our stubborn love

Июль Дебби обливалась потом. Ни кондёр, ни расставленные Фионой тут и там вентиляторы не спасали — всё равно дома была духотища. Надевать чёрное на улицу в такое пекло было полным кощунством. Поэтому девушка, распахнув дверцы шкафа, вытащила вешалку с лёгким белым платьем. Кое-как разобравшись с заедающей молнией сзади, она влезла в платье и наспех убрала спутавшиеся волосы в пучок средней аккуратности — лишь бы шею проветрить. Вот так и страдаешь-потеешь летом от такой копны — обрезать-то жалко. Критично оглядев себя в зеркале, Деб покрутилась в разные стороны. Вроде нормально. Для похорон, конечно, белое платье было неуместно от слова совсем, но всем будет до лампочки. Фрэнку точно было бы плевать. На столе запиликал телефон. Сначала Дебби подумала, что это Иен, и пулей подлетела к столу. Он должен был приехать ещё час назад, чтобы помочь ей доставить еду в Алиби. Но это был не брат. Звонил Грег. Снова и опять. Четвёртый раз за утро. Человек очевидно не понимал намёков. Дебби нажала кнопку громкости и удержала её, ставя телефон на беззвучный. Через минуту экран молчаливо подсветился, и ей даже не нужно было смотреть на него, чтобы понять, кто звонит, но Деб по инерции опустила глаза и в пятый раз с тяжёлым недовольным вздохом прочитала его имя. Как-то нечестно забрасывать её звонками в такой день, вместо того чтобы просто оставить голосовуху со словами поддержки, как делали другие её приятели. Уже без всякого зазрения совести девушка провела пальцем с зелёного кружка на красный. Вроде милый парень, но, с другой стороны, будто совсем себя не уважал. Грег хотел пойти с ней на похороны отца. А она не хотела знакомить его со своей припизднутой слеганца семейкой на похоронах, господи прости. Совсем уж неподходящий момент для них, чтобы знакомиться с потенциально новым членом семьи, который с большой вероятностью покрутит им у виска и сшурует оттуда на всех парах, увидев, как они отмечают похороны патриарха своего родового гнезда. Совершенно точно они с Грегом не находились ещё в той точке отношений, чтобы ныряние в океан галлагеровского безумия прошло безболезненно. Особенно если учесть то, что Дебби надеялась на те самые отношения. Если подумать, пусть бы сегодня были не похороны, а её день рождения, или Рождество, или просто семейный ужин — всё равно она бы долго обдумывала, стоит ли его приглашать на вечеринку в Саус Сайд. Конечно, Грег знал, откуда она родом, знал, что финансами её семья не особо располагала, мягко говоря; тем не менее, просто знать и видеть своими глазами изгаженные кварталы зажопных улиц, пока за твоей спиной раздаются выстрелы — это, как говорится, «две большие разницы». Дебби ещё раз оглядела себя в зеркале и пригладила складки на струящейся ткани платья, причмокнула подкрашенными губами и заключила про себя, что выглядит она сегодня очень даже неплохо. Для похорон. Ну и вообще. — Дебби! Ты готова? — раздался за дверью голос сестры. — Надо уже выходить. Иен опаздывает, я тебе помогу донести… — Иду! — крикнула она Фионе. — Зайди сюда-то! Фиона толкнула дверь и медленно, словно опасаясь, что сестра может передумать, вошла в комнату. Дебби стало от этого не по себе; впрочем, она сама виновата. В подростковые годы она достаточно поебала Фионе мозги, требуя, чтоб та не заходила в её комнату, не прибиралась там, ничего не трогала; теперь, когда они жили только вдвоём, Дебби очень скучала по хаотичной беготне. Даже ничего не имела бы против, если бы кто-нибудь переворошил её вещи. — Посмотрите, кто это у нас тут такая красотка, — улыбнулась Фиона, оперевшись на косяк. Тёмные круги у неё под глазами сочетались с цветом открытого платья. Вряд ли Фиона плакала по Фрэнку; скорее всего, просто не могла уснуть — всё равно многое свалилось на них со смертью папаши. Лип бастовал против похорон, вот просто наотрез отказывался. «Заройте», говорит, «ублюдка в общей могиле для бездомных». Они жутко разругались из-за этого и до сих пор не созванивались и не разговаривали. Хорошо хоть Иен кое-как уговорил его прийти. — О чём задумалась-то? Телефон снова подсветился ровным светом. — Да так, — промямлила Дебби. — Каково тебе было с Джимми? — С Джимми? Джимми Лишманом? Дебби кивнула. — О боже, не знаю даже… Я его несколько лет не вспоминала. Чего это ты вдруг? — Просто… На самом деле, я не о нём конкретно, — пояснила Дебби. — А о мужчинах вроде него. При деньгах, с манерами, с хорошим стартом в жизни, с родителями, которым не насрать… Которые, ну, воспитывают и всё такое. Пекутся о своём безупречном со всех сторон сыночке. Каково с таким встречаться? Как ты себя чувствовала с ним в общении? — Деб, у «безупречного со всех сторон сыночка» было три имени, а вот каких-то особых манер, о которых ты сейчас говоришь, у него точно не было. Ни один мой парень не подходит под описание, которое ты сейчас мне выдала. А даже если и подходили, то долго такие отношения не длились, потому что… Ну, потому что это я. Дебби нахмурилась. Так вот почему Грег за ней ухлёстывает? Временное увлечение девахой из трущоб, ощущение новизны от нового социального круга? Конечно, надо же когда-нибудь и отдыхать от каникул на Гавайях с приставучими родственниками. Зачем она ему — привлекательному и умному молодому человеку с кучей тощих фитоняшек-поклонниц и непьющими родителями, которые спустя двадцать лет до сих пор не развелись и были более чем счастливы оплатить ему учёбу? Она вспомнила, как они впервые встретились. На паре английского он сел рядом, у неё закончился пастик в ручке, и запасная оказалась только у него. Совсем банально. И продолжение, скорее всего, будет тоже банальное, судя по тому, что сказала Фиона. Сестра подошла поближе, встав сзади. Огладив её лохматую голову, сестра заткнула высунувшуюся прядку волос ей за ухо. — А мальчик тот, о котором ты мне упорно не рассказываешь, видимо, с золотой ложкой во рту родился? Поэтому ты спрашиваешь? Удивительно, как Фиона её насквозь видит. Словно открытую книгу читает. Она вообще проницательна — гораздо проницательнее неё. Скрыть что-то от неё было сложно даже тогда, когда отношения не отличались теплотой. Сейчас всё наконец-то пошло на лад — теперь точно ничего не утаишь. — Ага, — вздохнула Дебби. — Грэг Уинстон. У нас много общего, и, кажется, я ему тоже нравлюсь, но… Боже, я не знаю. Гусь свинье не товарищ. Он реально слишком хорош для меня. — Да перестань давай… — Поверь мне, это на самом деле так, — простонала Дебби. — Он в курсе, что я не просто на стипендии, а на социальной помощи. Думаю, он просто не понимает, что это на самом деле значит. Я представляю день, когда он приедет сюда, и уссываюсь. Уже готова плакать саус-сайдскими слезами, когда он узнает, что «беременна в пятнадцать» — это не просто телешоу, а ещё и жизненные реалии. — Ну так не говори ему, — наставляет Фиона. — Это было давно и неправда. И вообще, они местную недвижимость называют многообещающими инвестициями, так о чём разговор? — Ну, конечно, — ухмыльнулась Дебби. — А ты Шону тоже не всё рассказываешь? Фиона отвела взгляд и пожала плечами. — Наверное, всё. Но Шон другой. У него за плечами такой же багаж грешника, как и у меня, поэтому не нам друг друга судить. — В том-то и дело, что у Грега из багажа — розовые очки и тачка бабла, поэтому таким, как он, очень даже можно кидать в меня говном, — Деб закатила глаза и с ощущением полной безнадёжности покачала головой. — Я удивляюсь, почему его фанючки, которые стремаются прикасаться к моей сумке из Эйч-энд-Эма как к какому-то биологическому оружию, до сих пор не склонили его на свою сторону. — Дурочка, — Фиона засмеялась и погладила её по щеке. — Совсем не смешно, Фи. — Окей, окей, ворчунья, — сказала Фиона. — Ну, не знаю, расскажи ему тогда, если тебе некомфортно держать это в себе. Не притворяйся другим человеком, будь собой. А не примет — пускай идёт лесом. Найдёшь другого, который примет тебя такой, какая есть. — Да я не думаю, что он как-то совсем негативно отнесётся, — сказала Дебби. — Он, скорее, из таких, что начнут жалеть, вещи покупать, еду там… Ну, знаешь, как Джимми. Подарками заваливать. Меня будет неимоверно бесить эта извращённая форма благотворительности. Я хочу быть ему равной, а не подружкой для задабривания совести. — А почему ты уверена, что всё будет именно так? — Фиона развернула Дебби к себе и посмотрела ей в глаза. — Всё, что не убивает, делает тебя сильнее, ты же знаешь. Ты прошла через многое и стала очень сильной — и далеко не все «фанючки», которые вешаются на твоего милого в универе, могут похвастаться таким же жизненным опытом, потому что они с большой вероятностью не добивались успеха своими силами, как ты. Не видеть и не уважать этого качества в тебе — это самый натуральный инфантильный идиотизм. Он что, инфантильный идиот? — Нет, — с усмешкой выдавила из себя Деб. — Ну, вот видишь, — Фиона потрепала её за щеку и притянула к себе в объятия. — Не бойся, расскажи ему. И, кстати, принимать иногда подарки от парня — это нормально, — сестра подмигнула ей, цыкнув языком, и снова начала оглядывать, крутить и вертеть — прямо как в детстве. — Я рада, что ты дома. Приезжай почаще, а то не вылезаешь из общаги своей. И Грега своего приводи. Обещаю, что приложу все усилия, чтобы не напугать его до усрачки. Дебби фыркнула. Обняв сестру, она уткнулась носом в её плечо. Почему-то хотелось плакать. Дебби сдержала слёзы. Не сегодня. Всего лишь несколько часов продержаться нужно. Потом она поедет с братьями и сестрой в Алиби, надерётся и забудет, как медленно обмякала в её руке рука Фрэнка.

***

Похороны прошли быстро. Пришли Галлагеры, Кев с Вероникой, и ещё несколько чуваков из Алиби явились. И всё. Из всех них только она и Кев сказали речь. Дебби вспоминала, как отец читал им с Карлом «Голодные игры», говорила, что он любил свою семью — такая себе правда, но о мёртвых только хорошее — и никто не стал спорить. Даже Лип, который, казалось, в любой момент был готов сорваться. Дебби не плакала. Плакал один Кермит. В конце концов, все, кроме Галлагеров, отправились в Алиби, а они ещё какое-то время молча торчали у могилы. «Фрэнк Галлагер, верный муж и любящий отец». Смех, да и только. Возня и громкое перешёптывание за спиной отвлекли Дебби от грустных мыслей. Иен и Микки о чём-то спорили. Вообще, они и до этого переругивались всю дорогу до кладбища. Поэтому Иен не смог вовремя приехать? Дебби краем глаза стала наблюдать за ними. Иен поджал губы так, что они побелели, и смотрел в сторону, а Микки агрился и шипел, пытаясь заглянуть тому в лицо. Дебби хотела подойти и под каким-нибудь предлогом отвлечь Иена, чтобы они не ругались. Сегодня не тот день, чтобы ругаться. Но она не успела. Со стороны входа на кладбище раздались заунывные стенания. Парни перестали перешёптываться и оглянулись вместе с остальными. Дикий, животный плач, как в фильмах ужасов, издавала Моника, кое-как плетясь по извилистой тропе. Ветер развевал её светлые с прожилками седины волосы, дёргал за подол чёрного облегающего платья; по щекам была размазана тушь вперемешку с комками тональника. Никто не сказал ей ни слова. Подойдя к надгробному камню, она рухнула на свежий дёрн и снова зарыдала. — Ёбаный пиздец, — Фиона перевела взгляд на братьев, словно ей нужно было убедиться, что она не одна это видит. Закатив глаза, она скрестила руки на груди. — Ты-то какого лешего припёрлась? Моника резко подняла голову, круглыми глазами оглядела дочь и завизжала: — У меня муж умер! Умер! А ты ещё спрашиваешь?! Что ты за человек такой, Фиона?! Ты даже не позвонила! Никто не позвонил! Если бы Иен не прислал смску с адресом с утра, я бы вообще не узнала, что он умер! «Теперь понятно, почему они с Микки ругались», — пронеслось в голове у Дебби. — Чё? — саркастично хохотнул Лип, переводя неверящий взгляд на Иена. Деб инстинктивно шагнула в бок между братьями — на всякий случай. — Тебя Иен позвал? — Лип, не надо, — выразительно произнесла Фиона, бросив на него многозначительный взгляд. Лип отвернулся и махнул руками а-ля «да делайте что хотите». Фиона в это время обратилась к матери: — Вы несколько лет не виделись. Не надо было приходить. — Я любила его, — хныкала Моника. — Я любила его больше, чем вы все вместе взятые! — Да-да, конечно, — иронично пробормотала Фиона. — Поэтому ты свалила и даже не интересовалась его здоровьем. Моника затряслась; подбородок у неё вылез вперёд, и Дебби чуть не обомлела от того, как же они с Иеном были похожи. — Как ты можешь, Фиона! Как ты… — она не закончила предложение и снова зашлась рыданиями. Помяв руками землю, мать упала с корточек на зад и закинула голову, с хрипами вдыхая жаркий летний воздух. Казалось, она действительно страдала. Страдала как женщина, которая только что потеряла любовь всей своей жизни. Дебби подрывает подойти к ней и обнять, и она подходит и протягивает руки, гладит её по плечу. Сзади подошёл Иен. Моника даже не посмотрела на неё; развернувшись на прикосновение, она, увидев Иена, схватила его за грудки и уткнулась размалёванным потёкшим лицом в его рубашку. Иен обнял мать и начал что-то шептать ей на ухо. У Дебби защемило сердце. Спустя полминуты всхлипываний и недовольных взглядов от Липа Иен за локоть отвёл мать в сторону. Микки смотрел на это не то с беспокойством, не то с досадой, поджимал губы и мотал головой; Лип снова начал ругаться в ответ на просьбы Фионы успокоиться. Ох, это будет долгий день. Деб снова сдерживает слёзы.

