Мартовские дни

– Бешеной собаке пять верст не крюк. Что нам дюжина постоялых дворов, если нас ведет этот, как его, Дао-Путь! – самоуверенно заявил Пересвет, разбирая конские поводья. Ёширо, как всегда, щедро плеснул в костер чужого энтузиазма ледяной водицы: – Ты хоть знаешь, где они расположены, эти дворы? – Блин горелый. Ты прав. Я по столичным кабакам как-то не ходок, – приуныл царевич, но тут же взбодрился: – Не в пустыне живем, родная земля слухами полнится. Щаз вызнаем! В «Альпенрозе», первом указанном им доброхотными горожанами постоялом дворе, выходцев из италийских стран не оказалось. Здесь обосновались франкские и варяжские наемники, принявшие Кириамэ за кадайскую деву и немедля предложившие ей развеять одиночество в веселой компании. Ёширо вежливо отказался. Отказ не приняли. Пересвет схватился за меч. Ёширо брезгливо передернул плечами, вывернул из сустава руку нахалу, дерзнувшему облапить прелестницу за стройную талию, и заботливо посоветовал воющему бедолаге, к какому из городских лекарей обратиться за помощью. Дверь в следующий трактир, «Петушок да курочка», распахнулась прежде, чем Пересвет успел дернуть тяжелое железное кольцо. Мимо царевича, сквернословя, пролетело некое тело в пестро расшитой безрукавке и полосатых шароварах. Грянувшись о мать сыру землю, тело оборотилось потрепанным и не больно-то добрым с виду молодцем. Выдернув из-за сапожного голенища длинный нож, молодец с неразборчивым кличем кинулся на штурм трактирной двери. Та гостеприимно приоткрылась ему навстречу – и гневливый воитель сошелся лицом к лицу в поединке с тяжеленным табуретом. Обильно брызнув кровушкой из разбитого носа и рассеченной губы, нападавший грузно осел на крыльце, впав в философическую задумчивость. Нож он выронил, и тот серебристой рыбкой булькнул в грязный оплывший сугроб. – Хватит или добавить? – из трактира на широкое крыльцо ступил мрачный чернявый парень в облезлом кожушке, многозначительно помахивая грозным табуретом. Побежденный отполз задом, едва не навернувшись со ступенек. Жалостно булькнул окровавленным, съехавшим набок ртом: – Н-не надо больше… – Мошенничать не надо, – наставительно сообщил ему вышибала. – А уж коли вздумал крысить у гостей, попадаться не надо. Он наклонился, ловким движением выдернув из-за пазухи поверженного противника матерчатый кошель, и расчётливо пнул сникшего молодца под ребра: – Пшёл отсюда. Пересвет, за последний год наслушавшийся различных наречий, уловил, что на местном языке вышибала изъясняется бойко, но с неведомым ему прежде акцентом. Вроде как с эллинским, навроде почтенного Мануция Львовича, и все же малость иначе. У Мануция речь льется плавно, мягко, как ручеек по травам струится, а этот перекатывает звонкие согласные точно камешки во рту, зато шипящие звуки превращает в свистящие. Иноземец. Любопытно, из каких краев. Уличенный мошенник скатился вниз, плюхнувшись седалищем в грязную лужу. С трудом поднялся на ноги, размазывая кровь по лицу, и злобно прошипел: – Никуда ты не спрячешься, я тебя из-под земли достану… – А я всегда тут неподалеку, – вышибала, хоть и не казался здоровяком навроде богатырей из царской дружины, с лёгкостью перебросил табурет из руки в руку, и любезно пригласил: – Ты заходи, если что. Друзей приводи. Хотя откуда друзья у такой облезлой крысы, как ты? Побежденный заковылял к выходу со двора. Победитель скользнул рассеянным взглядом темных глаз по застывшим на месте гостям и окликнул: – Косьма! Хой, прими лошадей! Косьма, сыч глухая! – Глухой, – вполголоса поправил царевич. Прихватив свой четвероногий крушитель челюстей, парень-вышибала скрылся за дверью. На зов приплелся конюх, ухватил нервно прядающих коней под