our stubborn love

johnny foreigner – absolute balance

В гостиной потрясающий бардак. Братья Галлагеры никогда особо не драили свой холостяцкий притон, но чтоб такое… Вонь стоит невообразимая. Везде валяются всевозможные ёмкости из-под алкоголя, ну просто яблоку некуда упасть: на диване, на полу, у телика, даже на люстре — неизвестно каким боком туда попала ноль-пять. Иен выругался в прихожей, больно наступив на смятую пивную банку. Нагнувшись, чтобы поднять её, он заметил под столом почти нетронутый кусок пиццы и кудри своего брата, который мирно храпел там же в лужице собственных изрыганий. Иен не заметил его сначала, потому что между диваном и столиком были натянуты одеяла. Пиццу он с пола не смог поднять, зато домик себе, сучара, в состоянии был сделать. — Господи Иисусе, Лип, — морщится Иен. Сильный запах перегара шибает ему с порога гостиной, и Иен поскорее скидывает с плеча спортивную сумку, чтобы зажать нос тыльной стороной ладони. В доме и так холодно, но приходится открыть окна, чтоб не блевануть. Его настигает дежавю. Из-за вечно непросыхающего Фрэнка дома у Галлагеров зачастую зимой было холоднее, чем на улице. На кухне вообще сам чёрт ногу сломит. Гора грязных тарелок вперемешку с развалившимися бумажными пакетами из бургер-кинга мокнет в раковине. Недоеденная пицца сохнет в открытой коробке, лежащей на скопище таких же коробок на стойке; на полу — бутылка, ещё одна, третья, и всё это хозяйство, судя по вонище, разъедающей глаза, перебродило ещё недели три назад. Интересно только, что в спальне у Липа творится. Иен тяжело вздохнул, снял куртку и открыл шкаф под раковиной. Выудив оттуда бутыль Белизны и пару тряпок, волей-неволей он начал потихоньку убирать этот ералаш. От специфического запаха заболела голова, но это лучше, чем ежесекундные рвотные позывы. Сегодня был тяжёлый день — сначала замок на двери по просьбе Фи делал, весь перематерился; потом на работе кучу бумаг разгрёб и надеялся, придя домой, свалиться в кровать и забыться за каким-нибудь сериалом, но вот хер там плавал: если он прямо сейчас не выдраит отсюда этот срач, то психанёт в конец и сбежит обратно к Фионе. «Типичная Моника Галлагер». Слова Липа до сих пор стоят в ушах. «Моника! Типичная Моника!» — эхом отдаётся в голове, и Иену опять становится тоскливо. Он столько лет сражался со своей болезнью, с тех самых пор, как очнулся в больничной палате и увидел подле себя рыдающего брата. Он не хочет быть кем-то, кто постоянно сбегает. Он хочет забыть про свою болезнь. Хочет, чтобы братья и сёстры не переживали за него. Чтобы Микки не переживал за него. Ну и чтобы… Для себя тоже, в конце концов. Поэтому Иен остаётся тут и шкерит засранную кухню. Он никуда не убегает. Здесь его место, и он будет жить здесь, в квартире, за которую ежемесячно вносит свою половину, со своим вечно пьяным и вечно сующим свой нос в чужие дела братом. Иен, которым он является уже шесть лет — человек, который не бежит от проблем, а самостоятельно их решает. Со вчерашнего дня его не оставляет сладостное и одновременно мучительное возбуждение чувств. Он снова и снова вспоминает удивительно тихую вечернюю улицу и лицо Микки в потёмках, его блестящие глаза и тёплые губы и руки — худые, настырные и вездесущие руки, прикосновения которых обеспечили Иену нехилый стояк в штанах. Он целый день беспрестанно прогоняет это в голове, и его бросает то в трепет, то в дрожь; ему радостно и в то же время страшно. Что, если всё опять накроется? Заслуживает ли он вообще второй шанс? Закончив пылесосить на кухне, он услышал возню из комнаты. Иен мысленно приготовился сопротивляться потоку говна, который Лип непременно сейчас на него вывалит. Он надеется, что эта мудосрань хоть немного протрезвела. — Ну ни хуя себе! — хрипло раздаётся у него за спиной, и Иен, грустно ухмыльнувшись, чуть заметно качнул головой — сам себе. Конечно, щас понесётся. Протрезвеешь тут, в такой-то атмосфере. Иен поворачивается и видит брата. Лип стоит у противоположной стены, театрально прижав ладони к груди. — В гости без звонка не ходят, — издевается он. — Что ты здесь делаешь? — Я здесь живу, мудила. — Оу, правда? С каких пор? — Иди нахуй, Лип. Меня две недели не было, не два года. — Иен вытащил вилку из розетки и задвинул пылесос в угол за холодильник. — Научись уже убирать за собой, мужик. Тебе скоро тридцать, а у тебя срачельник, как в притоне каком-то. — И хули ты знаешь о притонах? — Всяко больше, чем ты, спасибо Монике. Лип беззвучно, как рыба, открывает и закрывает рот. В его взгляде промелькнула неловкость. Он опускает голову, бегая глазами туда-сюда, и наконец его взгляд останавливается на сумке Иена, лежащей у двери. — Так ты в горничную пришёл поиграть или реально решил вернуться? Лип мнётся, произнося эти слова. Другой бы не обратил внимания, но только не Иен. Лип не смотрит на него — его взгляд всё ещё прикован к спортивной сумке. Несмотря на всё своё высокомерие и понты, Лип такой же ранимый, как и все они. — Второе. Хорош тебе, язва, вали лучше в душ. От тебя воняет хуже, чем от бомжа в метро. Лип фыркнул, потеплевшим взглядом осматривая брата с ног до головы. — Избаловал я тебя, — хохочет он. — Сначала запах вагонного бомжа тебе не нравится, а завтра что? Перестанешь есть из помойки? — Не, помойка — топ, ты чё, — парирует Иен.