***

— Ты дал ей деньги?! Ты чё, совсем охуел, Иен?! Дебби, услышав это за углом, остановилась как вкопанная. Она направлялась покурить, но Иен и Микки выбрали закоулок за баром, чтобы в очередной раз поругаться. — То есть дом ты уже не хочешь покупать, да?! — Мик, ну ты посмотри на неё. Ей плохо. Её бывшая выгнала её из дома, ей даже жить негде, — тихо проговорил Иен. — Я же не чужой тётке дал. Она мне всё-таки мать родная… — «Матери родной» ты нахер не сдался! Вот именно, что сейчас, когда больше некуда пойти, она приёбала сюда! Она тебя использует всю жизнь, как ты не поймёшь, боже, — тараторил Милкович. — Ты нихера об этом не знаешь, чтобы так её осуждать. — О, это я нихера не знаю?! — театрально выплюнул Микки, и Дебби аж представила, как взлетели у него брови. — Да, ну давай посмотрим: я знаю, например, что каждый раз эта сука, объявившись из ниоткуда, промывает тебе мозги. Я знаю, как она промывает тебе мозги, Иен, — Микки явно был на взводе, судя по саркастичному тону и тому, как чётко он делал ударения на отдельных словах. — «Лекарства? Какие лекарства? Нет-нет, они тебе не нужны. Парень против? Пошёл нахуй, он ничего не смыслит в этой жизни и вообще, будь с тем, кто любит тебя таким, какой ты есть», — передразнивал он Монику. — «Ой, что? Не парень, а муж? Расписаны? График лекарств тоже расписан? Ебать ты лох, сын, скучно живёшь, давай-ка бросим работу и упоремся в хлам». Что, Галлагер, разве не так? Я не прав? Дебби осторожно выглянула за угол и увидела, как Иен расхаживал по битому асфальту, закинув руки за голову. Микки было не видно. — Она никогда не исправится, Иен, не будь дураком. Чего бы там ты себе не навыдумывал, сколько бы денег ей ни дал, охуев от радости, когда её в первый раз за несколько лет увидел — она не изменится… — Мик, ей нужна помощь, — прервал его Иен. — Она любила Фрэнка, а теперь его нет. Чего ты хочешь? Чтоб я просто взял и… У неё жуткая депрессия, она в отчаянии… — Нихера она не в отчаянии, просто пизданутая на всю голову ебанашка! — выплюнул Микки. Долгая пауза повисла между ними. У Дебби аж холодок по спине прошёл — что-то будет. Она уже не видела ни Иена, ни Микки, но подозревала, что назревает скандал. — Пошёл ты нахуй! — вскрикнул брат. — Нет, серьёзно, нахуй иди, Микки! Если она ебанашка, я тогда кто?! — Ты — не такой, — проговорил Милкович тихим, успокаивающим голосом. Видно, его такой тон Иена порядочно отрезвил. — Я ни слова про тебя не сказал, я просто говорю, что она тобой пользуется. Как ты этого не видишь… — Я, блядь, взрослый человек! Я всё прекрасно вижу! Я знаю, что ни деньги, ни забота её не исправят, окей?! Я ничего от неё не жду и не поэтому ей помогаю. — Ну и почему тогда? — Потому что кроме меня некому, — ответил Иен уже спокойнее. — Никому она больше не нужна. Слушай, Мик, мне начинает реально надоедать, что вы с Липом указываете мне, как с ней себя вести. Давай так: либо я «не такой, как она» и помогаю ей своими деньгами, либо я такой же ебанат и ложусь в больницу, где она меня не достанет. Я думаю, ты согласен на первый вариант. Снова повисло молчание. Дебби задержала дыхание; впрочем, пауза на этот раз продлилась недолго. — Отлично, — сказал Иен. Наверное, Микки кивнул ему в ответ. — И впредь так и знай: я хочу ей помогать — значит, я буду ей помогать. Что-то не нравится — отсоси, пройдёт.

***

Иен ушёл первым. Потом Лип. Дебби надеялась, что последний пошёл домой, а не к брату, потому что после такого это точно добром не кончится. Все остальные спустя три часа по-прежнему сидели в Алиби, в подавленном настроении и пьяные. Фиона прилипла к Шону и о чём-то с ним перешёптывалась. Моника валялась на баре в отключке, на спутанных реденьких волосах у неё красовались рвотные ошмётки. Карл с Лиамом сидели с Сашей и что-то обсуждали — Лиам попутно играл с девочкой в ладушки. А Микки совсем приуныл — сел за угловой диван и пил пиво, одну кружку за другой, между делом поглядывая на молчащий телефон. — Ты как? — спросила Дебби, заползая к нему за стол. — Можешь идти, если хочешь. Я прослежу, чтоб все добрались домой. — Не пойду я никуда, — пробормотал Микки, глотая пиво. — Твой засранец-братец слинял с Липом хер знает куда. Скорее всего, вернётся обратно. — О, то есть когда вы поругаетесь, то он становится моим засранцем-братцем, а не твоим засранцем-муженьком? — фыркнула Дебби. Это вроде как должно было вызвать у Милковича ухмылку, но он только больше нахмурился. — Вот ты мне скажи: почему он всегда лезет на рожон? Зачем ему это всё? — прошептал он, обеспокоенно глядя ей в глаза. Дебби подумала, что Микки сейчас завуалированно охарактеризовал каждого из Галлагеров. Да и Милковичей тоже. Но один из смыслов двусмысленной фразы был вполне прозрачен, и Дебби знала, что он имел в виду. Моника, блять. Ёбаная Моника. Дебби прекрасно понимала, каково Микки приходится. — Просто… Мы до сих пор её любим. Мы — все, — сказала она, виновато поджав губы и постучав пальцами по столу. — Но конкретно у нас с Иеном… Всё немного по-другому. — Что по-другому? — устало спросил Микки. В тоне его голоса не было раздражения или злости — только ужасная усталость. — Мы проводили с ней больше времени, чем остальные, и далеко не всегда всё было так плохо, — объяснила Дебби. — И когда я рядом с ней, чувствую себя особенной, что ли. Я никогда особо не вписывалась в коллективы, друзей у меня не было. Одиноко было. А Моника каким-то образом заставляла меня забыть об этом. Заставляла почувствовать, что я интересная и крутая, что все меня любят. Иен, наверное, чувствовал то же самое. — А какой смысл в этом всём, если она постоянно вас кидает? Чтоб вы снова почувствовали себя ненужными? Я этого понять не могу… — Всё не так просто, — вздохнула Дебби, дотянувшись до кружки с пивом. — Мы отчасти видим в ней себя. И оба эмпаты, поэтому просто не можем стоять в стороне, понимаешь? Микки закусил губу, закрыл глаза и медленно закивал. Спустя какое-то время он поставил кружку на стол и закрыл лицо руками. — Ясно, — вздохнул он, подняв голову. — Можешь ему позвонить? Спроси, как дела. Не говори, что я попросил. Мои звонки он сбрасывает. — Конечно, сейчас, — Дебби натянула на себя вымученную улыбку и полезла в сумку за телефоном.

***

Иен нашёлся именно там, где она и подозревала — в старом доме Галлагеров, на кухне за столом, который недавно купила Фиона, выбросив старый. — Лип тут? — Наверху, — Иен мотнул головой вверх и вскинул указательный палец. — Не ходи к нему, он пиздец злой. Дебби вздохнула, подошла к холодильнику и достала две бутылки пива. Протянув одну ему, она села за стол и открыла вторую. — Я тоже её люблю, как и ты. Хотела позвонить раз сто, в конце концов пошла туда, где она жила… Когда-то. Струхнула в последний момент, вспомнив про Липа. Иен фыркнул и откупорил свою бутылку. — Ну хер знает, — протянул он. — Я и так знал, что он взбеленится. И Микки тоже. Но просто… Фрэнк её так любил. Мы однажды разговорились с ним, и это, наверное, единственный адекватный разговор, который у нас был. Он её любил и хотел, чтобы она была рядом. Я подумал, что несправедливо будет, если мы не сообщим ей, что он умер. — Да передо мной-то не оправдывайся, — сказала Дебби. — Я всё понимаю. Думаю, ты всё сделал правильно. — Правда? — Иен фыркнул, приподняв бровь. — Правда. Я сама у постели Фрэнка сидела в больнице часами, не мне тебя судить за сентиментальность. Иен грустно улыбнулся, и Дебби, выбрав этот момент, тихо добавила: — Но теперь тебе нужно её отпустить. У тебя своя жизнь… Она снова всё испортит. Ты же знаешь её, Иен. — Ага, — вздохнул Иен. — Знаю. Дебби встала и пересела поближе к брату. Поставив пиво на стол, она положила голову ему на плечо. Иен, откинувшись на спинку стула, обнял ей одной рукой. — Так вот, чё хотела сказать… Ко мне тут парень один подкатывает, — неуверенно произнесла Дебби. — Умный и с чувством юмора, и пиздец какой горячий, и, кажется, я ему реально нравлюсь. Никому не говорила, только Фи сегодня с утра сама догадалась. И вся жопа в том, что он из Норд Сайда и вообще мне не ровня… — Ерунда какая-то. — Нет, серьёзно, вообще никак. Про таких сериалы снимают. У него всегда есть деньги на всё, и это просто пугает… — Деб. — Что? — Перестань. Ты клёвая, а деньги подчиняют всё, кроме любви. Этому челу, кто бы он ни был, нереально повезло встретить тебя. И тут она наконец-то перестала сдерживаться и заревела белугой. Август Круизные билеты, лежавшие на столе, мозолили ей глаза. Сюда их положил Джейсон во время праздничного ужина — сегодня они отмечали годовщину. Мэнди нахмурилась, вспоминая этот вечер. Она так надеялась, что милый достанет из кармана обручальные кольца, а получила билеты в странный круиз… на Аляску. Там же холодно, ядрён батон. Кто вообще покупает билеты в круиз на Аляску? «Я не уверен, что хочу жениться, Мэндс». Мэнди чуть не пробила башкой потолок от досады и возмущения. Регресс и деградация. Антиразвитие. Откат назад, в те времена, когда она была угловатой малолетней потаскушкой с Южной стороны, которая в истерике кидалась в накосячившего парня тарелками и всем, что попадалось под руку. Хорошо хоть Бетти уходила в гости к подружке и не видела свою обезумевшую мамашу на максималках. Охуевший недомуженёк выкинул все битые стёкла и убрался куда-то восвояси; Мэнди до сих пор злилась на него и не хотела, чтобы он возвращался. «Я не уверен, что хочу жениться, Мэндс». Она прокручивала сказанное им у себя в голове снова и снова; конечно, он сообщал об этом и в самом начале отношений, но Мэнди утешала себя тем, что все парни так говорят, пока не найдут «ту самую». Спустя годы лебединой верности и жизни под одной крышей с общим ребёнком такие слова воспринимаются совершенно по-иному. Спустя годы всё, чего она оказалась достойна — «я не уверен, что хочу жениться на тебе». Мэнди слышит: «ты недостаточно хороша для меня». Опять хотелось крушить, ломать и уничтожать всё, что по счастливой случайности не попалось ей под руку этим вечером. Если бы на дворе был белый день и доча была в школе, Мэнди бы так и сделала. Иногда, даже в хорошие времена спокойствия её настигает адреналиновая ломка; сердце щемит, просится на волю, хочет сбежать куда-то в неизвестность отсюда. Мэнди успокаивает себя тем, что в общем и целом она довольная своей жизнью, что здесь её место и что нужно держаться за жизнь, за которую ты так боролась и которой, стиснув простыни в зубах, так жаждала в своём иллинойском гетто лет пятнадцать назад. Подойдя к окну, Мэнди взяла с подоконника лёгкий маленький горшок с цветком с оттопыренными листьями. Цветок этот любил Джейсон, усердно о нём заботился, а Мэнди прикидывала про себя: интересно, проснётся ли Бэт, если она кинет его в стену? Решиться или не решиться проверить это Мэнди не успела: зазвонил телефон. Бросив взгляд на дисплей, девушка увидела имя Иена, вздохнула и провела пальцем к зелёной трубке. — Ты просто охуеешь, чё сейчас было. — Э-э-э… И тебе привет, Мэндс, — робко пробормотал Иен, и Мэнди сразу поняла, что что-то не так. Почему-то его голос напомнил ей звонок в тот день, когда Микки поймал шальную пулю в Алиби. — Слушай, ты сейчас можешь говорить? — Что случилось? — Лучше присядь. — Блять, Галлагер, иди нахуй! Микки жив? Всё хорошо? — Господи, да. Дурочка, что ли? — выдохнул Иен на том конце; очевидно, он сам испугался её предположению. — Не в Микки дело. Мэнди, твоего… эм, в общем, Терри умер. Вчера. «Терри умер. Терри, блядь, умер. Сука». Мэнди хохотала — глупо, как настоящая дурочка, которой её назвал Иен полминуты назад. Слава богу, что ей сообщил об этом Иен — другой бы сочёл её поехавшей. Забавно совпало — пока ублюдок доживал свои последние часы, она разрушала свою прекрасную жизнь, которой он для своих детей точно не хотел. — Прирезали наконец-то? Можешь узнать, кто? Я открытку с благодарностями пошлю! — У него был рак лёгких. — Ну, бля, расстроил ты меня, — засмеялась Мэнди. — Слишком гуманная смерть для него. Как Микки-то, держится? — Последнее было сказано с нескрываемым сарказмом, о чём она в следующую секунду немного пожалела. Иен помолчал немного, что уже как бы намекало. — Он странно себя повёл, когда узнал. Честно говоря, я не знаю, что у него на уме сейчас. Он не особо делится в последнее время… — Ты хоть интересовался? — Конечно, интересовался, Мэндс, — обиженно огрызнулся Галлагер. — Глупые вопросы задаёшь. Мэнди снова ржёт, отдалённой частью разума понимая, что уже не в состоянии контролировать наступающую истерику. — Как же нам повезло, а? Иен! Только подумай! Летний фестиваль алкаш-папаш со смертельным концом, — она трындела и краснела, понимая, что несёт абсолютную чушь. — Лето свободы! Похороны-то будут? Или просто выебнете горшок с пылью на ближайшей помойке? — Да, похороны будут… Твои дядья хотели организовать. Колин вышел недавно, он вроде и организовывает. У него нет твоего нового номера, поэтому попросил меня, чтоб я дал тебе знать. Я сомневаюсь, что Мик пойдёт, но если ты… Мэнди повесила трубку. В голове полный бардак; её трясёт. Она опустилась на корточки и зажала голову руками. Его похотливая ухмылка, его грубые руки у неё в трусах и замлевшее от плотского удовольствия лицо до сих пор преследуют её в ночных кошмарах; Мэнди поднялась на ноги. Вспышки перед глазами успокоились, а на столе всё так же лежали билеты. Сраные билеты на сраную Аляску. Мэнди пакует чемодан. Иллинойс, Чикаго, Саус Сайд. Там она будет на своём месте.