уздцы и увел к длинному сараю. Пересвет и Кириамэ вошли в трактирную залу – темноватую, но хорошо натопленную, с длинными основательными столами и лавками. Под скрещением потолочных балок покачивалось на цепях тележное колесо с множеством налепленных на обод свечей, причудливо заплывших воском. За стойкой лениво протирал тряпицей оловянные кружки корчмарь – как вызнал у прохожих царевич, давно позабывший свое имя и охотно откликавшийся на прозвище Брюхана Пузановича. Две трактирные девки разбрасывали по полу свежую солому взамен сопревшей. За дальним столом, освещенным лучше прочих, четверо не то пятеро посетителей метали на блестящем медном подносе зернь. Вышибала, на ходу стягивая кожух, прошагал прямиком к играющим, уронил на столешницу отнятый у мошенника кошель. Присаживаться не стал, хотя его настойчиво зазывали. Встал поодаль, увалившись плечом к бревенчатой стене и скрестив руки на груди, исподлобья надзирая за игрой и полупустой трактирной залой. Выходит, ошибочка? Чернявый – не местный вышибала, но телохранитель одного из игроков? Завидев на пороге хорошо одетых и явно не бедствующих молодых людей, трактирщик встрепенулся. Оставил в покое натертую до блеска кружку, выкроил на круглой, как масляный блин, роже приветливую улыбку: – Чего изволите, гости дорогие? Зелена вина али закусок вареных-печеных? Сей момент спроворим, не извольте беспокоиться! – Мы не пить-есть. Мы разыскиваем одного человека, – решив не кружить вокруг да около, брякнул Пересвет, украдкой оттеснив явно заготовившего целую приветственную речь Ёширо в сторону. – Не сыщется ли среди твоих постояльцев кого-нибудь родом из италийских земель? – А на кой он вам сдался, гости разлюбезные, ежели не секрет? – в лучших иудейских традициях откликнулся вопросом на вопрос Брюхан Пузанович. – Вы не серчайте, однако мало ли что. У приятеля вашего аж две сабли булатных за поясом торчат, а мои девки недавно весь пол начисто выскребли. Может, вы дань за двенадцать лет намерены востребовать или за сестрицу невинную мстить намерены. Тогда во двор пожалте, нечего тут кровищу расплескивать. – Мы просто хотели потолковать о мимолетностях жизни, – негромко сказал Кириамэ. Вылетевшие из стаканчика кости-зернь раскатились по подносу, переливчато звякая гранями. Игроки взбудоражено загомонили, обсуждая выпавший расклад и азартно толкаясь локтями. – За мимолетностями – и впрямь сюда, – корчмарь с явным облегчением перевел дух. – Это вы вовремя зашли. Господин Гардиано, хорош удачу гневить. Опять, как давеча, проиграетесь в пух да прах, за угол платить станет нечем. У молодых людей до вас дельце имеется! Один из игроков с явной неохотой выбрался из-за стола, шустрым колобком подкатившись к стойке. Был он в точности таков, как обсказывал книготорговец – невысокий, плотного сложения, с землистого цвета лицом, тронутым на щеках оспенными вмятинами. Мануций только позабыл упомянуть внушительный нос, лиловым цветом смахивающий на индийский овощ боклачон, и то обстоятельство, что некогда густая и вьющаяся шевелюра ромея изрядно отступила со лба к затылку под напором расползающейся лысины. Глаза у него и в самом деле были светлые, с хитрой лисьей искринкой, а речь гладкая, почти без акцента и ошибок. Невесть отчего Пересвет ощутил подступившее к горлу тоскливое разочарование. Отчего только ему взбрело на ум, якобы человек, сложивший «Мимолетности», непременно должен быть внешне отличен от прочих людей? Сочинители тревожащих юные сердца виршей вполне могут иметь склонность к чрезмерной выпивке и досужему метанию костей на медное блюдо. И смахивать обликом на раздобревших торговцев. Но толковать с заезжим талантом Пересвету больше не хотелось. Желалось