- Там хотя бы мочой не воняет, только тухлятинкой немножко. Сидишь себе на пакетах с вкусняшками да с воронами за жизнь пиздишь. И тебе не чихают прямо в рот всякие старухи. — Ну и молодёжь пошла. Вот в наше время молодые в метро специально рот подставляли… Иен фыркнул и показал брату средний палец. Двинувшись в сторону Липа, чтобы поднять с порога свою сумку и отнести её в комнату, Иен заметил, что брат дёрнулся, стоило ему только сделать первый шаг. Это едва заметное движение пристыдило его. Он вспомнил, как Лип согнулся пополам от удара, и невольно съёжился. Иногда старые инстинкты берут верх; психозные замашки заставляют кровь дурно колотить по вискам, в глазах темнеет и трясутся пальцы, и это пугает Иена. Как же ему хочется выскрести, выдавить эту грязь из себя. Как же ему, блять, хочется забыть всё это. — Всё хорошо? — Ну да, а что? — Ты просто так выглядишь… Я не знаю, словно задумался о чём-то… — А в этой семье что, никому, кроме тебя, нельзя теперь и задуматься, Эйнштейн? — дразнится Иен. Закинув сумку на плечо, он идёт к себе в комнату. Там всё остаётся таким же, как и было в тот день, когда они поссорились. Что ж, нужно отдать должное свинобрату — тот хотя бы у него в комнате хлев не развёл. — Хочешь… Хочешь бургер? Я два взял. — Лип поднял пакеты с пола. Иен выходит из комнаты и опирается на дверь, скрестив руки на груди. — Лип, то, что я вернулся, ещё не означает, что я перестал на тебя злиться. Лип нахмурился и запустил руку в волосы. — Просто… — Так… — начал было Лип, хмурясь и запуская руку в волосы, но Иен его прервал: — Стой, дай, я первый. Дай мне сказать, — Иен поднимает руку, чтобы брат замолчал, и Лип нехотя кивает. — И не надо сейчас вставать в позу и оспаривать каждое слово. Сначала подумай над тем, что я тебе скажу. Я ценю всё, что ты сделал для меня, правда. Ты мне во всех смыслах жизнь спас, Лип. Я никогда это тебе не забуду, даже если мы жесть как разосрёмся. Но сейчас у меня… В общем, сейчас неподходящее время, чтоб меня спасать, окей? Я же всё сам делаю. Таблетки принимаю, в зал хожу, на терапию хожу. Есть работа, я даже пью редко, я… Я всё это делаю. Я делаю это в первую очередь для себя. И для тебя тоже, для Фионы, Дебс, вообще для всех, кому на меня до сих пор не насрать. И ты думаешь, что я просто возьму и похерю это всё из-за того, что Микки вернулся? Ли… — Господи, Иен, дело не в тебе, а в нё… — Да вот нихуя не в нём дело, а в тебе, Лип! Ты сейчас стоишь, слушаешь, как я говорю о том, что исправился, и ни капли мне не веришь. — Я верю тебе… — Если бы это было так, ты бы рассказал мне про Микки и дал бы самому принять решение, — огрызнулся Иен. — Я, блядь, взрослый человек, Лип. Ты мне не сиделка. Ты мне брат. Ты постоянно так: «оу, мы с тобой равные партнёры», вся хуйня, но при этом всё равно ведёшь себя, как с дитём малым. Мне это надоело, прекращай. Я понимаю, что ты тогда испугался, вспомнил всё, что было и так далее, но тебе всё равно нужно было мне сказать. Потому что ты не можешь за меня решать такое, Лип. — Ладно, понятно, — тихо произносит Лип, поджав губы. — Бля, ну что тебе понятно? Чё началось-то опять? — Ой, да иди нахуй уже, Иен, — усмехается Лип, закатив глаза. — Я же сказал, ладно. Всё нормально. В общем… Прости меня за это. Я хуйню сделал, на самом деле. Больше не повторится. Ошеломлённая улыбка расцветает на лице Иена. — Ну-ка, ну-ка, повтори… — Я сказал «прости», ублюдок. Теперь твоя душенька довольна? — смеётся Лип, мотнув головой. — Можно уже закрыть эту тему, и чтоб опять всё как раньше, пожалуйста? — В первый раз, блядь, слышу, как ты извиняешься. — Ага, в первый и последний, поэтому насладись моментом как следует, — Лип, улыбаясь, плетётся на кухню. — Ты бургер бушь или как? Они остыть успели, пока выслушиваешь тут твоё нытьё… — Да-а, блядь, буду я твой бургер. Тарелки возьми и салфетки. Хоть пожрёшь раз, как цивилизованный человек. И если ты ещё раз разведёшь здесь такой срач, будешь сам потом всё пидорить, так и знай. Иен плюхается на диван, берёт пульт от телика и чувствует, как же ему сейчас хорошо. Он мог обижаться на Липа хоть всю жизнь, однако это не изменит того факта, что его брат всегда был и будет ему самым лучшим другом, самым верным советчиком, человеком, который больше всех в этом мире печётся о его благополучии. По правде-то говоря, возвращение Микки из тюрьмы буквально перевернуло его жизнь с ног на голову, и он ни с кем, кроме Липа, не сможет об этом поговорить. После того, как они прикончили свой обед под серию «Закона и порядка», которую они видели, наверное, раз пятьдесят, Лип выключает телик, поворачивается к нему в кресле и спрашивает: — Ну, так что происходит? — Это я тебя должен спросить, что с тобой происходит, — отвечает Иен. — Потому что сегодняшнее утро — это… Это пиздец, Лип. Я уж думал, ты с Фрэнком спелся. — Да ладно те, — фыркает Лип. — Ну бухал и бухал, чё тут… Хреново было, вот и всё. — Хреново, ну-ну… — Слушай, если мы сейчас собираемся разговаривать на трезвую голову, давай лучше твои проблемы обсудим, а не мои, — кривится Лип в усмешке. — Чё делать собираешься? Давно пора прочитать Липу лекцию насчёт алкоголизма, но про Микки поговорить тоже нужно. Иена мучают воспоминания, Иен прокручивает в голове яркие моменты, поцелуи, улыбки и сумасшедший, ни с чем не сравнимый секс, и ему становится всё тяжелее сосредоточиться на чём-то ещё, кроме мыслей о Микки Милковиче. На работе всё валится из рук, и он неправильно выверяет сделки и заказчикам отвечает невпопад, и ему даже самому непонятно, почему все покупаются на его слабое оправдание про головную боль. — Мы виделись вчера вечером. С Микки, в смысле. Он