***

— Ну и хули ты тут забыла? — уныло поприветствовал её брат на пороге. Выглядел он не очень — бледный, сутулый, а в мешках под глазами можно картошку со всего Айдахо хранить. Бетти, радостно поприветствовав дядьку, первой спросила разрешения войти. Микки потрепал её по голове и без улыбки отошёл в сторону, дав зайти внутрь. В квартире вкусно пахло беконом и немного кленовым сиропом. На столе стояли нетронутые тарелки с едой. — Мик, мы перекантуемся у вас пару дней. Это ничего? — Ладно… Конечно, — пробормотал Микки, разглядывая её, пока она раскладывала вещи. — Всё нормально у тебя? — Да… Иен дома? — Нет, — хмуро бросил Микки, направляясь на кухню и потирая глаза руками. — Есть хотите? Тут на всех хватит. В холодосе ещё сок есть… — Я хочу сок! — воскликнула Бэтти, подорвавшись с места. Микки едва заметно ухмыльнулся и кивнул девочке, открывая холодильник. Мэнди, подойдя к стойке, опёрлась на неё локтями и смотрела, как Микки разливал сок и кофе по чашкам. Хмурая гримаса всё это время не сходила с его лица. — А для кого ты тогда вторую тарелку наложил? Микки замер на секунду, бросив взгляд на яишницу с беконом. — Я думал, он успеет поесть, но он рано свалил на работу. Буквально за пять минут до того, как вы приехали. — Не любит полупрожаренный бекон, наверное. Микки фыркнул и помотал головой, и этот жест немного успокоил Мэнди. Нетронутый завтрак на столе производил странное впечатление — как в фильмах про зомби, где они заходят в когда-то свой дом и видят еду на столе, что так и гниёт там с их последнего дня в человеческом облике. — Он жалуется, что я стал скрытным, — сказал Микки, почесав пальцем нос. — Кто бы говорил, бля. Сам вон… — Ты уверен, что не подавляешь его болтливость? Брат в ответ только раздражённо ухмыльнулся, и Мэнди решила сменить тему. — Ты как-то не особо рад тому, что Терри откинулся. Я готова вечеринку закатить. Скинешься на шампанское? Микки по-прежнему хмуро молчал. Поставив чашки на стол, он сел и проморгался, почёсывая глаз. — Микки, чё с тобой? — тихо спросила она. — Мы наконец-то свободны, а ты не рад. Сзади раздался грохот. Мэнди повернулась и увидела, как дочка, растерянно открыв рот, смотрела на осколки тарелки и разбросанные по полу кусочки пищи. Она уже собралась отругать её и приказать идти за веником, но в этот момент Микки словно вышел из молчаливого оцепенения. — Поверить не могу, блять, — произнёс он, тупо уставившись в одну точку. — В то, что его на самом деле больше нет. В смысле, типа, вообще нет. Не надо больше ждать, что он вернётся. — Ага, — сказала Мэнди. Встав из-за стола, она начала поднимать осколки с пола. — Я тоже не до конца верю. Только когда пепел в коробке увижу — вот тогда, может. — Знаешь… — начал Микки, снова почесав нос. — Он ведь однажды нас застукал. — Чё? — она аж икнула от ошеломления. — Засту… В смысле, вас с Иеном? Вдвоём? Микки кивнул. Мэнди не знала, что сказать; пока она медленно опускалась на стул и собиралась с мыслями, брат потёр руками глаза и продолжил: — Перед свадьбой. Собственно, свадьбы бы не было и Евгения тоже, если бы мы были осторожнее. Мы тра… — Микки прикусил язык, глянув в сторону Бетти, которая сосредоточенно выкладывала цветок на столе из кусочков бекона, поднятых с пола. — Ну, ты поняла. На диване прямо в гостиной. Он вышел из себя, так отхерачил по башке, что я сейчас вспоминаю и недоумеваю, как инвалидом не остался. Видимо, знал, куда бить. Тогда всё равно было — я почему-то знал, что мне ничего не будет, за Иена только боялся… — О господи, — проговорила Мэнди, медленно выдыхая. — Как так получилось, что я узнаю об этом только сейчас? — Ну, мы ведь отношения ещё в тайне держали тогда. Батя не трепался, ему перед людьми стыдно было за сына-пидора. Светка — та, ну, знаешь, не особо разговорчивая. А мы с Иеном вообще ни разу тот случай не обсуждали, — Микки вздохнул и закинул голову назад, уставившись в потолок. — Мне даже вспоминать не хочется этот пиздец. Ему, я думаю, тоже. — Боже… — Мэнди до сих пор не могла отойти, тупо смотрела на Микки круглыми глазами и часто моргала. — Мне очень жаль, Микки. Сильный ты человек… — Я думал… — начал Микки, шумно выдохнув. — Что почувствую облегчение, понимаешь? Когда он сдохнет. Я хотел этого. Хотел чувствовать себя свободным. Камень с души, гора с плеч, всё такое, но вот нихуя. Не спал всю ночь, кусок в горло не лезет, — он вскинул руки и хлопнул себя по бёдрам. — Под утро заснул и увидел кошмарную хуйню про то, как он разносит Иену башку тремя выстрелами. Мэнди думала: у неё так же. Она тоже не спала и не ела в самолёте. Она тоже вспоминала, как отец её насиловал и думала, что зря, наверное, она не рассказывала об этом Джейсону. Вдалеке от Чикаго, от своей прошлой жизни легче было забыть, закопать в себе память о прошлом. Проще было сделать вид, что с ней этого никогда не происходило. Мэнди молчала. Не хотелось ей вытягивать из Микки подробности, давить на больную мозоль, поэтому она встала и сказала: — Иди, обниму. Микки медленно поднялся, и они обнялись, зарывшись носами друг другу в плечи и волосы. — Может, ещё слишком мало времени прошло, но мы наконец-то свободны, Микки. Пидорас подох в одиночестве, больной и никому не нужный; у нас всё будет по-другому. Мы будем охуенно счастливы назло его блядской роже. Всем блядским рожам назло.