ему поскорей вернуться обратно в царский терем. Отыскать Войславу, отобрать книжицу с чудесными виршами, спрятаться куда-нибудь и прочесть все самому. От корки до корки. А потом еще раз. Нехорошо оживившийся Кириамэ разливался, что твой соловей по весне. Едва ли крыльями не плескал от восторга. Мол, он никогда не рассчитывал наткнуться в здешней глухомани на человека, разумеющего в благородном искусстве стихосложения, и оттого безмерно счастлив. Господин Гардиано быстро смекнул, что к чему, не замедлив с ответными медовыми словечками. Как приятно встретить среди сущих варваров ценителя, ну что вы, что вы, почтеннейший, как неисповедимы дороги наших судеб, а откуда сказали, вы родом? Из Нихонской империи, подумать только. В Италике о такой и не слыхивал никто, хотя вести про богатую и преудивительную страну Кадай долетают и до стен великого Ромуса. Значит, Нихон – огромный остров, что лежит еще дальше за Кадаем? Как, должно быть, вам диковинны здешние нравы и обычаи. Но сила искусства превыше расстояний, она не ведает границ и национальностей! Хозяин, тащи вина! Такую поразительную встречу непременно нужно отметить. Да не местной кислятиной, а чем-нибудь достойным! Кириамэ, какое причудливое имя. Звучит, как золотой колокольчик. «Звенит, да не про тебя», – буркнул про себя раздосадованный Пересвет. Ёширо, похоже, совершенно позабыл о нем. Синие очи восторженно сверкают, руки так и мечутся в широких рукавах. Ишь, разошелся. Царевич горестно вздохнул и обругал себя последней скотиной. За мелочную ревность и зависть. Ёширо ведь несладко пришлось на чужой сторонушке. Даже потолковать всласть не с кем. Особливо о таких тонких и возвышенных материях, как стихосложение или сочинение, а ведь принц это дело страсть как любит. Пусть хоть сейчас душой оттает. И неважно, что у ромейского стихотворца взгляд стал тягучим и масляным. Это все мнится из-за колеблющегося оранжевого отблеска свечей. Нет, Ёжиком ведь нельзя не восхищаться. Один он такой на свете, зараза нихонская, заноза сердечная… Тут в уши чрезмерно увлекшегося душевными терзаниями Пересвета стукнуло, что внимает он уже не захлебывающемуся воркованию взаимообожающих горлиц, но гневному токованию повздоривших глухарей. Игроки в зернь вкупе с прочими посетителями стянулись поближе и встали плотным кружком, точно на петушиный бой глазеть собрались. А дверь-то трактирная хлопает, не закрываясь, впуская с улицы новых и новых зевак. В очередной раз недооценил царевич Пересвет своего муженька разлюбезного. Гадюку велеречивую, подколодную, в шелках нихонского гарема взрощенную, ядом с конца клинка вспоенную. Втянул Ёширо увлекшегося ромейского гостя в горячий спор, по-научному дискуссией именуемый. Завершился этот спор тем, чем всегда у принца Кириамэ диспуты заканчиваются – поединком. Хвала тебе, Ками-сама, господь наш на высоких небесах, что не на холодной стали, а на словесах. Затеяли тягаться, кто лучше вирши складывает. Ёжик, дернулся вмешаться Пересвет. Ёжик ты мой колючий, сам же признавал, что не выучился толком нихонские стихи на язык русичей перекладывать. Ну куда ты лезешь меряться силой с мастером своего дела? Нет, оно понятно, что местное наречие для обоих неродное. Ничейная земля, лишняя трудность в испытании. Ох ты ё-моё. Сходили прогулялись, нечего сказать. Вот всегда так. Потащишься за Ёжиком –неприятностей не оберешься. Ладно, может, на сей раз обойдется. Покрасуются перед другом, распустив хвосты, понаскакивают, как дерущиеся кочеты, да и разойдутся. Но, если Ёширо проиграет, потом седмицу страдать будет. В гордом и молчаливом уединении, как подобает мужу достойному. А Пересвету ходить следом и уговаривать, мол, на виршах