пришёл туда, на Саус Уоллес. Сказал, что сначала сюда зашёл и ты тут бухой был. Лип проводит ладонью по лицу. — Да… Это я помню. Вот чё я ему наговорил — мутно. Он тебе сказал? — Не-а, но я это выясню, — фыркнул Иен. — Ой, ну конечно, ты выяснишь, — поддел его Лип, ухмыляясь с издёвкой. — Так что вчера решили? — Кажется… Кажется, мы идём на свидание. — Кто мы? Мы с тобой? — Перебьёшься, — хохочет Иен в ответ. — И куда ты меня поведёшь? — Спросил Лип, поигрывая бровями. — У меня высокие стандарты, учти. В ответ на идиотскую шутку Иен бросает в Липа пустую бутылку из-под воды. — Микки я поведу, а не тебя. Я предложил, он согласился. — Так, и дальше что? — Дальше я пиздец как зассал, — заключает Иен, поднимая руки вверх. — Я даже… Я даже не… — Иен прервался, когда увидел, что Лип ухмыляется. — Охуеть как смешно, Лип. — Ага, есть такое, — хохотнул Лип, пожимая плечами. — Слушай, ты его знаешь чуть ли не с яслей, в отношениях вы лет с пятнадцати или со скольки там. Вы, блядь, жили под одной крышей два года. Как-то не очень похоже, чтоб у вас щас был сложный конфетно-букетный период, когда ты с человеком ещё плохо знаком и вот хер знает, о чём разговаривать первое время. В чём проблема-то? В кафе, потом домой, потом в постель. Все счастливы, все довольны. У Иена аж челюсть упала. — Бля, Лип, ты серьёзно, что ли… — Так, а чё? Зачем всё усложнять? — Ну, не знаю! Наверное, затем, что сейчас нам нужно начинать всё сначала, потому что я перед ним неслабо так провинился. — А он перед тобой не провинился? — Да не в этом… — Слушай, а как насчёт той кафешки, — перебил его Лип, большим пальцем показывая назад. — Помнишь, там всё такое оранжевое, мы туда раньше ходили? Там ещё почти все официантки с наших краёв, на гопников в партаках каждый день смотрят, так что посидите спокойно, на вас всем похуй будет. Ну, сначала будет, пока вас кто-нибудь не застукает в туалете… Иен фыркнул и показал брату средний палец. — Как ты, блять, угадал? Я именно там и планировал перед ним извиниться. — Вот видишь, какой я проницательный. — Хуецательный. — К тому же, они круглосуточно работают, — продолжает Лип. — Так что вы сможете провести долгий задушевный разговор и поутирать друг другу слёзки, как стандартные воссоединившиеся педики, или просто подождать до полуночи и отсосать друг другу в кабинке. А в полночь он превратится из Южного Принца в Гоп-Стоп-Золушку, и... — Господи, Лип, — захохотал Иен, но тут вдруг у него зазвонил телефон. Он молниеносно вскакивает, подлетает к столу и хватает трубку. Он почти ждал звонка от Микки — нет, не так, просто надеялся, что это будет Микки. К сожалению, его надежды не оправдались. — Блять. — Кто? — Лип замечает, как изменилось выражение лица Иена, и недоумённо смотрит на него. — Иен, кто это? — Бля. Бля, пиздос, — бормочет Иен. Проведя большим пальцем по сенсору экрана, он подносит телефон к уху. — Хэй, что-то случилось? Всё нормально? В ответ Иен слышит знакомое заливистое хихиканье и тут же весь напрягается. — Ох, милый мой, конечно, всё хорошо, — пищит Моника в трубку. Где-то на заднем плане сигналят машины и раздаётся шум колёс, и становится понятно, что она где-то на улице. — Я та-ак давно не видела тебя, мой сладкий мальчик… Как у тебя дела? — Ты за этим позвонила? — Вздохнул Иен. — Спросить, как у меня дела? — Мне всегда интересно, как у тебя дела, солнышко. Я скучаю по тебе каждый день. Очень-очень сильно… Иену хочется положить трубку. Мать не в больнице, не в тюрьме, живая, значит, всё нормально, и говорить больше с ней незачем. — Слушай, мне надо… — Мне нужна твоя помощь, Иен, — прерывает его Моника, видимо, почувствовав, что он хочет повесить трубку. Шум машин становится всё громче, и она повышает голос. Она тяжело дышит, и слышно, что она куда-то идёт. — Сына, мне… Мне надо, чтобы ты забрал меня отсюда. Прости, пожалуйста, мой милый. Не хотела отвлекать тебя от дел, но… Я… Я не… Ты же знаешь, я бы не стала звонить, просто форс-мажор. Мне больше некому… — У тебя точно всё нормально? — Конечно, конечно… Я же сказала, всё хорошо, — уверенно говорит она, но Иен слышит, что её голос дрожит. Он знает, что Моника врёт. К тому же, она начинает всхлипывать. Дыхание у неё совсем сбилось. — Просто я… просто я не уверена, что смогу сама добраться отсюда, и я сомневаюсь, что кто-то меня подберёт… в таком виде. — В каком виде? — Да неважно, сладкий, просто… Просто приезжай, пожалуйста, за мамой, ладно? Пожалуйста… Мне правда нужно… И будет здорово увидеть тебя. Я так скучаю, ты не представляешь. Я всё время о тебе думаю, мой хороший. Помнишь, мы ходили в клуб и танцевали всю ночь? Помнишь? Нам так весело было тогда, мой любимый… Иен отвечает не сразу. Он пытается сопротивляться завораживающей силе её приторно-сладких слов. Он пытается игнорировать тепло, разливающееся по телу от этих слов. Конечно, он помнит ту ночь. Помнит, как счастлив он был, когда мама наконец-то вернулась. Помнит, как был уверен, что всё наконец-то будет по-другому. Жизнь заиграла другими красками, и Иен был уверен, что она исправится, что она хотя бы попытается исправиться. Что не бросит их снова. — Иен, солнышко? Ты ещё тут? — Да, — выдохнул Иен. — Да, я тут. Так… где ты? — С этими словами Иен берёт какую-то тетрадку, торчащую из рабочего портфеля Липа, и записывает адрес. — Я выезжаю. Стой там и жди меня, — говорит он, прежде чем повесить трубку. Лип смотрит на него во все глаза, когда он без лишних слов суёт телефон себе в карман и