***

Микки взял Бетти с собой, уехав по делам; когда он на пороге спросил, чем она планирует сегодня заняться, Мэнди ответила, что сходит поздороваться к Иену на работу. Вот только шальные ноги ведут её куда-то совсем не туда. Шла, шла и пришла к старому обиталищу Липа и Иена. Сейчас старший из них жил там один. «Как бы оно всё было, если бы…» Мэнди размышляла об этом больше, чем хотелось бы. Интересно, как у Липа дела? Трезвый ли? Иногда хотелось набрать его, но этим смутным желанием всё и ограничивалось. — Оу… Блин. Привет, — Лип явно удивился, увидев её на пороге своего дома. Он какое-то время разглядывал её с ног до головы — Мэнди ухмыльнулась, заставляя себя не краснеть. Она пообещала себе, что никогда никому больше не даст почувствовать своё превосходство над ней. — Ты чего здесь… Эм, я просто не знал, что ты приехала… — Да как-то спонтанно получилось. В один момент собралась и поехала. Можно войти? — Оу, да, конечно. Заходи. В квартире — бардак. На диване валялись джинсы, носки, опустошённые коробки от пиццы; грязная посуда скопилась в раковине Пизанской башней, а ковёр словно полгода не пылесосили. Мэнди сморщилась от отвращения; впрочем, бутылок из-под алкоголя на полу не видно, и перегаром от Липа тоже не шмонит, что уже радует. — Сюда бы Мистера Пропера не помешало пригласить, — сказала Мэнди, обернувшись к Липу. — Или хотя бы прибраться, например. Лип виновато потёр затылок и улыбнулся. — Извини, я с утра до ночи торчал на работе в последнее время. Не ожидал гостей, — с этими словами он начал собирать грязные вещи с дивана и кресел, но Мэнди остановила его: — Да всё нормально, — сказала она, взяв его за плечо. — Ты вроде трезвый. Как жизнь-то, расскажи. — Да, ну, пять месяцев в завязке, — буднично произнёс Лип. — Мне, наверное, неуместно сейчас будет задать тебе тот же вопрос? Соболезную. — Соболезнуешь? Боже, — фыркнула Милкович. — Да я рада до опизденения. — Точно, — кивнул Лип. — Просто стараюсь быть вежливым, — добавил он с ухмылкой. С мгновение он смотрел на неё каким-то странным взглядом, и Мэнди стало немного не по себе. — Я, когда Фрэнк помер, немного выпал из реальности на пару недель. Все эти загоны — ну, знаешь — про будущее. Что меня такое же ждёт. — С тобой такого точно не будет, Лип, — уверила его Мэнди. Ей хотелось дотронуться до Липа, и она в дружественном жесте сжала его плечо. — Мы говорили об этом, помнишь? Лип в ответ усмехнулся — и она тут же чувствует себя невъебенно особенной. В груди тепло. — На самом деле я не на похороны приехала. Это только предлог, чтобы свалить на время. — Свалить… От чего? — От Джейсона. Расплачиваюсь за собственные дерьмовые решения, — Мэнди криво ухмыльнулась и присела на усеянный крошками диван. — Думала, надеялась, что он наконец-то сделает мне предложение на годовщину, только хуй там плавал. Вместо предложения — билеты в круиз на Аляску. На Аляску, блять, — она попыталась выдавить смешок, но голос невовремя треснул, и выглядело так, словно она сейчас расплачется. — Видимо, я всё-таки недостойна предложения руки и сердца и нормальных семейных отношений в браке. — Мэнди, — тихо сказал Лип, присаживаясь рядом с ней. Коленом он задевал её ногу, и Милкович опустила глаза, смотря на это. — Ты, скорее всего, не так всё поняла. — Что я не так поняла? По какой причине можно не хотеть жениться на бабе, которая разготавливает тебе обеды-ужины, с которой живёшь кучу лет и ребёнка воспитываешь? А, точно, это же всё не имеет значения, потому что эта баба — я. — Да хорош, Мэндс! Ты хорошая. Ты прекрасна… Первой реакцией её была мысль: «пошёл нахуй». Второй — тоже. «В пизду иди, Лип Галлагер, в пизду, в пизду, в пизду…» Мэнди развернулась и со всей дури влепила Липу пощёчину. Лип дёрнулся от удара, охнул и опустил глаза — но, кажется, был не особо удивлён. — Ты, сука, даже не смей так говорить со мной. — Мэнди, — снова зачем-то говорит он. Словно это чем-то поможет. — Почему ты меня не любил?! — вскрикнула она. Не то что бы это по-прежнему представляло важность для неё; Милкович знает, что сейчас такая жалкая, но ей нужно знать ответ на этот вопрос. — Я делала для тебя всё, но ты меня не любил. Не оправдывайся сейчас, просто скажи, почему. — Я не знаю. У Липа глаза будто остекленели — он уставился в одну точку и сидел, не двигаясь. — Я правда не знаю. Прости. — Это всё из-за тебя! — воскликнула Мэнди, в слезах вскакивая с дивана. — Ты просто уничтожил меня, Лип. Когда мы с Иеном подружились, у меня появилась мечта. Я думала раньше, что меня ждёт такая же судьба, как мою мать. А потом всё изменилось, и ты… Ты… Забил мне голову этой хернёй, что я заслуживаю большего, — Милкович тараторила, уже откровенно не сдерживаясь. — Но это не так. — Я не хотел… — начал Лип, глубоко вдохнув. — Я не хотел причинить тебе боль, Мэнди. Потому что ты спасла меня. Я бы не стал тем, кем являюсь сейчас, если бы не ты. Мэнди закрыла глаза, чувствуя, что сердце сейчас взорвётся. В следующую секунду она кинулась на Липа и поцеловала его. Сомнений уже не оставалось; Мэнди осознавала, что в глубине души до сих пор его любит. Всегда будет любить — куда бы она ни уехала, куда бы ни пошла. Поцелуй вышел короткий, почти невинный; они отшатнулись друг от друга в унисон, и долгое молчание повисло между ними. Неловкая пауза становилась всё более неловкой, и Мэнди уже была готова схватить сумку и свалить отсюда, но зазвонил телефон — она оставила его на кофейном столике перед креслом. На экране высветилось: «Джейсон». Она оставила записку, что уехала с дочерью в Чикаго на пару дней на похороны отца, но он не прекращал звонить. Наоставлял голосовых сообщений штук пять, которые она боялась открывать. — Ответь. — Чё? — Он любит тебя, — многозначительно ответил Лип, скривив рот в неуверенной улыбке. — Я знаю, я говорил с ним на свадьбе у Иена… Он любит тебя, Мэнди. Ответь на звонок. — И как я ему это объясню? — хохотнула Мэнди, показывая рукой на расстояние между ними. — Не объясняй. Ничего и не было, — тихо сказал Лип — видимо, понял, о чём она просила его отчаянным взглядом. Никто не узнает. Мэнди с облегчением вздохнула, взглянув на дребезжащий телефон. — Ты заслуживаешь счастья, Мэнди. Думаю, теперь, с ним, ты счастлива по-настоящему. Я не хочу рушить твою жизнь… снова. Телефон замолк; Мэнди подумала, что это, наверное, к лучшему, потому что был ещё один вопрос, который она хотела задать своей первой и такой несчастной любви. — А ты счастлив? — Я… Я пытаюсь, — с улыбкой ответил Лип. — Понятно, — ответила Мэнди. — Я тоже.

***

Пожалуйста, вернись домой. Священник всё пиздел и пиздел без конца, монотонно и медленно про райские кущи, что ожидали незабвенного Терри Милковича после бесславной кончины — как будто таким, как он, там место; Мэнди, затерявшись в гуще родственников, отключила мозг и ушла в себя. В голове вертелись голосовухи Джейсона, которые она слушала в метро на обратном пути от Липа. Прости меня. Прости, вышло слишком грубо. Давай ты приедешь, и поговорим, обо всём поговорим. Всё образуется. Я тебя люблю, Мэнди. Вы с Бетти — всё, что у меня есть. Пожалуйста, возвращайтесь домой. Мне без вас не жизнь, ты ведь знаешь… Да, Мэнди на самом деле это знает. Если бы Джейсон считал её недостойной себя, он бы кинул её давным-давно. Но он не кинул. Даже когда она забеременела — не бросил, не отказался от ребёнка. И все эти годы — всё в дом, не пил, ни разу не изменял, содержал их; глупо будет из-за тупого недоразумения и совершенно ненужной ссоры рушить нажитое годами. Убегать вот так, оставив записку, забирать дочь — всё это несправедливо по отношению к нему. Мэнди посмотрела на часы. Вот уже полчаса священник реально не затыкался ни на секунду, расхваливая достоинства их папаши. Колин, наверное, неплохо беднягу припугнул. Казалось, все вокруг умирали со скуки. Даже сам Колин — стоя у свежевырытой могилы, он то и дело глотал пойло из фляжки. Микки, весь нахохлившийся, стоял с ним рядом и что-то сквозь зубы бормотал Игги. Тот крепко держал его за плечо. Когда горшок с прахом закопали в землю, позади неё внезапно материализовался Иен. Он был здесь с самого начала, торчал на отдалении от воссоединившихся Милковичей и от Микки в частности — настолько далеко, насколько это было возможно. Зачем он пришёл, если Микки не хотел, чтобы он приходил? Мэнди тихо спросила его об этом, на что Иен ответил: — Да я просто… — Иен покосился на Микки, который словно намеренно избегал взгляда в их сторону. — Просто хотел убедиться, всё будет в порядке. Мы сейчас не очень ладим. Он же ничего мне не рассказывает… — Просто дай ему время, — советовала Мэнди, обхватывая его пальцы своей рукой, и уставилась на то, как могильщики в последний раз сгребли остатки земли и примяли её лопатами. — Нужно переварить такое… Нам всем. — Да, я понимаю, — кивнул Иен. — Но… — И не приставай к нему с вопросами. — Не буду. Но одному проходить через такое тяжело, поэтому сегодня я отсюда никуда не уйду, — Иен глянул в сторону дальних родственников; некоторые из них с интересом посматривали на эффектного молодого человека, а две тётки даже перешёптывались, попеременно зыркая то в его сторону, то в сторону Микки. Мэнди и Иен переглянулись, и тот с коварным видом поднял её руку и поцеловал костяшки пальцев. Милкович захихикала — пускай у трещоток будет больше поводов для сплетен. — Ты-то как? «Пожалуйста, вернись домой», — Мэнди снова слышала его голос у себя в голове. — «Я тебя люблю». — Да хорошо всё. Завтра домой. Иен обнял её сзади, и она почти растаяла. В его объятиях всегда было спокойно; когда в жизни был полный пиздец, она обнимала своего друга — и все плохие мысли уходили. В очередной раз покидая Чикаго, она знала, что больше всего будет скучать именно по этому. Если соулмейты действительно существуют, то Иен Галлагер — точно её соулмейт. — Буду скучать. — Я всегда по тебе скучаю, — ответила Мэнди. — Люблю тебя. — И я тебя. — Иен, развернув её лицом к себе, обнял уже как следует, запустив пальцы одной руки ей в волосы. Они молча стояли в толпе под заунывную речь кого-то из родственников. Минуту спустя Иен приотпустил её из объятий и прошептал на ухо: — Думаю, как только всё закончится, я обоссу могилу. Мэнди сдавленно ржёт Галлагеру в плечо. — Не-е, лучше трахни на ней моего брата. — О боже, не дразни меня. Сентябрь После спектакля Иен прощается со Светланой, и та вверяет его в руки Евгения. Подросток ведёт его по улицам Нью-Йорка в какое-то, по его словам, супер-крутое кафе-мороженое. — Ты здорово играл, — в десятый раз похвалил сына Иен. — Где так научился? Евгений застенчиво пожал плечами, но всё же не удержался от довольной ухмылки. — Не знаю. Все мои днокласы пошли в спортивные секции, а я не хотел, и мама с Алексом сказали, чтоб я хоть куда-то записался. Вот и пошёл в драмкружок. — Немного помолчав, он покраснел и добавил, — К тому же, там одна девочка была, ну… Ты понимаешь. — Воу, — усмехнулся Иен, вскинув бровь и с интересом разглядывая лицо стушевавшегося подростка. — Девочка, значит? Как зовут? — Да неважно, — отмахнулся Ев, закатив глаза. — Я ей не нравлюсь и как-то уже смирился с этим и забил, но в кружке остался. Весной Шекспира будем ставить. — Классно! — искренне обрадовался Иен. Он меньше всего ожидал, что малой будет тяготеть к искусству — но, как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не военка и не корпус подготовки офицеров запаса. — Мы с папой и на Шекспира к тебе приедем, можно? — Конечно, — фыркнул Ев. — У тебя реально круто получается. Только не забудь своих стариков, когда станешь знаменитым. И поблагодари меня на сцене, когда будешь «Оскар» получать. — Вот уж не обещаю, — фыркнул Ев. Обогнав Иена, мальчик развернулся и пошёл спиной по ходу движения. Лукаво ухмыльнувшись, он вдруг вскрикнул, — Догоняй! — и умчался вперёд. Иен не принял вызов, только улыбнулся и помахал рукой — он плохо спал в самолёте и слишком устал за день, насыщенный событиями. Евгений в ожидании висел на ручке двери кафе и ныл, прося Иена поторопиться. Яркая неоновая вывеска освещала его лицо, оттеняя приподнятые брови и лукавую ухмылку. В таком освещении он так сильно напоминал отца, что Иен аж замедлил шаг на пару секунд. Перед ним будто стоял молодой Микки в самом начале их близкого знакомства. Молодой, счастливый и отчаянно безбашенный. У Галлагера сжалось сердце. В самом хорошем смысле этого слова. Сердце переполняла любовь. Вот бы и Микки был здесь. Как же хочется, чтобы Микки тоже это видел. — Ну Иен! Чё как черепаха-то, — заныл Ев, выдёргивая его из забытья. — Я есть хочу, а ты плетёшься… — Да иду, иду, — улыбнулся Иен, ускоряя шаг. Выбрав самый дальний столик, они заказали по порции шоколадного мороженого с шоколадной крошкой и поливкой из горячего шоколада, и Иен подметил про себя: а это ведь любимое мороженое Микки. И они оба, не сговариваясь, его заказали. Интересно, это потому, что им обоим его сейчас не хватало? «Осталось три месяца», — напомнил Иен себе. Через три месяца мужа наконец-то снимут с УДО-шного учёта в полиции. Через три месяца его наконец-то вынесут из группы риска возможного рецидива. Через три месяца он в последний раз встретится с предвзято настроенными надзорщиками, которые так и норовили каждый раз найти что-то подозрительное в анализах, и, если всё будет нормально — а всё точно будет нормально, , по-другому и не может быть — то наконец-то освободится от постоянного наблюдения. — Как думаешь, батя бы оценил? Он не особо любит театры, знаю, но мне кажется, эта история была очень даже ничего. — Конечно, — подтвердил Иен. — Ты был крут. Я всё снимал на камеру, так что он оценит. У Евгения загорелись глаза. С наступлением юности он, как большинство мальчиков-подростков, начал скрывать искренние эмоции, но отдельными моментами чувства прорезались наружу. — Класс, — сказал Евгений, с благодарностью взирая на Иена. — Спасибо. — Не за что, — Иен подмигнул сыну и, проглотив ещё одну ложку мороженого, спросил: — Ну, так как там в школе дела, в остальном? Девчонки, наверное, липнут… Евгений скривился и закатил глаза; Иен вспомнил себя, когда Фиона задавала ему такие же вопросы в юности. — Фу, пап, не начинай. Время замирает в один момент, и секунды начинают казаться минутами; он был так поражён, что казалось, никого рядом вокруг больше не было. «Пап». «Папа». Его так никто никогда не называл раньше, и, он предполагал, никто и не назовёт. Микки не хотел больше детей, и ему пришлось пойти мужу навстречу; впрочем, Иен не жалел о таком решении, потому что Евгения всё равно считал сыном — несмотря на то, что по крови они абсолютно чужие люди. Он считал себя отцом Ева, и всё же услышать такое обращение вместо привычного «Иен» стало для него шоком. — Ой, ну… — Евгений, осознав, что оговорился, прикусил губу. Микки всегда так делает, когда переживает о чём-то; Галлагер только сейчас осознал, что всё это время смотрел на сына с открытым ртом и, очевидно, смущал его этим. — Извини, что я так тебя назвал… Ничего? «О боже, да», — подумал Иен. В горле у него встал комок, и пришлось прокашляться, прежде чем ответить: — Да, конечно. — Блин, ты что, плачешь? Иен вытер глаза рукавом. — Нет, здесь просто пыльно, — неправдоподобно соврал он срывающимся голосом. — Ну да, конечно, — фыркнул Евгений. Между ними снова повисает неловкая тишина; Иен уговаривал себя успокоиться, чтобы не разреветься в конец и ещё больше не смутить ребёнка. Покончив с мороженым, Ев внимательно оглядел его, затем отвёл глаза. Было видно, что он что-то ещё хочет сказать, поэтому Иен молчал и ждал. — Я просто привык звать тебя Иеном, понимаешь? — наконец высказался мальчик. — Сколько себя помню, ну, Иен и Иен… Но это не значит, что я не считаю тебя отцом. Ты всегда был моим папой. Иен счастливо рассмеялся сквозь слёзы; всё-таки он разрыдался, как ребёнок, в этом кафе; подростки обычно такого не признают, фыркают, когда их родители показывают себя с такой стороны, но Ев не возмущался. Поднявшись на ноги, он перегнулся через стол и тыкнул его кулаком в плечо. — Извини, я, наверное, больную мозоль разбередил? — с виноватой улыбкой спросил малой. — Батя был прав. Ты такая сопля. — Ой, замолчи. Это всё ты виноват, маленький засранец, — засмеялся Иен, снова вытирая лицо рукавом. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, он добавил, — Ну, я, в свою очередь, всегда считал тебя своим сыном. С самого начала. Независимо от того, в каких отношениях мы с твоим батей находились потом. Евгений кивнул и снова закусил губу. — Знаю. Тётя Мэнди рассказывала, что ты привёз мне одежду и вещи, когда я только родился. — Да? Я уже не помню, — с улыбкой соврал Иен, на этот раз правдоподобнее. Момент и так вышел слишком душещипательным. — Да всё ты помнишь, — скривился Ев, склонив голову набок. — Перестань уже улыбаться, Иен. Выглядишь, как дурачок. — Обними меня, тогда перестану. Мальчик подсел к нему, и они обнялись, не обращая внимания на косящихся вокруг людей. — Останься на подольше? — попросил малой, отпустив его из объятий. — Ну хотя бы на денёчек, ну? — Я бы с радостью, Ев, но у меня работа. На Рождество увидимся. — Ну, да, на Рождество… — расстроенно протянул Ев, тяжело вздохнув. — Выше нос давай. У нас с батькой будет для тебя сюрприз. Ев резко повернул голову и довольно ощерился, вскинув бровь. — Какой? — Скоро узнаешь.