свет клином не сошелся. Новые сложишь, краше прежних. Смирившись, что застряли они в «Петушке да курочке» надолго, царевич стянул с головы сафьяновую шапку, тряхнул свалявшимися кудрями и окликнул трактирщика: – Брюхан Пузанович, а эти поединщики неуемные – они об заклад-то бились и о чем условились? Я за гомоном прослушал малость… – Оно как же, – закивал корчмарь. – Какой спор без заклада и победителя? Не спор, а маета одна. Значитца, проигрывает тот, кто в течение десяти ударов сердца не сдюжит дать достойного ответа или продолжить строчку. Господин Гардиано в этом случае самолично распишет для его милости принца книгу мимолетностей, со старыми виршами и новыми. Если верх одержит ромей, господин Ёширо сулился допустить его в царский терем и позволить жить там на всем готовом до конца лета. Царевич протяжно свистнул. Во дает Ёжик, добрая душа. Готов аж царский терем в постоялый двор обратить. Нет, места свободного там предостаточно, пусть заграничный гость живет, не жалко… Хотя как батюшка-царь и матушка-царица посмотрят на эдакого постояльца, сказать затруднительно. Зато Войслава довольна будет – что твоя кобылица на вольном выгуле. Пересвет вслушался в летающие туда-сюда слова. Нихонский принц и молодой ромей бойко перекидывались короткими строчками, как кожаный мяч в лапте звонко отбивали битами. Зрителям диковинная забава пришлась по вкусу – они ахали, охали, порой даже вскрикивали восторженно или взахлеб хохотали. Затесались посередь них и женщины. Вон румяная боярышня в парчовой шубке, соболями отороченной, с нянькой и служанкой, вон варяжская суровая дева, а вон парочка почтенных горожанок с мужьями. И слушают ведь, улыбаются и вздыхают в особо трогательных местах. Трактирщик украдкой придвинул по широкой стойке ближе к Пересветову локтю серебряную чарку. Забава забавой, а выгоду забывать не следует. Когда еще на постоялый двор царский сынок заглянет. Отхлебнет глоток-другой, захмелеет. Глядишь, не поскупится да вместо серебра золотишком за угощение расплатится. Пересвет и в самом деле приложился к чаше. Самую малость, лишь ощутив приторно-сладковатый вкус прохладного фряжского вина. А может, латинянского или эллинского, кто их разберет. В общем, совершенно не похоже на наливки, которые ключница Аграфена в царских кухнях выделывает. Из-за вина ли, из-за трактирной духоты или сердечного волнения, но приключилось с царевичем краткое, ослепительно яркое видение. Будто стоит он посередь гомонящей толпы и ужасно мается от жары в своем узорчатом полушубке на беличьих пупках. А толпа-то шумит, а толпа-то ликует, голосит и смеется, и смотрят все на огромную площадку перед храмом, что в книжках про эллинских героев нарисованы. Храм белый-белый, с множеством колонн и крышей треугольником. Наверх убегает множество ступенек, на последней громоздится мраморное кресло, где восседает с важным видом золотой истукан. Вроде как тоже на сборище взирает свысока. Небо над ним чистое, высокое. Лазурь такая прозрачная, что глазами больно. На площадке перед белым храмом вовсю кипит бой-сражение. Видит Пересвет нихонского принца во всей воинственной красе – когда на Ёжика находит и он своей не ведающей жалости катаной начинает пластать врагов налево и направо. Катана длинная, узкая, мелькает, как серебряный змеиный язык. Шелка на Ёширо переливаются жаркой радугой и летают по воздуху… только вот левый рукав у хаори уже напрочь отсечен и полощется грязным лоскутом. Супротивник Ёширо в белой короткой хламиде с алой каймой, как оно герою в древних сказаниях полагается. Движется шустро так, ловко отражая сыплющиеся удары мечом, похожим на длинный узкий лист, навроде как у осота или камыша – клинок у рукояти