стремительно направляется к двери, захватив по пути куртку. — Мне нужно идти, — говорит он, завязывая шнурки. — Я возьму машину, ладно? — Иен тянется за ключами, лежащими на столике у двери, когда Лип вдруг останавливает его, хватая за запястье. — Зачем? Кто тебе звонил, Иен? Иену хочется солгать. Прокрутив в голове несколько вариантов, он в конце концов останавливается на том, что Дебби… Да, точно, у Дебби не задалась свиданка, и её нужно сейчас увезти домой. Но он тут же отказывается от этой мысли, вспоминая, что любая ложь в итоге всплывала на поверхность и только усложняла всё ещё больше. Если уж он настаивает на том, чтобы Лип был с ним честен, ему самому нужно соответствовать своим требованиям. — Моника. Это Моника звонила. Лип тут же вырвал ключи у него из рук. — Ни за что, блять. — Слушай, у неё что-то случилось, окей да? И она сейчас в каких-то ебенях, на морозе и раздетая. Мы что, её просто так оставим там? Лип… — Ты никуда не поедешь, Иен, — отрезал Лип. По нему было видно, что он нервничает. — Лип, это наша мать, блять! — Нет, это не наша мать, блять! — шипит Лип. — Адское торнадище со штопором в заднице, вот кто это. Блять, какое совпадение, — зло фыркает он, проводя рукой по глазам. — Мы наконец-то всё разрулили, и тут — звонит она. Как будто какие-то высшие силы специально проверяют, чтобы у нас всё всегда катилось в пизду. — Господи, Лип, да я просто её подвезу… — Ты не просто её подвезёшь, Иен, потому что она скажет то, что ты хочешь услышать, и разъёбет тебе опять всю жизнь. Она когда-нибудь хоть что-нибудь для тебя хорошего сделала? Для нас? Просто забей, пускай добирается, как хочет. — Нет. Ей нужна наша помощь, Лип. Мы семья. — Иен знает, что это беспроигрышный аргумент. Семья. Это слово всегда имело для них большое значение, несмотря на похуизм обоих родителей. — Как насчёт поехать со мной? Лип глубоко вздохнул. — Есть хоть какой-то шанс, что я смогу тебя отговорить? — Не-а. — Иен мотает головой с лёгкой улыбкой. — Ладно, — сдался Лип. — Прослежу, чтобы ты не натворил с ней какую-нибудь дичь. — Ага, договорились, — смеётся Иен, хлопая брата по плечу, и Лип начинает натягивать ботинки. — Спасибо, мужик. — Пшёл в пень, — проворчал Лип, сбрасывая его руку. — Глупости ты будешь творить только вместе со мной. Иначе зачем ещё тебе брат?

***

Они едут в тишине минут десять. Никто не говорит ни слова, никто не включает радио. Иен не хочет говорить о Монике. Он и так знает, что скажет Лип. Поэтому он просто откидывается на сиденье и молчит. Холодный воздух помогает ему отвлечься от мыслей о том, что их ждёт по адресу, который ему дала мать. — Так что, ты реально хочешь снова попробовать? — Попробовать что? — С Микки, — проясняет Лип, потянувшись к пачке сигарет на центральной консоли. Иен отпихивает его руку и вытаскивает одну сигарету для него, чтобы брат не отвлекался от дороги. — Ты точно готов к этому пиздецу? — К пиздецу? — Иен прикуривает сигарету, делает пару лёгких затяжек и передаёт её брату. — К какому пиздецу? — Да ладно тебе, чел, не так уж у вас и радужно всё было, — говорит Лип, повернувшись к нему и выдохнув в него дым. — Сам ведь знаешь. — Э-э-э… И что? — недовольно хмыкает Иен. — Ни у кого ничего не бывает радужно. Все ссорятся иногда. Лип открывает окно несмотря на то, что на улице дубак. — Ну, просто я всегда не мог взять в толк, мужик, как вспомню… То вы убить друг друга готовы, то как кролики по несколько дней из постели не вылезаете. — Ты сейчас пытаешься сказать, что мы биполярны? — Смеётся Иен. — Это ты имеешь в виду? Лип пихнул его. — Не смешно, говнюк. — Он снова затянулся. — Я знаю, какими классными могут быть такие отношения. Это вообще-то единственный тип отношений, в которых я бы охотно состоял с женщиной. Страстные ссоры и такие же примирения, чтоб не скучно было… Проблема только в том, что такое никогда не длится долго, чел. А мы ведь уже не сопляки какие-нибудь. Лип не совсем прав. Да, не всё было гладко. Да, их отношения никогда не были стабильными; господи, даже на то, чтобы официально стать парой, потребовалась туева хуча усилий и времени. Но в лучшие моменты с Микки он испытывал то, что никогда больше не испытывал ни с кем другим. В самые потрясающие секунды рядом с ним он чувствовал, что — вот оно, то самое, о чём слагают песни, пишут книги и снимают фильмы. Рядом c этим человеком он словно перегибался через край скалы и в то же время чувствовал себя в безопасности. Пусть они вернутся к самому началу, к тому, что у них было, когда они оба были подростками — Иен будет согласен даже на это, лишь бы только снова быть с ним. — Ты до сих пор его любишь? — прервал тишину Лип, когда Иен погрузился в свои мысли и замолчал. — Дебс спрашивала то же самое, — вздохнул Иен. — Я не знаю. Да, наверное. — Ну и ладно тогда, — Лип передаёт обратно сигарету. — И это всё, что ты хочешь сказать? — фыркнул Иен. — Нихуя не всё, просто мы почти достигли пункта назначения, — пробормотал Лип, крутанув руль на резком повороте. — Пристегнитесь, господа. Нас ждёт веселенькая дорожка. Они проезжают мимо зачуханной пиццерии и въезжают на парковку у фикспрайса. Иен напрягся, оглядывая пространство вокруг. Темно; Иен ищет глазами мать, но её нигде нет, и он уже не знает, что хуже: если они найдут её или же если не найдут. Лип припарковался, заглушил мотор и откинулся назад. — Думаешь, она в магазине? — Хм, может быть. — По-любому бродит там, воображая, что сможет что-то купить. Наверное, хочет порадовать