***

— Чё всё так размыто? Иен прищурился, глядя на экран плазменного телевизора. По его мнению, картинка была вполне неплохого качества. — В смысле? Вроде всё нормально. Я специально под театр настраивал. Смотри, всё же чётко видно. — Ну да, только они будто в тумане все пляшут, — ворчал Микки. — И экран дрожит. Ты чё, обкололся в антракте? От такого мужниного тона Иена посетило неприятное, обидное чувство. Галлагер напрягся. С тех пор, как он вернулся из Нью-Йорка, Микки ходил злой, нервный и огрызался на него по поводу и без. А если быть точнее, Микки ещё до этого почти всё лето будто специально искал повод поругаться. Сейчас эти нападки участились. Иен устал от этого; работа в две смены выжимала из него все соки, и у него не оставалось сил выяснять отношения в конце дня, поэтому он молча терпел, подсознательно надеясь, что всё само собой как-нибудь рассосётся и наладится. Но в последние несколько недель Милкович вообще перестал подпускать его к себе, каждый раз находя какие-то странные отмазы от его ласк. Они, блин, даже спали отдельно. Такого раньше никогда не случалось, и здесь уже было вполне очевидно, что что-то не так. Отношения дали трещину. Самое странное, что Микки и не предъявлял ему сколько-нибудь серьёзных претензий. Всё какие-то мелочи, пустяковые поводы; возможно, муж ждал, что Иен первым сломается и потребует объяснений. Но Иен держался, прикусывал язык и молчал. На самом деле он боялся. Что-то он сделал не то, раз Милкович так истерил; поначалу Иен думал, что это из-за Моники. Пригласить её на похороны Фрэнка, как оказалось, было не самым лучшим решением, но вечером они всё уладили, хоть и ругались тогда весь день. Или это из-за того, что он не оказал ему должной поддержки, когда Терри умер — только вот к Микки было не подойти на пушечный выстрел с этой темой, потому что любые разговоры о том, как он себя чувствует в связи с таким знаменательным событием, обрубались на корню. Окей, Иен проводил очень, очень много времени на работе с апреля месяца: Микки никогда бы этого не признал, но, возможно, ему было мало внимания. Иен сам ненавидел ужинать в одиночку и ещё больше ненавидел себя за то, что не оставлял Микки другого выбора, постоянно пропадая в кафе; оставались какие-то считаные недели до того, как он получит двойную зарплату, наконец-то слезет с этого сумасшедшего графика и потратит заработанные кровью и потом на рождественский подарок для мужа. И всё же ни одна из этих причин не объясняла того, что Иен увидел вчера. Микки считал его таблетки. Он ведь не срывался почти три года. Не было никаких предпосылок для беспокойства — всё было хорошо. Галлагер регулярно принимал лекарства. Регулярно ходил на терапию, даже в старой группе поддержки на собраниях появлялся иногда. Поэтому вчерашний инцидент заставил Иена переосмыслить всё, что он делал в течение последних нескольких недель, вспомнить все свои эмоции, все свои, возможно, неосторожно сказанные слова. Может, он сам не осознаёт, что грядёт срыв? Может, Микки замечал что-то, чего не замечал за собой он? Если так, то зачем молчать, втихушку пересчитывая таблетки? Иен мозг себе сломал, но так ни к чему и не пришёл. Он продолжал молчать; возможно, нужно больше времени, чтобы допереть, отчего его мужик так кобенится. — Ну извини, — устало проговорил он в ответ на претензии Милковича. — Я старался держать как можно ровнее. — Да я даже разобрать не могу, чё там происходит, — пробухтел Микки. Иен глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос, стиснув зубы и сжав кулаки; ногти больно царапали ладони — так он пытался отвлечь себя от обиды, раздражавшей его кипящий заебавшийся ум, и успокаивал себя мыслью: «Нужно время. Просто нужно время…» — Надо было Светлане отдать камеру. Алекс с вами ходил? Он бы и то получше снял… Всё. Здесь был финиш, здесь пришла кончина его самоконтролю. Иен сам спектакль толком не посмотрел из-за того, что нужно было снимать и пялиться в телефон, а Микки ещё и не нравилось по итогу. Иен взорвался: — Ну извините, ну как вышло! Я пытался, понятно? — прогавкал он, эмоционально размахивая руками. — Извини, что не дотягиваю до уровня, господин Спилберг! Камеры не было, снимал на телефон, на оператора не учился. Поговорю со Светой — может, у кого-то из родителей есть запись получше. — Ага, и сколько мне её ждать, эту запись? — Господи! Да какая муха тебя укусила?! — взвыл Галлагер, вскакивая с дивана. — Потому что я, блять, понятия не имею, чё ты на меня бычишь без конца. Микки в ответ промолчал, сделав вид, что его внезапно увлекло происходящее на экране — поджав губы, он прищурился и уставился в телик. — Да, давай, не отвечай, я же со стеной разговариваю! — саркастически выплюнул Иен, всплеснув руками. Тупое молчание Микки бесило его ещё больше, чем нытьё. Он встал перед телевизором, закрыв мужу обзор. — Ты странно себя ведёшь с тех пор, как я вернулся… Нет, знаешь, вот начистоту — ты пиздец невыносимым стал, ещё когда Терри откинулся — и честно, Мик, меня вот заебало. Есть проблемы — говори в лицо. Скажи, блин, в чём дело, — Иен уже сам начинал психовать, выходя из себя. — Потому что я перебрал в голове всё и с ума уже схожу, ни черта не могу понять. Просто скажи, что я сделал не так, Мик. — Ничего ты не сделал. Перестань истерить, — холодно сморозил Микки, откинувшись на спинку дивана и скрестив руки на груди. От его пренебрежительного тона заболело сердце. Они даже поссориться не успели, а Галлагер уже чувствовал, что его этим показным равнодушием втоптали в грязь. Лучше бы супруг кидался в него тарелками, хуячил стены и выбрасывал его одежду из окна, чем это. Успокаивало только то, что Микки нарочно напускал на себя похуизм. Зная человека много лет, Иен понимал, что за отношением «на отъебись» скрывалась боль. — Ты всю ночь здесь будешь стоять? Я вообще-то посмотреть хочу. Иен чувствовал, как в горле начинает скапливаться неприятный комок. Если продолжить этот бесполезный дурацкий разговор, больше напоминающий удары башкой в глухую стену, нежели диалог двух взрослых людей, он снова сорвётся на крик, что не есть хорошо. Поэтому Иен, не говоря более ни слова, развернулся, схватил ключи с крючка, накинул куртку и вылетел за дверь.