узкий, потом плавно расширяется и к кончику сходит на бритвенное острие. Звон стоит, искры летят, у Кириамэ через весь расписной подол змеится рваный след. Принц отступает, пятится по кругу, едва удерживая соперника на расстоянии удара. Что-то было не так в этой картине. Пересвет сморгнул – голосистая толпа исчезла. У подножия белого храма остались всего три человека – он сам да упрямые поединщики. Царевич вгляделся в сражающих, заметив потемневшее, дергающееся от скрываемого напряжения лицо Ёжика – и поразился, отчего на щекастой физиономии ромея ничего не отражается. Ну хотя бы восторга от предчувствия скорой и неминуемой победы. Да и не лицо это вовсе. Личина. Искусно выкрашенная в телесный свет личина с прорезями для глаз и рта. Навроде тех, что скоморохи напяливают – и актеры в эллинском театре. Смешок. Тихий такой, едкий, совсем рядом. Пересвет заполошно заозирался. Небрежно привалившись плечом к белой колонне, стоял чернявый парень. Тот самый, то ли вышибала, то ли телохранитель из трактира «Петушок да курочка». Узкий рот криво растянут в ухмылке, веселой и презрительной одновременно. Темные глаза отливают в сливово-лиловый. Поблескивают злыми огоньками, в точности как у тонконогих коней шемаханской степи, яростных и неукротимых. В руке парень безостановочно крутил короткий нож с листовидным лезвием, бабочкой порхавший между пальцев. – Он – это ты, – с трудом выговорил Пересвет. – Гардиано – это ты. Он просто назвался твоим именем, так? – Умный мальчик, – кивнул чернявый. Глянул на солнце – и легко, почти без замаха, метнул нож в беззащитную спину нихонского принца. Кириамэ пошатнулся, неловко заваливаясь набок. – Нет! – заорал опомнившийся царевич. – Что ж ты творишь, подлюка! Ёжик! Он ринулся вперед – подхватить Ёжика, не дать запятнать кровью белый сияющий мрамор – и больно приложился боком о твердую трактирную стойку. Огляделся, приходя в себя, с треском отдирая грезу от яви. Нихонский принц был жив-здоров, красовался на прежнем месте. С виду совершенно невозмутимый, но пальцы правой руки выбивали частую дробь по столешнице. Ромей же изрядно сбледнул с лица. Судорожно тряс головой, словно поперхнулся собственным языком и застрявшими поперек глотки словами. – Три, четыре!.. – азартно считали в толпе. – Пять! Эй, паря, не гулять тебе по царским хоромам, не отведать царицыного пирога! – Ёширо, – окликнул царевич. Удивительно, принц отлично расслышал его в общем гаме. Повернул голову, метнул из-под ресниц вопросительный взгляд. – Ёширо, это не тот человек. Он просто выдает себя за Гардиано. Затвердил наизусть его вирши, но новые сложить не в силах. – Я догадался, – кивнул нихонский принц. Молниеносным движением вскинул руку, указав острым ногтем в отшатнувшуюся толпу зевак и сухо вопросив: – Какой должна быть завершающая строчка, сулящая тебе победу, а мне – поражение? – И море к моему подходит изголовью, сметая грез полуночный кошмар, – буркнул мрачный вышибала. – Твоя взяла, красавчик. Будет тебе книга. Причем совершенно бесплатно. – Сволочь ты, Гай! – резаным поросенком заголосил поддельный Гардиано. – Это ты меня подбил! Уверял, что я непременно выиграю! – Коли искрою рассудка тебя обделила Минерва, разум вино не затмит: нельзя отнять то, чего нет, – равнодушно пожал плечами чернявый парень. – У тебя имелось все, чтобы победить. Сочинил бы пару строк, а потом сладко ел и мягко спал. Но я ж не виноват, что ты бездарь, Фурий. – Он еще издевается! – оскорбленный в лучших чувствах толстенький ромей под общий хохот ринулся на коварного соплеменника. Тот в последний миг нехотя отлепился от спасительной стены, лениво увертываясь от неловко занесенного кулака – и Фурий с размаху поразил