любимого сына чем-нибудь особенным из фикспрайса. Мать года, блять. Иен тут же вспомнил, как после своих клубных похождений бежал в такие же фикспрайсы. Его мучала совесть. Он покупал что-нибудь для Микки — чёрную майку с черепушкой, которая — он точно знал — ему понравится, или коробку пива; Микки бросит смущённый взгляд, лукаво ухмыльнётся, тихо пробубнит что-то в благодарность, и Иен скажет себе, что всё нормально, что Микки так не посмотрел бы на него, если бы он этого не заслуживал. Когда они оба решили вылезти из машины, Моника вдруг вывалилась из магазина, а вслед за ней — женщина в униформе и с бейджиком. «Нечем заплатить — уёбывай!» — закричала продавщица, толкая Монику на асфальт. «Сволота ты поганая, весь пол мне залила!» У Моники всё лицо было в крови. Кровь стекала из раны над бровью по подбородку на шею и дальше, окрашивая воротник грязно-белой тонкой кофточки в багровый цвет. Расцарапанные губы нехило опухли от ран. Иена подмывает заступиться за мать; ему на самом деле интересно, кто её так избил. Даже не так: его берёт гнев. Он хочет найти этого ублюдка и въебать ему, чтоб небо с овчинку показалось. — Мам? Лип бросает на него странный взгляд, но Иену всё равно. Моника плакала. Заметив Иена, она вдруг просияла сквозь кровь и слёзы; её лицо осветила широкая улыбка. Любовь и нежность в её взгляде в один момент сделали его самым счастливым человеком. Он пытается убедить себя, что эта женщина фальшиво смотрит и любит тоже фальшиво, но вот она уже рядом с ним обвивает его шею холодными руками. — Ты приехал! Ты приехал… Иен, сынулик, — она сжимает его в объятиях, утыкаясь своим окровавленным лицом ему в грудь. — Я знала, что ты приедешь. Я всегда могу рассчитывать на тебя. — Иен обнимает её в ответ, нежно поглаживая её спутанные волосы. — Блять, мам. Чё случилось? Моника улыбается ещё шире, увидев Липа с другой стороны от автомобился, и Иен ненавидит себя за промелькнувшую у него искру ревности. "Он даже не хотел за тобой ехать", — хочется прокричать ему. "Он не понимает нас". — Лип! Ох, мои мальчики! Вот это сюрприз! Она бежит к Липу с распахнутыми руками, но он уворачивается и повторяет вопрос Иена: — Кто тебя так отхерачил? — О, это пустяки. Правда. Просто крови много, вот и выглядит так, а так — ничего, царапина… — Пустяки? Выглядит так, словно тебя лицом в стену впечатали, вот как это выглядит, — Лип покачал головой и залез в машину за ещё одной сигаретой. — Это всё я виновата… У вашей мамы немного маразм, мне ведь уже не восемнадцать, — громко смеётся Моника и поёживается, кутаясь в свою кофточку. Звук её смеха успокаивает Иена. Она так смеялась, когда Иен однажды пришёл домой ночью с фиолетовым подарком под глазом от парня, который подумал, что тот выглядел слишком по-пидорски. Она сказала ему, чтоб в следующий раз он просто попробовал выглядеть «натуральнее», не выставлять «гейство» напоказ. Обида мешается с облегчением и ревностью и любовью и ещё бог знает чем, и всё это бурлит в нём и волнует его сердце, и он уже не знает, что он на самом деле чувствует. — Кто это сделал, Моника? — не отстаёт Лип. — Это просто Уолтер, ну, у него такой характер… Иен, ты же помнишь Уолтера, правда? — Который ещё мет варил, мелкий такой? Моника даже не ахнула в ответ на такое описание. — Да, он, он! Мы расстались недавно, но я, когда уходила, забрала с собой… ну так, кое-что, на первое время. Он разозлился и нашёл меня, и вот… Взял мою машину, и вот я здесь… Слава богу, вы, мои сладкие, сюда… — Пиздец, всё, я звоню в полицию. Моника схватила Липа за руку, прежде чем он успел набрать номер. — Нет! Не надо! Всё хорошо, я в порядке, правда… Меня просто нужно довезти, и всё. Я правда в порядке, солнышко. Всё хорошо, не надо никуда… Только хуже будет… — Он тебя избил, ты что, ничего не будешь делать? — Он просто немного вспыльчивый, — заверяет Моника сыновей. Её голос мягок, как ворсистый плед из детства, которым она в лучшие времена укрывала их на задних сиденьях минивэна. Она поглаживает Липа по рукам. — Он очень чувствительный, у него такая чистая душа, знаешь… Я сама виновата, я там… это… забрала… Но он обратно всё вернул, так что всё хорошо. Я просто хочу домой. Пожалуйста, отвезите меня домой. Домой. Сложно понять, что это слово значит для матери; она, наверное, сама этого не понимает. Иен сомневается, что она вообще когда-нибудь воспринимала дом на Саус Уоллес как дом, скорее просто как место, где можно перекантоваться с Фрэнком в перерывах между бурными приключениями. — Так куда везти-то? — огрызнулся Иен. — Адрес давай и поехали, у нас тоже свои дела есть. Моника тут же погрустнела, но Иену уже до лампочки. Он думает: каким же идиотом нужно быть, блять, чтобы приехать сюда спасать её неблагодарную тушу. Может, нужно было послушаться Липа. Определённо нужно было послушаться Липа. Они садятся в машину. У Моники есть целое заднее сиденье — места предостаточно, но она всё равно нагибается вперёд к ним. — Полиция, вытрезвитель или больница, выбирай, — провозгласил Лип, закрывая дверь машины. — Какая больни… Да всё нормально, я же сказала! — воскликнула она снова. — Не нужно в полицию! — Моника гладит Липа по плечу и нагибается к нему, но он снова от неё отстраняется. — Всё хорошо, правда. У меня сейчас девушка есть, она очень хорошая и милая, она меня любит… Мне всегда больше нравились женщины, я такая счастливая сейчас, знаешь… Просто… домой, ладно? Джаниэль будет волноваться, если я приеду поздно… — А почему ты Джаниэль не