до сих пор под капельницами валяется — не знаю точно, чё ему там колют. Спрашивал про Иена пару раз. — Ты хочешь, чтобы Иен к нему сходил, что ли? — Его не пустят. Можно только, эм-м… Как они там говорят? Настоящим родственникам? — Непосредственным, — поправляет его Лип. — Во-во, точняк, — подтвердил Игги. — Но всё равно он должен знать. Микки могут выпустить раньше срока из-за этого. Не ахти какая штука, оставалось-то полгода отсидеть, но тем не менее. Адвокат, кстати, сказал, что мы можем предъявить… — Как вы вообще нашли адвоката? — Лип офонарел второй раз за утро, хлопая глазами. — Он сам нас нашёл. Просто пришёл в больницу на днях: «здрасте», блять. Мы офигели. Скорее всего, кто-то из зэков покруче пообещал ему кругленькую за то, чтобы Терри оттуда вытурить к чёрту на кулички. Хотя, навряд ли Мик будет возиться с ним — ему бы только отлежаться и поскорей убраться нахер. — Охренеть, — Лип попытался переварить полученную информацию, выйдя за порог и прислонившись к двери. От вчерашнего умиротворённого настроения не осталось и следа, и беспокойство вновь начинает жужжать внутри назойливой мухой. Тяжёлые предчувствия накануне не обманули его. Иен и так на нервяке после одного расставания — не хватало только другого бывшего на горизонте, чтобы Лип опять увидел, как его брат слетает с катушек, бросаясь с подручными предметами на людей и по полдня продавливая постель с отсутствующим выражением на лице. Стабильный. Надёжный. Нормальный. Три слова, которые едва ли применимы для описания сраного Микки Милковича. Всё началось из-за него. Иен пропал на несколько месяцев, потом объявился, весь взвинченный, трындя без конца о странных вещах и разражаясь хохотом на пустом месте. Никто из них даже не подозревал тогда, какая боль скрывалась за этим. Ягодки были ещё впереди — они с Фионой не смогли вытащить брата к врачу, когда Микки отказался отпустить Иена «в психушку», мотивируя это ничем более обоснованным, как «низаштоблять». — У Иена так-то парень есть. Ну, это я к тому, что не совсем понимаю, чего ожидает Микки… — Чувак, семь лет уже прошло, и Микки не до такой степени еблан, как ты про него думаешь, — обрывает его Игги, выбросив окурок и скрестив руки на груди. — Не думаю, что из-за этого он не захочет его видеть. К тому же, они наверняка обсуждали это, когда Иен навещал его в тюрьме. — Стоп-стоп, чего?! — воскликнул Лип. — Иен ходит к нему в тюрьму? — Ну да, несколько раз приходил. Последний раз — два месяца назад. С Евом они были. «Вот это поворот, блять», — про себя подумал Лип. Действительно, всё сходится — Светлана с Евгением приезжали в гости в начале осени, как раз перед тем, когда у Иена с Эйбом всё пошло вразброс. Иен ожил, провёл с ними целый день, но даже не упомянул про Микки, когда Лип вечером поинтересовался у него, как всё прошло. А ведь он был так уверен, что у них уже давно нет секретов друг от друга. — Слушай, насколько я знаю, любовные письма в стихах никто из них друг другу не катает, так что расслабься, чё такого-то, — нетерпеливо говорит Игги, вырывая Липа из ступора. — Ты можешь просто дать мне номер? Не дам я тебе его номер, блять, исчезни! Эти слова так и вертятся на языке у Липа, но внезапно одна идея посещает его. Если он сейчас пошлёт Милковича и захлопнет дверь, тот сам найдёт Иена. В любом случае, до поры - до времени ему нужно взять контроль над ситуацией. — Я не помню его точно, и понятия не имею, где мой телефон, — хитрит Галлагер, устало почёсывая макушку. — Давай ты сейчас скажешь мне свой, и Иен тебе перезвонит. Игги, кажется, с облегчением кивнул на это предложение. Выудив из кармана старую пачку от сигарет, он нацарапал на ней несколько цифр. — Вот, — подаёт. — Передай ему как можно быстрее, окей? — Ладно, хорошо, — бормочет Лип, возращаясь за порог и захлопывая дверь, прежде чем Милкович успел ещё что-либо сказать. Он проплёлся на кухню, сжимая занюханную пачку в кулаке. Встал перед плитой, зажёг конфорку, погасил её, снова зажёг… Что теперь, Лип? Сожжёшь этот несчастный кусок картона? Как будто вместе с этими накарябанными цифрами канут в лету и Милковичи. Будто ты действительно одним движением можешь оградить Иена от всего, что может пошатнуть его мозги. Будто Иен не узнает в конце концов про Микки. На лестнице раздаются шаги. Иен спускается вниз, ухмыляясь при его виде. — Хреново выглядишь чё-т. Лип в ответ слабо улыбается. — Приходил кто сейчас? — Соседи, — легко соврал Лип. — Жаловались на громкую музыку ночью. Послал их нахуй. — Чё, серьёзно штоле? Эти зануды не слышали по-настоящему громкой музыки, — фыркает Иен, распахивая холодильник. — Понаехали. Не Саус Сайд теперь, а парад чистоплюев. Лип с лёгким недоумением смотрел, как брат достал из холодильника вчерашний пирог, сел за стол и начал уплетать его за обе щёки. — Ты что, с голодного острова? — подстебнул его Лип. — Мне этот пирог шнился вщю нощь, — с полным ртом усмехается Иен. — Охуенно вкушный. Надо пощаще ходить к Деб. Лип достал вилку и присоединился к нему, оценивая яблочную начинку и тихо издавая звуки одобрения. Некоторое время они ели молча, без объявления войны начав игру в гляделки. Лип засмеялся первым, проиграв-таки Иену, и когда тот, пульнув в него крошкой, попал прямо в рот, тот обалдел от неожиданности. Наверное, у него было такое глупое лицо в тот момент, раз Иен аж согнулся пополам. Да, Иен смеётся, и как же клёво видеть его таким. Лип помнит времена, когда на протяжении нескольких месяцев уговорить Иена съесть обычный кусок хлеба было настоящей задачей, зато сейчас его сияющий брат сидит перед ним и с удовольствием уминает яблочный пирог, да ещё и в такую рань. Прикончив третий кусок, Иен рыгнул и сообщил, что пойдёт ещё вздремнуть на час-другой. Лип подождал, пока он поднимётся за угол лестницы. Достал Иггин презент из кармана треников. Иен счастлив — и он, не задумываясь особенно над тем, что делает, встаёт и идёт к мусорному ведру. Иен здоров — и упаковка от сигарет с нацарапанными цифрами, кувыркнувшись в воздухе, летит в кучу других отходов. Иен смеётся — и коробка от пирога, которую Лип запихнул следом, прикрывает её так, что никто не увидит. Стабильность. Надёжность. Норма. «Держи крепко и не отпускай, понял?» — и Лип не отпускает Иена. Никогда больше не отпустит.