ошкуренные бревна. Завыл в скорби, тряся ободранной до крови кистью и призывая всех богов покарать нечестивца, виновника своих бедствий. Тот наплевательски повернулся к страдальцу и надрывающим животики зевакам спиной, явно намереваясь удалиться наверх, в комнаты для постояльцев. – Ку-уда? – Пересвет заступил ему дорогу. – А повремени-ка чуток, добрый молодец. – Чего еще? Твой приятель выиграл, я проиграл, – огрызнулся вышибала. Голос у него был низкий, хрипловатый, как у простуженного. – Напишу книгу – принесу, оставлю хозяину. – Интуиция уверяет меня, что, если ты переступишь порог сего гостеприимного заведения, – сбоку нарисовался крайне довольный собой принц Кириамэ, – то мы окончательно лишимся счастья узреть вновь и тебя, и мой обещанный выигрыш. К тому же, соблюдая букву закона, следует признать – завершающая строчка была сложена не мной. – Стал-быть, ты выиграл право погостить в царском тереме, – Пересвет легонько подтолкнул чернявого к выходу. – А я, так уж вышло, младший царский сын. Поэтому ты идешь с нами. Даже не думай улизнуть. Соглядатаев натравлю. На дне колодца разыщут. – Да иду я, иду, – вроде бы покорился неизбежной судьбе ромей. – Одеться хоть дадите? На улице Пересвет и Кириамэ украдкой переглянулись. Как быть, если две лошади на троих человек? Конечно, легкий Ёширо вполне может сесть позади царевича, но как тогда быть с живым трофеем? Ишь как глазами по сторонам зыркает. Посади его в седло, так он и рванет прочь во весь опор. Ну не вязать же его, это совсем невместно! Они ведь и правда хотели только поговорить… – Давай пешком, – рассудил Пересвет. – За конями потом сгоняем кого-нибудь из дворовых. Не украдут же их. Ёширо кивнул, соглашаясь. Они плечами стиснули чужеземца промеж собой, ступая шаг в шаг. При свете тусклого весеннего солнышка царевич отметил, что волосы у ромея не черные в синеву, как у Кириамэ, но мягкого цвета сажи. Вьются крупными кольцами, словно баранье руно, и явно давно не водили знакомства с горячей водой, мыльным корнем и частым гребнем. Кожа у парня была смуглая, с рождения опалённая солнцем. Не бронзовая, как у Ясмины, а с едва заметным желтоватым отливом. Ростом он был почти с Ёширо, но малость шире в плечах и крепче сложением. Еще б не хмурился и не щерился на людей лютым волком… не на казнь же его волокут, а в гости званые! – Знакомиться-то будем? – по-свойски осведомился царевич, разрушая напряженное молчание. – Я Пересвет. Эта грозная краля с двумя мечами – Ёширо Кириамэ, прибыл к нам из Нихонского царства, что за горами да морями. А тебя как звать-величать прикажешь – Гардиано? – Он тебе кто – друг, телохранитель или постельная грелка? – словно бы между делом осведомился ромей. Кириамэ раздраженно зашипел сквозь зубы, но Пересвет махнул на него рукой, мол, успокойся. Не видишь, человек ищет, на ком досаду сорвать. Ответил честно: – Муж. Так уж вышло. – Криспент Гаэтано Асторре из колена Валерианов. Так будет подписано мое завещание и выбито на моем надгробии. Если, конечно, кто-то потрудится возвести это самое надгробие, – сухо отчеканил ромей. Помолчал и добавил, как сплюнул: – Зовите меня Гай. Просто запомнить и легко выговорить. – А Гардиано – это тогда что? – не подивился звучному имени Пересвет. В ихних заграницах громкое да звонкое имя, доставшееся от предков – порой единственное, что имеется за душой у человека. – На севере италийских земель есть озеро Гарда. Там наша латифундиа… как по-вашему – надел, удел? – без особой охоты разъяснил Гай. – Гардиано – уроженец краев близ Гарды. Прозвище. – Зачем одалживать свое имя другому человеку? – влез малость подуспокоившийся Ёширо. – Кому здесь есть дело до того, как меня зовут? – устало