позвонила? — О, она так занята в последнее время. Работает много. Я не хотела её беспокоить. Иен стискивает зубы. Он не хочет знать, что за работа у новой девушки его матери; он даже не хочет знать, где они живут, но поздновато уже отказываться. — Ладно, куда едем? Дом, к которому они подъехали, казалось, вот-вот развалится. Когда-то скатная крыша провалилась внутрь; в половине окон отсутствуют стёкла, и эти страшные оконные проёмы неумело забиты картонками. Битые бутылки и сигаретные бычки разбросаны по проваливающимся ступенькам. У Иена всё сжимается внутри при взгляде на эту печальную картину. — Моника, ты уверена, что не хочешь в больницу? — спрашивает Лип. — Там хотя бы крыша целая над головой… — Спасибо вам большое, мальчики, я вас так люблю, — Моника наклоняется вперёд и притягивает их к себе в объятия, на которое они слабо сжимают её руки в ответ. — Я знала, что ты спасёшь меня, — шепчет она уже Иену, обнимая его за шею и целуя в висок, и он изо всех сил пытается не поддаться и не прильнуть к ней. — Ты мой самый любимый сыночек… Лип только фыркнул. — …ты ведь знаешь это? Иен хочет рассказать ей о своей работе. Иен хочет рассказать ей первой про онлайн-курсы, которые он сейчас проходит — никто из членов семьи ещё этого не знает. Он хочет рассказать ей про Микки, что тот вернулся и что у него сердце готово из груди выпрыгнуть, когда он вспоминает вчерашний вечер и поцелуи под звёздами. Но это бесполезно — Иен знает — всё бесполезно. Ничто не удержит её здесь; ничто не заставит её остаться. «Мой самый любимый сыночек» — подкупающие слова, в которых она не вложила ни капли смысла; слова, которые она использует для того, чтобы получить желаемое; слова, которые она через минуту забывает, что произнесла. Они ничего не значат для неё, и, значит, для него они тоже не должны иметь значения. Он отчаянно хочет, чтобы эти слова не запоминались ему надолго. — Давай, пока, мам. Кажется, в её глазах промелькнуло что-то непонятное, но она снова торопливо натянула улыбку себе на лицо. Прильнув горячими спёкшимися губами к его щеке, она потянулась к двери. — Я очень люблю вас обоих, — говорит она, открывая дверь. — Приезжайте в гости, ладно? Когда захотите… Я вас всегда жду, мои рыцари в сияющих доспехах, мои хорошие… Иен тупо смотрит вперёд, сосредоточив взгляд на пожухлом листе, застрявшем под дворником на переднем стекле. Моника вышла, захлопнув дверь, и он видит, как она идёт к дому, пританцовывая у двери. Молодая темноволосая женщина с усталыми глазами открывает ей, и Моника визжит и притягивает её к себе для поцелуя. Иен отворачивается. — Всё, поехали. Они прокатались где-то час, просто, без цели. Иен благодарен Липу, что тот не поехал домой сразу. Он не хочет ни вылезать с машины, ни спать; ему сейчас нужно было просто вот так кататься, смотреть на дорогу и ни о чём не думать. В конце концов Галлагеры едут в Алиби, садятся на диванчиках в самом дальнем углу, как можно дальше ото всех. Лип уже прикончил две бутылки пива и машет Кеву, чтоб подал третью. Иен всё ещё распивает первую и вообще больше отдирает этикетку от бутылки, чем пьёт. Интересно, зашла ли Моника в тот магазин, чтобы купить что-нибудь для него, и если так, действительно ли она считала, что дешёвенькая безделка всё исправит. — Может, мы должны были ещё ей как-то помочь? — Мы ей достаточно помогли. — Ты знаешь, что я имею в виду, Лип. Лип поворачивается к нему и смотрит так, словно пытается что-то найти в его взгляде. — Бесполезно, Иен. Ты же сам знаешь. Нельзя спасти тонущего, который добровольно плывёт в омут. Она этого не хочет. Она не хочет с нами быть. Никогда не захочет. Иен перестал отколупывать этикетку и одним глотком вылил в себя содержимое бутылки. — Ты не понимаешь, Лип, как это тяжело… — Ты прав, я не понимаю и никогда не пойму, — тихо произнёс Лип, и Иен насторожился. — Но ты когда-то принял решение о том, что люди в твоей жизни были достаточно важными, чтобы пожертвовать своей гордостью ради них; что мы были для тебя достаточно важны, чтобы попробовать исправиться ради нас. Ты дал нам помочь тебе. Моника же к этому так и не пришла. Вот в чём разница между вами. Прежде чем Иен смог вникнуть в смысл сказанного, позади образовался Кев. — Вы чё, от жажды тут умираете? Марафон бежали сюда? — фыркнул он, бросив взгляд на несколько опорожненных бутылок и ставя ещё одну перед Липом. — Смотри, чел, не перебирай… — Да всё ок, не буду. — Кев, можно мне тоже ещё одну? Улыбка тут же покидает Кевиново добродушное лицо. Он переводит взгляд на Иена, потом снова — вопросительный — на Липа, словно ждёт разрешения. Иена берёт псих. Ему хочется вскочить и заорать, что он, блять, не ребёнок, он знает свой предел и умеет вовремя остановиться. Вместо этого Иен прикусил язык, потому что напомнил себе: все эти люди, Кев в том числе, делают это из-за того, что беспокоятся за него. — Чё ты на меня-то смотришь? — спрашивает Лип, заметив эту паузу и взгляд Кева. Снова посмотрев на Иена, он толкает свою новую бутылку к брату. — Моему брату вроде давно уже как двадцать один. Мы ирландские близнецы и у нас чудесное воссоединение, ясно? Давай ещё бутылку, — Лип произносит это, ухмыляясь Иену, и Иен улыбнулся ему в ответ. Если бы между ними не было стола, он, наверное, обнял бы брата — по крайней мере, для этого он достаточно пьян. — Давай Дебс позвоним? — Давай, пусть шурует сюда, хули, — с этими словами Лип вытащил свою тушку из-за стола и поплёлся к туалету. Кев что-то пробормотал