***

— Скажи, я странно себя вёл в последнее время? — Что ты имеешь ввиду под «странно»? — Лип нахмурил лоб. Иен с тяжёлым вздохом откинулся на диван. Уставившись немигающим взглядом в лицо брату, он поднял руку и постучал пальцем по своему виску. — Я имею ввиду, по канону биполярки. Ты замечал что-нибудь? Симптомы в поведении, как при приближении срыва? Брат заморгал и нагнулся вперёд в своём кресле, оперевшись локтями на колени. В выражении его лица проступило беспокойство. — А почему ты спрашиваешь? Плохо себя чувствуешь? — Да в том-то и дело, что чувствую я себя прекрасно. По крайней мере, мне так кажется. — Кажется? — Ответь, пожалуйста, на вопрос, — нетерпеливо брякнул Иен. — Я странно себя вёл? — Не, вроде нормально. Ну, лично я ничего такого не замечал, — прогундосил Лип, пожав плечами. Такой ответ вроде как должен был его порадовать, но тогда вопросов становилось ещё больше. Конечно, глупо было подозревать, что ни Микки, ни кто-либо из Галлагеров не заметил бы его предфазного поведения, если бы таковое имело место, но Иен до последнего надеялся, что проблема именно в этом. Потому что к ней он знал решение. Теперь он снова запутался. — Иен, чё происходит? — Мне кажется… — изрёк Иен срывающимся голосом, не договаривая конец; глаза у него уже застилали предательские слёзы. Иен быстро сделал несколько коротких вдохов, как учил его психотерапевт. — Ну ты чё, бро, — охнул Лип. Встав со своего кресла, он сел к нему на диван и ободряюще похлопал по спине. — Чё случилось-то? — Судя по всему… Короче, всё указывает на то, что Микки хочет расстаться. Лип ублюдочно заржал, как будто здесь было что-то смешное. Его аж трясло от хохота. — Не, неверное заключение. Попробуй ещё раз, Шерлок. — Ни черта не смешно. Я даже не рассказал тебе, в чём дело… — А мне и не надо рассказывать, алё, — фыркнул Лип, скривившись в усмешке и выпучив глаза. — Он тебя любит до того, что аж противно, — уверенно заявил он. — Так что не смеши, Иен, — Лип хохотнул в последний раз и, достав сигарету, подкурил и затянулся. — Что бы ты там себе не надумал, я уверен, это обычное недоразумение. Или кто-то из вас на выебоне. — Мы, блин, сексом не занимаемся уже третью неделю, можешь себе это представить? Лип в отвращении сморщился и застонал, закрыв лицо рукой. — Блин, ну я же просил, — захныкал он. Иен вперился в него осуждающим взглядом, и брат поднял руки в оборонительном жесте. — Ладно, ладно… Иен, не трахаться неделями и сраться по хуйне — это нормально для супружеских пар. Перестань загоняться, ё-маё. — Не знаю насчёт других супружеских пар, для нас это точно ненормально, — вздохнул Иен. — Он как будто спецом нарывается на ссору. Лицо кирпичом, и глаза всё время отводит, словно ему даже смотреть на меня противно. А вчера я засёк его в ванной, когда он пересчитывал мои таблетки. Такое было в последний раз года три назад. Я ни хера не понимаю, чё происходит. — Может, ты сделал что-то, что могло навести какие-то подозрения? Иен фыркнул. Даже собственный брат знает, что он главный проёбщик в этих отношениях. — Я понятия не имею, что. — Ты спрашивал напрямую? — Да. Он отговорился, типа, всё нормально. — Хм, — Лип откинулся назад и уставился взглядом в потолок. Выражение на его лице говорит само за себя — он будто пытается решить какую-то сложную задачу; конечно, хорошо, что брат пытается помочь, но Иен не любит, когда его воспринимают за проблему, которую пытаются разрешить. Достаточно этого говна было на терапии. — Забудь. Давай о чём-нибудь другом поговорим, — процедил Иен, проводя руками по волосам. — Но… — Я ходил на спектакль Ева в Нью-Йорке, — перебил Иен. — И потом, когда мы сидели в кафе, он назвал меня папой. Случайно, но тем не менее. — Ну, ты и есть его папа, — сказал Лип с улыбкой. — Ты какашки за ним убирал и кормил побольше, чем родной отец. И ты в официальных отношениях с этим родным отцом, так что ничего удивительного. — Всё равно приятно было это услышать. — Наверное, — хмыкнул Лип, вперившись в одну точку странным мечтательным взглядом. — Мне чёт тоже детей захотелось. Совсем старый стал. Иен даже отвлёкся от мыслей о проблемах с мужем; вместо этого всё его внимание теперь занимало внезапное откровение, изречённое братом. После фиаско с азиатским ребёнком Карен Лип открещивался от детей и от стабильных официальных отношений. — Да, ну… Это нормально, — с одобрением сказал Иен. — Хотя и странно это слышать от тебя. Лип пожал плечами и вытащил ещё одну сигарету из пачки, лежавшей на кофейном столике. Только тогда Иен заметил, какой он чистый, и вообще, вокруг везде было относительно чисто — обычно по всей комнате были разбросаны коробки-обёртки из-под еды, книги, на столе стояли неделями не мытые чашки. Теперь же из всей посуды на столике находился лишь стакан с водой, который Лип подал ему, как только он пришёл. — Вау, кажется, тут поселились чистоплотные люди? — произнёс Иен, заглядывая за диван. Там тоже ничего не валялось — ни презиков, ни коробок из-под пиццы, что тоже было удивительно. Лип ухмыльнулся с сигаретой в зубах: — А я всё думал, когда ты заметишь. — Горничную нанял, что ли? — Не, всё сам, — крякнул Лип. — Меняюсь в лучшую сторону. Следующей задачей будет бросить курить. — Да ты двух дней без сигарет не продержишься. — Поговори мне тут, — фыркнул брат, затянувшись. — Иногда получается заменить перекур кофеём. По ощущениям — неплохо. — Ага, если только рак лёгких аритмией лечить. Вперёд. Лип засмеялся. Хорошо было сидеть вот так с ним. Взгляд у него был ясный, руки больше не тряслись; он набрал вес и светился здоровьем. — Сорян, что загрузил тебя своими проблемами. Брат в ответ на это закатил глаза и отмахнулся. — А кого тебе ещё загружать своими проблемами? Нормально всё, — он зевнул, дотянулся до телефона и посмотрел на время. — Может, пиццу закажем? — Не, мне надо домой, — лениво произнёс Иен. Вообще-то ему не хотелось возвращаться домой. Но он знал, что трусость никогда ни до чего хорошего его не доводила, только усугубляла назревшую проблему. — Да уж, наверное, надо, — закивал Лип, многозначительно посмотрев в глаза Иену. — Поговори с ним. Спокойно и без обиняков. Я уверен, что вы всё разрулите, — он с кряхтением поднялся с дивана. — Ну а если не разрулите, то свалишь ко мне.