ему, разводя руками, и Лип сказал ему в ответ: — Да ладно, мужик, всё норм. У нас просто был тяжёлый день. Долгая история. — Расскажешь тогда свою долгую историю, может? Мне заебло слушать алкашей, жалующихся на налоги каждый божий день. Лип махнул рукой и ушёл, и Кев, повернувшись к Иену, продолжил: — Ща принесу ещё. Иен остался один и начал раздумывать над тем, что сказал Лип. Да, он решил стать лучше ради своей семьи, но этого решения всё равно недостаточно. Его никогда не будет достаточно. Всё равно до сих пор бывают дни, когда Иену кажется, что его будто давит кто-то, с самого утра прижимает к кровати мокрым, тяжёлым одеялом, и каждый маленький поступок, который он совершает — выбирается из кровати, чистит зубы, завтракает и проходит пятиминутный путь до работы — чувствуется как почти невозможное насилие над собой. Бывают дни, когда он странно запинается на каждом слове, обговаривая заказы с поставщиком или тусуясь в боулинге с друзьями. Он скучает по этой уверенности во время маниакальных фаз, по ощущению, когда он думал, что может перевернуть горы самостоятельно. В такие дни он долго смотрит на свои таблетки, прежде чем вытащить их из баночки. Долго стоит перед раковиной со стаканом, прежде чем открыть кран и налить туда воду. Представляет, как бросает их на пол и топчет, топчет, топчет… Глотает. Запивает. Тем не менее, это не означает, что он будет так делать всегда. Кто-то хлопает его по плечу. — Расслабься уже. Я с улицы слышу, как громко ты думаешь, — шутит Лип, забираясь обратно за стол. — Она не стоит того. — Ты правда думаешь, что я на неё похож? — Всё, Иен, хорош, — говорит Лип, но Иен слышит: «Да, ты похож на неё, но я не хочу говорить тебе правду и опять тебя злить». От выпитого немного ведёт, и вторая бутылка была определённо не лучшей идеей, но он всё равно не отказывается от третьей, когда Кев начинает разносить добавку по столикам. — Я же сказал тебе уже, ты принял то самое решение, а она нет. — Я вот сейчас увидел её, и пиздец, — признался Иен. Он отводит глаза от брата и смотрит себе под ноги, барабаня пальцами по столу. — Просто… Блять. Я каждый раз надеюсь, что это в последний раз, что она появится в последний раз и исчезнет… Просто исчезнет, и всё. Потом мне хреново от этих мыслей. Чувствую себя куском говна. Лип ничего не сказал, только медленно кивнул и проглотил своё пиво так, как будто кто-то собирался у него его отобрать.

***

Пустые стопки рядком выстроились рядом с Липом маленькой грустной стеной. — Всё же было так хорошо, — пьяно мырчит Дебби. — Работа есть… Деньги есть... Ну, Карл разве что... Но он и так там зарабатывает больше всех нас. Вы с Липом помирились… Она всё равно когда-нибудь объявилась бы, у неё шестое чувство на это, — с этими словами Дебс пфыкает в свою кружку с пивом. — Типа, о нет, мои дети сейчас, наверное, счастливы, пора мне прийти и испортить всё к ебене фене. — Она ж просто попр-сила отвезти-и-ё домой, чё такого, — говорит Иен, вытирая пот со лба. Ему жарко и душно не то от выпитого, не то от чего. — Наивный чукотский мальчик, — горько смеётся Лип. — Она видела нашу машину, и, возможно, заметила, что у нас нормальная обувь и одежда. Знает, что у нас есть деньги. Знает, что сможет что-нибудь с нас поиметь. Позвонит ещё через полгода с какой-нибудь душераздирающей историей. Дебби кивает, соглашаясь с предсказанием Липа. Иен стиснул зубы. Как они могут думать, что мама приходит к нему, потому что знает, что он самый наивный, тот, который обязательно поддастся на её фальшивые обещания? Хищник всегда жрёт слабейшего из стада, и Иен уже устал от того, что его считают самым слабым. Впрочем, сейчас не время спорить с ними. Не тогда, когда все его мысли похожи на клубящийся дым — сначала одна в фокусе, затем вторая, третья — не задерживаются долго. Хряпнув пива, он начинает уже жалеть о том, что открыл третью. — Да и похуй, — мямлит он. — Нихуя она от меня не получит… Я не наивный… — Пральна! За Монику! Пусть держится подальше от нас, блять! — Взревела Дебби, поднимая стопку с водкой. Залпом выпив её, она скривилась и потянулась к Липову стакану с пивом. Запив водку пивом, она швыркнула и закашлялась и, густо покраснев, начала махать рукой перед лицом. — Бля, надо, чтобы Фиона отбуксировала наши всратые морды домой… Или может, Фрэнка позвать? Мы-то его достаточно потаскали с порога в дом… — Не думаю, что мы сможем обсуждать Монику рядом с Фрэнком, — выдаёт Иен, не подумав. «Я всё ещё люблю это человеческое существо». Он вспоминает, как Фрэнк обнимал его за плечо, о том, как солнце пекло из-за облаков и танцевало на поверхности Мичигана, о сломленном взгляде в его пропитых, совсем не отцовских глазах. Он бы снова пошёл за ней. Он бы попробовал убедить её вернуться, любить его, остаться с ним. Она бы потусила с ним несколько недель, может, даже месяц, и снова бы сбежала. Это несправедливо. Иен ненавидит Фрэнка, но это всё равно пиздец как несправедливо по отношению к нему. — Он пойдёт за ней… Лип и Дебби странно смотрят на него, сморщив лоб и нахмурившись. — С каких пор ты переживаешь за Фрэнка? — недоумевает Лип. — Они недавно сошлись, — проинформировала его Дебби. — Ну, не то что бы сошлись, но стали признавать существование друг друга. — Ему просто нужны деньги, — бормочет Иен. После того, как они с Фрэнком вернулись в тот день домой, его не-отец почти сразу же превратился в ноющий экскремент и начал ныть о том, в какой опасности находилась его жизнь из-за какого-то