***

Когда Иен подошёл к дому, то увидел, что в окнах до сих пор горел свет. Мужу с утра нужно было на работу, поэтому Иен предполагал, что он уже лёг спать, и не был готов объясняться прямо сейчас. Стоя перед входом с рукой на дверной ручке, Галлагер колебался какое-то время, не решаясь её повернуть. От волнения к горлу снова подкатила тошнота. Боже, как же он надеялся, что брат окажется прав. В молодости с него хватило жизненных потрясений. Теперь, на пороге четвёртого десятка, он просто не может потерять Микки. Его жизнь наконец-то стала такой, какой он всегда её хотел — у них стабильные прочные отношения, замечательный подросток-сын; у обоих легальная работа, Микки скоро снимут с учёта, и плюсом у всех Галлагеров, братьев и сестёр, всё хорошо. И если сейчас всё полетит в пизду, Иен перестанет верить в бога. Перестанет верить хоть во что-либо в этой сраной жизни. Нет, сначала он, разумеется, будет что-то предпринимать, будет жопу рвать, чтобы сохранить эти отношения — если это будет нужно, чтобы просыпаться с мужем в одной постели — так и быть, он сделает всё, что угодно. С такими мыслями Галлагер открыл дверь и зашёл в прихожую. Снял куртку, разулся, повесил ключи на крючок и переступил порог гостиной. Микки сидел на диване к нему спиной. Телевизор был выключен. Иен прошёл вглубь комнаты, встав к нему сбоку, и увидел, что он вперился взглядом в стену. Ни книги на коленках, ни телефона — просто сидел и пялился в одну точку, поджав губы. Нехороший знак. Очень нехороший. — Ты где был? — Я… — Лучше скажи правду, Иен, — предупреждающим, грозным тоном отчеканил Милкович, покачав головой. — Я уже устал от этого. — От чего устал? — Иен опешил на секунду. — От меня? — От вранья! — Микки сказал, как плетью хлестнул, вскочив с дивана с горящими от гнева глазами. Любой другой испугался бы этого злого взгляда, но Иену стало легче. Худшие опасения рассеялись, как дым. Если злится и ругается, значит, ему не всё равно. — Давай ты сейчас расскажешь мне, что на самом деле происходит. — Да когда я тебе врал, Мик? Я правда не знаю, о чём ты, — пролепетал Иен с выпученными глазами. — Я тебя собирался спросить, что происходит. — Знаешь, я не идиот, — горько усмехнулся Милкович. — Я знаю, что ты не идиот… — Тогда объясни мне, где ты пропадаешь по воскресеньям, а?! — заорал Микки, взмахнув руками. — Ты мне сказал, что у тебя и по воскресеньям дополнительные смены, — он начал ходить туда-сюда. — Позвонил тебе один раз, чтобы ты еды купил, как поедешь обратно. Телефон не отвечает. Окей, звоню на рабочий, и знаешь что? Какая-то девушка сдаёт тебя с потрохами — я узнаю́, что ты вообще в тот день на работе не появлялся! Оу. Тайна раскрыта. Микки теперь знает. Знает про Монику. — Вечером спрашиваю тебя — ты где был? Ты мне заявляешь с невозмутимым видом — «на работе, я же тебе говорил»! — Мик, ты… — А на следующей неделе ты снова уходишь, и снова в воскресенье, и снова «на работу», — Микки саркастично продолжал выплёвывать из себя слова. — И в следующее воскресенье тоже, и в третье, и в четвёртое, а я сижу, как сучка, жду тебя и сопли на кулачок наматываю. Как ты можешь так поступать со мной, Иен? Зачем ты опять это делаешь? «Воу, значит, он думает, что я ему изменяю», — пронеслось у Иена в голове. Удивительно, что он догадался до этого только сейчас, когда носом тыкнули. На сердце опять лёг тяжёлый камень — Иен надеялся, что Милкович не узнает, где он был по воскресеньям, но теперь, когда тот загнал его в угол, ему больше ничего не оставалось, кроме как рассказать. Но не только поэтому Иену в тот момент было больно. «Как ты вообще мог допустить, что я тебе изменил?!» — хотелось крикнуть в ответ, хотя Иен знал ответ на этот вопрос. Он сам виноват, что Микки допускал такое. Не доверял ему. Прислонившись к двери, Иен устало откинулся головой назад, будучи не в силах остановить слёзы. — Охуеть, — выдохнул Микки, изменившись в лице. Видимо, по его реакции он предположил, что его подозрения оправдались. — Пиздец, Галлагер. — Ты подозревал меня в измене несколько месяцев и при этом ничего мне не говорил? Почему ты сразу не додумался спросить, где я на самом деле был? — Потому что я не хотел, блять, знать, где ты был! — взревел Микки. В глазах у него тоже стояли слёзы. — Чё мне оставалось делать? — Микки выдохнул и на пару секунд закрыл лицо руками. Убрав руки от лица, он развернулся и повернулся к нему спиной. Иену ужасно хотелось в этот момент притянуть мужа к себе, обнять и приласкать. — Жизнь налажена, свадьба, ипотека, банковский счёт — ради чего оно, бля, всё? Ради чего?! Чего тебе не хватало, Иен?! — Ты всё не так понял, — тихо сказал Иен, подходя на шаг ближе к мужу. — Что я понял не так, что ты мне изменяешь?! Ты даже отрицать не стал! — Я врал тебе, но не по этой причине. У меня нет никого на стороне, Мик, — быстро проговорил Иен, желая уже закрыть эту тему с изменами и никогда больше к ней не возвращаться. — Боже, меня тошнит от одной только мысли, что ты мог так подумать. Видимо, и эту фразу Милкович интерпретировал по-своему, потому что в следующую секунду из его уст вылетело следующее: — Ну, это было бы не в первый раз, — он развёл руками, скривив губы в злобной усмешке. Словно выстрел в упор. Первое побуждение — начать спорить. Возразить, что изменял, когда был в мании; в следующий момент Иен понимает, что это неправильно. Терапия была направлена на принятие своих желаний — в мании ли, в нормальном ли состоянии; терапия должна была помочь ему усмирить свои тёмные стороны, примирить их со своими хорошими качествами.       Но Иен знает, что это не оправдание. Он мог бы послушаться сестру. Мог бы обратиться ко врачу вовремя. Мог бы, но не сделал этого. Немудрено, что Микки кинулся считать таблетки. — Знаю, но такого больше не повторится. Никогда. Микки отвёл взгляд и замотал головой; Иен не понимал пока, что означает этот жест. В следующую секунду он поднял голову и оглядел Иена с ног до головы. Вот это Иен хорошо знал. Это значило, что Микки искал признаки лжи в его поведении. Иен развёл руками и вздохнул. — Мик, это правда. — Бля, — выругался Милкович. Злость и обида уже не застилали его ясный взгляд; он ссутулился и почесал переносицу. — Бля, какой же я идиот. Иен с облегчением фыркнул, но тут же одёрнул себя. Его лицо приняло серьёзное выражение. Ведь Микки точно будет не в восторге, когда узнает, где он на самом деле бывает по воскресеньям. — Нет, — сказал он, покачав головой. — Я лгал тебе. Прости меня, пожалуйста, за это. Я… У меня… В общем, я правда работал в основном в две смены — в этом я тебя не обманывал. Кроме воскресений, я всегда был на работе. Я коплю деньги на подарок тебе на Рождество. Это сюрприз, так что не допытывайся — не скажу, что. — Ты… Пашешь в две смены, чтобы… Сделать мне сюрприз на Рождество, — медленно и с паузами проговорил Микки. Казалось, он был ошеломлён. — Ну, теперь я ещё и мудаком себя чувствую. — Не надо, — грустно улыбнулся Иен. — Так и где ты был по воскресеньям тогда? Спасал сирот в пожарах? Волонтёрствовал в Гринписе? — Не, ничего такого героического, — ухмыльнулся Иен. — Пожалуйста, выслушай меня, прежде чем ругаться, хорошо? — Хорошо, — нахмурился Микки. — Ты снова меня пугаешь, но валяй. Иен подошёл ближе к мужу, внутренне ликуя от того, что Микки не отшатнулся от него. Взяв мужа за руки, он усадил его на диван и сел рядом сам. — Моника связалась со мной через несколько дней после похорон Терри. — Зачем? Деньги, что ли, до сих пор у тебя клянчит? — На самом деле нет. Она попросила меня отвезти её в больницу. В стационар. — Блять, серьёзно? — Микки распахнул глаза от удивления. — Да. Я сам был в шоке. Так вот, я отвёз её, и с тех пор навещаю каждое воскресенье. Она до сих пор там. Микки ничего не говорил, только глазами хлопал и смешно почёсывал голову. Галлагер бы засмеялся, если бы не чувствовал себя наихреновейшим мужем на этой планете. — И зачем ты врал об этом? — Потому что ты её ненавидишь, например? — фыркнул Иен. — И даже когда мы при тебе общаемся, ты на взводе. С катушек слетаешь каждый раз, когда она появляется на горизонте. — Потому что она мозги тебе начинает засерать всякой ерундой, — резонно подметил Микки. — Сподвигает тебя свалить… — Мик, мне было восемнадцать и я боялся признаваться самому себе, что со мной что-то не так, — перебил Иен. — Мне просто тогда был нужен человек, который сказал мне, что со мной всё нормально и мне не надо лечиться, и она сделала это. Если бы кто-нибудь другой сказал мне то же самое, я бы пошёл за ним, понимаешь? Она была единственной, кто не смотрел на меня, как на бомбу замедленного действия, поэтому я и поверил ей. Я не был тогда готов принять правду. Сейчас я не такой… — Я знаю, Иен. — И именно по этой причине я могу с ней общаться сейчас без вреда для себя, понимаешь? — тихо проговорил Иен. — Смерть Фрэнка что-то в ней изменила. Поняла, наконец, что нет ничего вечного. И человек, который искренне любил её, какой бы чокнутой она ни была, сколько бы бед ни наворотила — тоже оказался не вечен. Она попросила меня о помощи — и я помог. Не деньгами. В таком я не мог и не хотел ей отказывать. Они помолчали. Микки сверлил его лицо долгим, тяжёлым взглядом. — Я не считаю тебя чокнутым. Ты не чокнутый, — тихо произнёс он. — Ты ведь знаешь это? — Знаю. Сейчас знаю, — вздохнул Иен. — Ладно. — Микки снова замолчал, потирая губы. — Как думаешь, она будет сидеть на лекарствах, когда выйдет оттуда? «Да хер там», — думается Иену. — Да хер знает, — произносит он вслух. — Сомневаюсь. Микки прикусил губу и цыкнул, откидываясь на спинку дивана. — Окей, ладно. Согласен, я бы не особо радовался, если бы узнал. И ещё через минуту: — Прости меня тоже. Я как сучара себя вёл, когда Фрэнка хоронили. Ты из-за этого и говорить мне про неё не хотел. Иен погладил мужа по руке. — Я сам виноват. Нужно было рассказать всем, что я её позвал. Они снова помолчали. Иен заговорил первым: — У меня в бумажнике остались чеки с больничной парковки, если хочешь… — Да расслабься уже, Иен, я тебе верю, — отмахнулся Микки. — И не надо стесняться того, что ты помогаешь своей матери, господи прости… Это глупо, как по мне, но это твой выбор. Иен с улыбкой повернулся к мужу и, закинув руку на спинку дивана, начал нежно поглаживать пальцами ему шею. Микки облегчённо вздохнул и ухмыльнулся: — Давай чтоб дальше без такой херни, — он устало потёр глаза. — Вот с этого момента говорим друг другу сразу всё в лоб, хорошо? На полном доверии. Ещё одну такую мозгоёбку длиной в несколько месяцев я не переживу. — Прости меня. — Да всё, забыли… Просто, ну, договорились? — Да. Говорим всё в лицо. — Отлично. Теперь мне нужно выпить. Или нажраться, не знаю… Весь бар бы сейчас выдул. Микки хотел было встать, но Иен удержал его на диване. — Ты уверен, что это именно то, что тебе сейчас нужно?.. — с лукавой ухмылкой пропел он. Микки хотел что-то ответить, но не успел: Иен уже водил руками у него под футболкой. Милкович выдохнул и закусил губу от удовольствия, игриво глядя мужу в глаза. Тот переместил пальцы с мягкой кожи живота на ребра, большим пальцем смял сосок, и Микки тихо застонал. Галлагер, возбудившись от этих стонов, подался вперёд, опрокинул Милковича спиной на диван и, склонившись над его тёплой, мягкой и такой родной тушкой, легко поцеловал в висок. — …Потому что я, например, очень тебя хочу. — Две недели воздержания сделали из тебя спермотоксикозника? — дразнил его муж, поигрывая бровями. — Да у меня яйца уже посинели. Думал, отсохнут, — проворчал Иен, второпях расстёгивая ширинку. — Давай трахаться даже тогда, когда поссоримся? Поебалися — и дальше друг с другом не разговариваем, сколько влезет. Мы вроде такие клятвы на свадьбе давали… Или нет? Микки ржал, как угашенный, когда он говорил это, одновременно пытаясь снять с себя узкие джинсы. Когда он всё-таки справился, то налетел на мужа с поцелуями, и тот с готовностью принял его, раздвинув колени. Через какое-то время они сдёрнули друг с друга футболки; трусы с носками тоже полетели в угол. Надо было переместиться в спальню, но они не могли оторваться друг от друга. Мозг отключается, перенасыщаясь ощущениями; всё, что занимает его ум — боже, его губы со прерывистыми вздохами, его тёплая кожа с родинкой на животе и шершавые волосатые руки, которыми он водил по его спине; казалось, он видел и чувствовал это так давно. — Я люблю тебя, — выдохнул Микки, когда Иен начал засасывать его шею. — Очень люблю… Эти тихие слова вывели его из транса; Иен словно опомнился от застилающей глаза похоти, осознавая, как ему нужно было это услышать от мужа сейчас — чтобы тихо и одновременно сильно и волнующе. Он уткнулся лицом в шею Микки, изо всех сил уговаривая себя не растекаться в лужицу. — Я думал, что это конец, — пробормотал он. — Думал, ты разлюбил меня. — Чего? — Микки аж дёрнулся под ним. — Хуйни не неси. Ты же вся жизнь, Галлагер, — прошептал он. Чуть отодвинувшись от Иена, он взял его лицо в свои ладони и заглянул в глаза. — Ты же прекрасно это знаешь. Иен прочертил пальцем дорожку от ключицы Милковича к имени на груди. К своему имени. Микки так его и не свёл. — Знаю. Я тоже тебя люблю. Декабрь Микки чувствовал, что не может пошевелиться. Изредка на него накатывал непреодолимый страх, и он пытался дёрнуться, высвободиться из оков паралича, сковывавшего его, но безуспешно. Единственное, что ему оставалось — лежать и не двигаться, размышляя обо всех своих неверных жизненных решениях. Спина болела — Микки почему-то знал, что там застрял нож, который в него всадили в тюрьме. Он умирал с ножом в спине. Отчаяние спазмами стискивало грудь. Большую часть своей жизни, лучшие свои годы он прожил в страхе перед отцом и перед обществом, если таковым можно назвать обитателей южной части Чикаго; в страхе сгнить в тюрьме, не дожив до двадцати восьми, в страхе потерять любовь и надежду — всё, что у него было в этой жизни. Как жаль. Терри гнался за ним по пятам. Годы жизни по разные стороны решётки не усмирили отцовской ярости. Когда он снова попал в тюрьму, все Милковичи, родные и двоюродные, настроились за отца и против него. Они бежали за ним, на ходу доставали камни из рукавов и бросали в него; Микки чувствовал, что дыхание сбивалось с каждым кварталом — он сдавал позиции. Сейчас хватит одного меткого броска в голову, чтобы лишить его сознания на пару секунд. Он упадёт на землю, и отец будет наносить удар за ударом, пока лицо не превратится в неузнаваемое месиво и мозги из ушей не потекут. Умереть — не самое худшее во всей этой ситуации. Хуже всего то, что у него слишком много времени, чтобы думать о предстоящей смерти. Слишком много времени корить себя за то, что так мало общался с сестрой, что сына не любил; слишком много времени жалеть о так и не сбывшейся мечте — выйти на улицы города в обнимку с Галлагером, завалиться в кафе и заказать огромный чизбургер. Аттестат, который он получил в тюрьме — в топку, все усилия пойдут насмарку, никто даже не вспомнит об этом, когда он умрёт. Могильщикам будет всё равно — ещё один окочурившийся зэк, у них таких десятки на неделе. — Микки… Микки напряжённо ждал. Один час, второй; ладно, пока вроде терпимо. Его уже подрезали ножом. Он знал эту ужасную боль и с отрешённым безразличием к ней готовился. Паралич всё не отпускал. Интересно, у него получится позвать на помощь? Его услышат, это точно, да только смысл какой — всё равно все под Терри ходят. — Микки? Кто-то неустанно произносит его имя, и погоня замедляется. — Мик, проснись. Микки не понимал, что происходит. «Мик» — только один человек так его называл, и этот человек просто не мог здесь находиться в данный момент. Следующей мыслью было то, что видя перед собой ряды из обычных шконок, Микки сам при этом лежал на какой-то особенной шконке. Слишком мягко. Мягко и тепло. В тюрьме так не бывает — там либо душно, либо холодно. — Мик! Кто-то сильно тряс его за плечи в темноте; Микки подскочил, как ужаленный, и кинулся на обидчика. Раздался глухой тяжёлый стук, как будто кто-то упал. — Блять… Микки моргал, вглядываясь в темноту. Оттенок рыжих волос слабо вырисовывался в лунном свете; Иен. Это точно был Иен. Он лежал на полу, держась за плечо. Микки глянул на свои руки и увидел, что они сжаты в кулаки. Весь он жутко спотел. Было жарко и трудно дышать. — Я опять…? — спросил он. Бля, он снова махал кулаками во сне. Нагнувшись, Микки помог мужу подняться и переместиться обратно на кровать. — Больно? — Да не, — отмахнулся Иен. — Прости. Я никак не могу запомнить, что нельзя тебя так хватать. Я просто хотел тебя разбудить. — Да это ты меня прости, — Микки со вздохом поднялся с постели. Подойдя к окну, он открыл его, впустив свежий воздух. Микки не знал, почему ему снятся кошмары. Отца уже нет в живых, его наконец-то сняли с учёта, но подсознательный страх продолжает жить и здравствовать где-то в глубине его мозговой подкорки. — Бля, давно такой херни не снилось. Ты в порядке? — Да, — Иен встал и обнял мужа сзади. Занавеска развевалась от холодного декабрьского ветра. Было очень уютно стоять так в обнимку и понимать, что всё только что пережитое — сон. Всего лишь страшный сон. — Ты меня не ударил, я сам упал… Ты просто так подскочил, и я от неожиданности отшатнулся и слетел с кровати. Изящненько так. Микки фыркнул. — Сорян. Кошмары про тюрьму снились ему нечасто, но с завидно точной периодичностью. Началось это ещё до того, как они с Иеном начали вместе жить и делить одну общую постель. Иногда в таких снах его догоняли и убивали, иногда, как сегодня — нет. В любом случае осадок оставался не самый приятный. Да и рыжему это, наверное, радости особой не приносило. Нельзя было херить график сна с его лекарствами. — Всё хорошо? Хочешь поговорить об этом? — Иен, поцеловав в макушку, начал гладить его по голове. — Что мне сделать, м? — Да всё отлично, Галлагер. Дай я в душ схожу. — Давай. Микки попытался высвободиться из рук Иена, но тот не двигался с места и смотрел на него задумчивым взглядом. — Иен, чё ты…? — спросил Микки, вскинув брови. — Я сюрприз планировал на сегодня, — сказал Иен. — Но если ты не в настроении, перенесём на завтра. — И что же это за сюрприз такой, который аж переносить нужно? — с довольной ухмылкой цыкнул Микки. Кажется, он даже начал краснеть под игривым взглядом мужа. — Поездка кое-куда, — наконец-то признался Иен. — Я уже и вещи твои собрал… — Серьёзно? — засмеялся Микки. — И куда ты меня везёшь, рыжий лобок? — А вот это уже не скажу, — Иен лукаво склонил голову набок. — Узнаешь на месте. — Окей, поехали, чё, — хохотнул Милкович. — Блин, подожди, это что, тот самый рождественский сюрприз? — Может быть, — хитро ухмыльнулся Иен. — Ну слава богу, бля. Молись, чтоб мне понравилось, иначе зря я столько ждал. — Тебе понравится. Я уверен в этом на все сто. Галлагер лыбился, как солнце. Микки наконец-то чувствовал облегчение, глядя на эту улыбку; трясучка от ночного кошмара отступила, и ему было легко. — Самоуверенный засранец. Дай, я душ приму быстро. Иен кивнул и отпустил его. Дойдя до ванной, Милкович развернулся на пороге и спросил: — А что под ёлкой в коробке с моим именем? Это тоже сюприз? — Не, это так, для прикрытия. Носки там. — Чё, серьёзно? — возмущённо скривился Микки. — Очень, очень хорошие носки, — Иен смешно надулся, пародируя маркетолога, которого они видели в рекламе на днях. — Воздухопроницаемая хэбэшечка в совокупности с качественно прошитой пяткой… — Боже, с кем я живу, — засмеялся Микки, достав из шкафчика чистое полотенце. — Как бы не пришлось взять свои слова обратно к концу дня, — Иен игриво подмигнул мужу. — Пустишь меня к себе в душ? У меня и там будет для тебя подарок. Бонусный. — От таких подарков грех отказываться, — крякнул Милкович, кинув семейники в стирку. — Иди сюда.