подростка, толкающего мет на соседней улице. Иена это заколебало и он дал тому денег, чтобы отстал. — Ты реально хоч-шь, чтоб он притащил её домой? Серьёзно? Хочешь, чтоб он опять начал пить после того, как она проебётся? Дома и так всё блевотиной провоняло... Лип передаёт своё пиво Иену. — Он прав, сист-р. Они оба смотрят на Дебби, ожидая от неё какой-нибудь реакции, но она их уже не слушает. Её взгляд сосредоточился на ком-то другом в противоположном конце бара; она щурится, словно пытается понять, тот ли это человек, за которого она его принимает. Наконец, радостная улыбка расцвела на её лице, и она резво замахала рукой. — Хэй! — визжит сестра, и Лип недовольно морщится. — Иди сюда к нам! Иен чуть не застонал. У него сейчас не было никакого желания пересекаться с назойливыми подругами Дебби. Многие из них принимали его ориентацию как вызов, типа, если они проявят достаточную напористость, Иен забудет, что любит члены. Он уже почти выдумал подходящий предлог, чтобы свалить с Липом домой, как вдруг знакомая тушка приземляется на диванчик рядом с ним. Садясь, Микки аккуратно, словно невзначай задел его плечом (диванчик просто тесненький, да-да), и у Иена сердце, кажется, уже готово было выпрыгнуть из груди. Микки не причесался и вымазался в чём-то, одет он в грязную форменную футболку Пэтси Пайс и пахнет от него подгоревшим маслом, но он всё равно сейчас идеален. Слишком, блять, идеален. — Микки? — воскликнул Иен. — Ты… Ты что тут делаешь? — Пытаюсь наебениться. — Микки держит свою бутылку в руках, словно это единственная вещь, удерживающая его в этой жизни. Взглядом он бродит по столу, осматривая рядочек стопок и опорожненные бутылки. Когда его глаза останавливаются на трёх бутылках из-под пива, стоящих напротив Иена, он вдруг напрягается и поёживается и секундным, едва заметным движением невольно втягивает шею в плечи. Микки всегда так делает — Иен помнит — когда ему некомфортно. В его глазах он видит тревогу. Микки оглядывает Иена с ног до головы и открывает рот, чтобы что-то ему сказать, но вдруг закрывает его, словно решив подумать получше. — Что у вас сёдня? По поводу, или это каждую субботу так? Лип усмехнулся в свой стакан. — Каждую субботу я обычно сижу в библиотеке кампуса, Дебс меняет пелёнки, а Иен вырубается в десять вечера. Иен покраснел. Лип прав: ему сложно бодрствовать после вечерних таблеток. Обычно он засыпает уже к десяти, иногда даже раньше, в зависимости от того, ко скольки ему на работу. — Так чё тогда? Умер кто? — Не, кое-кто ожил, — отвечает Лип. — Как Ис-сус, блядь, воскрес из ниоткуда. — Чё? Иен придвинулся чуть ближе к Микки. Их колени соприкоснулись. — Наша мама вернулась, — тихо проговорил он ему на ухо. — Мы, э-э, пытаемся не думать об этом. — Ты перестанешь уже называть её мамой?! — Взорвался Лип. — Когда она, блять, стала нам мамой? — Вероятно, когда вытолкнула нас из своей вагины, — заступилась Дебби. — Это физиология, Лип. Никуда не сбежишь от науки, твои слова ващ-ще-то. Вроде самый умный тут, а придираешься ко всякой хуйне... — Ой, д-ди нахер. Его брат с сестрой начинают пьяно собачиться друг с другом по поводу того, что же всё-таки не делает Монику их мамой, но Иен уже не обращает на них внимания, потому что Микки чуть развернулся к нему, и сейчас он ощущает на себе сосредоточенный, обеспокоенный взгляд голубых глаз. — Всё нормально? — Да, — отвечает Иен, подняв голову. — Не похоже. — Всё в порядке, Мик. Я рад… Я рад, что ты здесь. Микки едва заметно приподнял уголки губ. Иен вспотел ещё больше, хотя кажется, что потеть уже некуда — и так ручьями льёт. Микки потёр нос большим пальцем и опустил взгляд вниз, залипнув на воротнике его рубашки, затем снова поднял глаза. — Да, я… Я тоже рад, — с этими словами он переместил свою ладонь с собственного колена на колено Иена, и у того перехватило дыхание, когда он большим пальцем легонько погладил его чуть выше коленной чашечки. В этой тихой, спокойной ласке нет никакого подтекста; это невинное поглаживание не похоже ни на что. Люди, которые его хотят, так не трогают. Люди, которые его хотят — жадные и нетерпеливые. Они готовы наставить засосов прямо на танцполе, стащив его с танцорского пьедестала, пока вышибалы не видят. Они трогают его по-другому, сразу давая понять, что им нужно. Они хотят интима, но не интимности. Микки ничего от него не хочет. Микки просто дал понять, что он здесь, он рядом, если нужен ему. Иена подмывает взять руку Микки в свою, чтобы показать ему, как он благодарен, что тот здесь. Здесь — в Алиби, в Чикаго, в его жизни снова. Но Иен не делает этого. Он боится. Боится, что как только Микки узнает, на что он способен, он никогда больше его так не коснётся. Как бы он хотел подарить ему только самое светлое из того светлого, что в нём ещё не загубилось! Как бы хорошо было просто взять и вырезать из их исстрадавшихся душ все уродливые воспоминания, оставшиеся горьким грузом с тех времён, когда они были вместе. Как бы ему хотелось каждое утро без колебаний глотать ненавистные таблетки. Таблетки, которые до сих пор пробуждают в нём мимолётное, совершенно эгоистичное и глупое желание бросить всё, сбежать и никогда не возвращаться. — Ты уверен, что всё в порядке? — Микки чуть сжимает его колено. На его красивых мягких губах до сих пор играет лёгкая улыбка. Улыбка эта искренняя, немного неловкая, и Иен точно знает: если бы они не были окружены людьми, он не смог бы сдержаться и прильнул бы к этим губам снова. — Да, Мик. Всё хорошо.