***

Два или три часа они куда-то ехали; куда-то — Милкович даже не знал, куда, потому что рыжий затейник завязал ему глаза и психовал, когда он пытался снять повязку. Это даже пугало немного, словно его на убой везут куда-то — чувствовать повороты и торможения, слышать звук колёс и при этом не видеть, хотя бы в каком направлении они двигаются. Микки почти заснул под убаюкивающую трель кантри-музыки, доносившейся из магнитолы, когда машина внезапно остановилась и Иен заглушил двигатель. — Приехали? — сонно пробурчал Милкович. — Ага. Не снимай пока повязку. Микки послушно ждал, пока Иен, вытащив ключи из замка зажигания, выбрался из машины и открыл ему дверь. В груди колотит от нервного возбуждения — рыжий с осени его дразнил «сюрпризом», и вот наконец-то этот день настал. — Только имей ввиду, что это только первая часть, — сказал Иен, помогая ему выбраться из машины. — Первая часть чего? — Сюрприза. — Ну охуеть не встать, Галлагер, — пробухтел Микки. — Я что, всё это время ехал с завязанными глазами только ради первой части? — Готов? — спросил Иен, потянувшись к узлу. — Да готов я, снимай давай. Иен развязал мудрёный узел, и Микки заслепило глаза от белого снега, лежавшего вокруг. Несколько секунд он моргал, привыкая к освещению — к счастью, солнце ещё не встало. — Знаешь, где мы? Разлепив кое-как глаза, Микки посмотрел на придорожный знак с вывеской. Оглядевшись, он недоверчиво покосился на мужа. Они стояли на парковке ничем не примечательного отеля с заурядным названием. — То есть ради этого мы пёрлись сюда столько времени? — в непонятках выпалил он. — Иен, если ты хотел трахнуться в отеле, можно было… — Дело не в отеле, — перебил его Иен, расплывшись в широченной улыбке. — Ты посмотри, где мы находимся, — с этими словами он вытащил из кармана брошюру. На ней была изображена та самая гостиница, перед которой они сейчас находились, и краткая информация с пригласительным текстом и адресом. Микки потребовалось несколько секунд, чтобы допереть до главного. «Висконсин». Штат Висконсин. — Мы пересекли границу Иллинойса, Мик… Микки не дал ему договорить. Выкинув брошюру, он впился губами в лицо рыжего. Иен, не ожидав такого напора, чуть не налетел на автомобиль, припаркованный рядом с ними. Они целовались на общественной стоянке, но Микки было до пизды на правила приличия в тот момент. Всё равно, если кто-то их увидит. Он был наконец-то свободен. От всего свободен — от страха и стыда за свою натуру, от постоянного надзора полиции и от клейма нищего саутсайдовского говна. После долгих лет многочисленных проверок на наркотики, после сотни внезапных визитов надзорщиков к ним домой, после десятков нудных бесед с офицерами он наконец-то. Был. Свободен. Когда-то он удивлялся тому, как ему срок в два раза скостили. Потом он удивлялся тому, что сумел дожить до тридцати и обзавестись стабильной работой и восстановить прежние отношения. Теперь пришло время удивляться тому, что его больше не считали уголовником. С юридической точки зрения спустя три года после срока он выносился из поля рецидива. Если завтра на горе свистнет рак, Микки даже не удивится. — Ты когда успел забронировать? — спросил он, затаив дыхание. — Меня же с учёта сняли только на прошлой неделе. — Сразу после этого и забронировал, — ответил Иен. — Вечером, когда домой приехали с тобой из полиции. — А если бы не сняли? Что бы ты стал делать? Иен покачал головой, смешно нахмурившись. — Я даже не думал об этом. Я знал, что снимут. На нашей улице тоже должен быть праздник, верно? Микки даже надеяться себе не позволял, что его так легко отпустят — в один день, просто и быстро, чтоб вручили документы, и на все четыре стороны — но так на самом деле и вышло. «Всё, Милкович, пиздуй восвояси. Надеюсь, больше не встретимся», — так поздравил его проверяющий офицер. Микки хватило сил только кивнуть в ответ и выползти из кабинета на ватных ногах, где его ждал муж. Тот, оказывается, вообще не волновался. Предатель. Улыбака-оптимист, чтоб тебя. — Ты мог бы просто развязать мне глаза на границе! — Микки счастливо хохотал, обнимая Иена, который лез к нему с поцелуями и щекотно фыркал в шею. — Вывел бы меня из машины, заставил расшипериться на линии границы и сфоткал. Одной ногой в Висконсине, другой — в Иллинойсе. Было бы в твоём духе, Галлагер. — Ну да, звучит неплохо, но я вообще-то хотел трахнуть тебя в другом штате. И сравнить гостиничное обслуживание с иллинойским. Микки саркастично закивал и легко поцеловал мужа в губы. — Довольно классный подарок, Галлагер. Мне нравится. — Я знал, что тебе понравится, — довольно промурлыкал Иен. Посмотрев Милковичу в глаза, он прижался к его лбу своим лбом. — У меня для тебя не настолько крутой подарок, — цыкнул Микки, вспомнив, как ему едва хватило остатка с зарплаты на дорогущие фирменные найки и как он второпях упаковывал их в подарочную коробку, пока Иен мылся в душе. — Ну, ты у меня умный, что-нибудь придумаешь, — посмеивался Иен, лапая Милковича за задницу. — Да уж придётся, — Микки изобразил театральную печаль, высвободившись из кольца рук Иена. — Как насчёт пойти в номер, пока мы не сломали психику какому-нибудь мелкому пиздюку?

***

Микки проснулся от солнечного света, бьющего в глаза сквозь щёлку между штор. В номере пахло сексом; они валялись голые, едва прикрывшись простынями. Несмотря на то, что Микки помылся вчера перед тем, как в пятый раз за вечер заняться с мужем любовью, на теле всё равно ощущалась какая-то липкость. В остальном Микки чувствовал себя шикарно. Боже, ему было охуенно. Он лежал и наслаждался сладкой ноющей болью в потрясающе расслабленных после оргазмов мышцах. Бёдра и бока украшали синяки, оставленные любимыми руками. Повернувшись, Микки зашипел от приятно саднящего ощущения. Закрыв глаза на мгновение, он вспомнил, как здорово Иен вчера его таранил, как кусал за икры и наваливался всем весом своего мягкого вкусного тела; вспомнил его пальцы у себя в заднице, смачные шлепки по ягодицам… Вот же ж чёрт — у него опять начал вставать; Микки проморгался, заставляя себя не думать о сексе. Они спать легли всего часа два назад, когда на дворе уже занималось утро. Бедные соседи, не повезло им с ними. Натянув трусы, Милкович обернулся и бросил взгляд на мирно сопевшего мужа. Иен распластался, как морская звезда, и занял две трети всей кровати. Пару минут Микки позволил себе полюбоваться этим видом, поупиваться осознанием того, что они правда сделали это. «Ч-чёрт, мы правда это сделали. Мы выиграли у сучки-жизни праздник на нашей улице». Несмотря на то, что старые раны до сих пор напоминали о себе, Микки наконец-то научился получать удовольствие от этой боли. Наконец-то научился извлекать уроки из всего, что с ним происходило. То, что раньше приводило его в ужас, теперь было только напоминанием, как далеко они с Иеном продвинулись. Ведь ещё несколько лет назад он никак не представлял себе будущего. Несколько лет назад, выписавшись из больницы, он вообще сомневался, что когда-либо ещё увидится с этим человеком. — Ты чего? — сонно мяукнул Иен, разлепив глаза и потянувшись. — Спи дальше. Микки фыркнул, схватил подушку и легонько бросил Иену в голову. — Проснись и пой, соня, — крякнул он, взглянув на часы. — Нам выписываться через двадцать минут. Иен разочарованно проскулил что-то себе под нос. — Я хочу спать… — Дома поспишь, — ответил Микки. Вытащив свою спортивную сумку, он начал складывать туда вещи, разбросанные по всему номеру. — Вставай давай, время не ждёт. — Чё, реально двадцать минут осталось? — Иен приподнялся на локтях и дотянулся до телефона. — Ага. Мне на работу в четыре, так что бегом в душ. — Пожалуйста, только не о работе, — пробормотал Иен, садясь на постели. Микки почти закончил с вещами — оставалось только забрать зубные щётки из душевой. Иен поплёлся за ним и обнял его, прижав к раковине. — Хорошо ведь было, да? — прошептал он Микки на ухо. Микки улыбнулся и зажмурился, ощущая тёплое дыхание у себя на шее. — Конечно. — Отлично, потому что тебя ждёт вторая часть сюрприза, и она ещё лучше. — Чё, правда? Будет вторая часть? Я думал, ты пошутил. Куда уж лучше-то… — Есть куда, — у Иена глаза практически сверкали от нетерпения, когда он, слетав до своего рюкзака и обратно, прискакал к нему с конвертом в руке. — Вот. Открывай. Микки недоверчиво оглядывал веснушчатую руку с белым конвертом, по старой привычке пытаясь найти какой-то подвох. — Мик, я не стал бы тебя так разыгрывать, — нахмурился Иен, склонив голову набок. — Ладно, — хмыкнул Микки. Взяв конверт, он аккуратно разорвал его и достал какие-то продолговатые картонные бумажки. Иен чуть не прыгал на месте, улыбаясь до ушей и с азартом переводя взгляд с лица Милковича на эти картонки и обратно. Развернув их, Микки допёр, что это были авиабилеты. У него спёрло дыхание, когда он прочитал имена на них. — Ебать, — Милкович с трудом выдохнул и заморгал. — Бля. Это… — Билеты! Туда и обратно. Твои, мои и Ева, — счастливо усмехнулся Галлагер. — На наш первый семейный отдых. Маршрут полёта был указан рядом с именами. Чикаго — Майами. Из Иллинойса во Флориду. — А Светлана… — Я уже договорился, — заверил его Иен. — И Еву уже сказал. Думал, он проболтается тебе, но, видимо, сдержал слово, — он не мог удержаться от счастливого смеха — видимо, у Микки в этот момент была очень глупая физиономия, потому что он смотрел на мужа во все глаза, не понимая, когда он всё это успел провернуть. — И Мэнди тоже знает. Она даже согласна нас терпеть у себя в доме, но на всякий случай я отложил деньги и на гостиницу. Мы там… Микки пропустил мимо ушей, всё, что трещал Галлагер дальше. Он раз за разом перечитывал напечатанные на голубой мелованной бумаге имена, названия городов, часы взлёта и посадки. Глаза предательски защипало. — Охуеть, Иен, — прошептал он. — В хорошем смысле «охуеть»? — лукаво прищурился муж. — Ну ещё бы, — фыркнул Микки, рвано и коротко выдыхая от нахлынувших чувств. — Я, блядь, даже на самолёте ни разу не летал. Молчу про море. — В первые минут двадцать интересно. А потом не очень, и ноги начинают затекать. И туалеты отвратные, — болтал Галлагер, поглаживая мужа по спине. — Ты рад? — Я просто невъебенно рад, — выпалил Микки. Аккуратно положив билеты на туалетный столик у раковины, он развернулся к рыжему и обнял его, уткнувшись носом в шею. — Ну что такое? — прошептал Иен, успокаивающе погладив его по спине. — Я так боялся, что меня оставят ещё на год. Или на два, — признался Микки. — И я до сих пор боюсь, ну, что вернусь обратно туда. — Ты не вернёшься, — уверенно произнёс Иен ему на ухо. — Всё будет хорошо.

***

В этот раз Микки вёл машину. Из приоткрытого окна в салон влетал свежий морозный воздух. Вид вокруг открывался неплохой: дорога вилась вдаль тёмной пролежью, а свежий снег, мирно лежавший на ветках стройных елей, блестел и сверкал каждый раз, когда солнце выходило из-за облаков. Остановившись на красный на одном из перекрёстков, Милкович почувствовал руку Иена у себя на бедре. — Будем путешествовать. Много-много путешествовать, — с мечтательной улыбкой заявил он. — Сначала во Флориду, а в следующий отпуск — в Калифорнию. Там очень здорово. — А ты ещё помнишь, что мы не настолько богаты, чтобы летать по всей стране каждый год? — усмехнулся Микки. — Или ты так и продолжишь пахать, как ломовая лошадь, без продыху, ради отпусков в Калифорнии? — Ну, не обязательно каждый раз в Калифорнию ехать, — ответил Галлагер. Мечтательная улыбка так и не сходила с его лица. — По крайней мере, наши возможности теперь пошире Иллинойса. И пахать можно не только ради отпуска, но и ради повышения, — поучительно добавил он. — Но следующей весной я отвезу тебя в Калифорнию — и точка. — Окей, окей, крутой ты наш, — смеётся Микки в ответ, сжимая ладонь мужа у себя на колене. — Надеюсь, ты не против, если сейчас я отвезу тебя просто домой? — Не против, если к нам домой. Солнце играло на волосах Иена, яркими искрами подсвечивая рыжие пряди; он щурился и улыбался. Микки сжал его ладонь, поглаживая тёплые пальцы, и прошептал: — Да. К нам домой. Зелёный свет.