отозвался Гай. – Я хотел попробовать стать кем-то другим. Пусть Фурий потаскает мое имя. Оно не истреплется, от меня не убудет, а ему лестно. Он дурак, но так уж вышло, что в трудный миг он поделился со мной деньгами на долгое путешествие. Вот только его золото быстро утекло меж пальцев… я уже упоминал, что мой приятель – скверный игрок в кости? – Нетрудно смекнуть. Тогда ты надоумил его заучить три десятка виршей и продать их книготорговцу Мануцию, – догадался Пересвет. – Мы заходили в его лавку. Он и подсказал, где искать Гардиано. И заодно… заодно поведал кое-что о тебе. – Догадываюсь, что именно, – Гай скривился в безрадостной ухмылке, которую Пересвет уже видел – там, в удушливом мимолетном видении. – Молодым людям из приличных семей, таким как вы, лучше держаться подальше от таких типов, как я. – Подозреваю, что в рассказе почтенного книжника одна половина была перевранными сплетнями, а другая – нелепыми выдумками, – едко высказался Кириамэ. – Может, так оно и есть, – не стал спорить ромей. – А может, и нет. Они свернули, оказавшись на образованной скрещением трех улиц небольшой площади. Невысокие заборы, раскачивающиеся под ветром березы с тонкими черными ветвями, царапающими низкое небо, да хлебная лавка под вывеской калачом. И – толпа. И – витающий над людским гомоном частый, быстрый и гулкий перестук с медным бряцанием, громкие ритмичные хлопки в ладоши. А еще – высокий залихватский перезвон. – Весна пришла, – с довольным видом растолковал Пересвет. – Ромалы на солнышке греться вылезли. Всю зиму их было не видать. Давайте глянем хоть одним глазком. Ёжик, тебе понравится. В ваши края, небось, они никогда не забредали. Кириамэ недовольно поджал яркие губы. Гай по прозвищу Гардиано двинулся вперед, плечом уверенно раздвигая толпу. Похоже, ему опостылело понапрасну дуться на судьбу и заинтересовало, что деется там, за кольцом горожан. На двух снятых с петель половинках старых ворот огненным язычком вертелась плясунья. Кружились, вспениваясь складками, надетые одна поверх другой многоцветные юбки – черная в малиновый горох, зеленая с желтизной, синяя в яблочную пестрину. Сверкали браслеты и мониста, звенели вплетённые в толстые черные косы связки копеек-серебристых чешуек. Каблучки растоптанных сапожек выбивали непрестанную дробь по рассохшемуся дереву, вторя звону бубнов и шести надрывным струнам гишпанской хитарры с широким и длинным изогнутым грифом. Девица гортанно вскрикивала, переламываясь в тонкой талии, всплескивала руками, как подбитая лебедь-птица крыльями. Косы черными змеями летали по воздуху, вроде бы готовая упасть на бегу плясунья вскидывалась, гортанно хохотала, сверкая очами – и кружилась, кружилась без устали, ослепляя как неожиданно внесенный в темную комнату огонь. – Ай-ша! – наперебой выкрикивали в толпе. – Айша! Жги, милая! Давааай, гони зиму! Пляши, Айша! В кои веки принц Кириамэ опешил настолько, что утратил дар речи. Справившись с немотой, изумленно вопросил: – Ками-сама, что это? – Я ж сказал – ромалы, – хихикнул Пересвет. – Перекати-поле человечье. Сказывают, когда-то их народ жил в Персиании да в Шеморхане, но из-за войны и мора сбежал оттуда счастья искать на чужой стороне. С той поры так и шатаются по свету. Не сеют, не жнут, домов не строят, подолгу нигде не задерживаются. Где коня со двора сведут, где ротозею зубы заговорят и кошель с деньгой выманят, где счастье с удачей напророчат, тем и сыты бывают. Иногда парней с девками за собой уводят, посулив жизнь легкую да долю веселую. Зла от них немного, зато как пляшут да поют – загляденье. – Бродяги как они есть, – высказал просвещённое мнение ромей. – Я уже встречал их в Городе. У нас их считают потомками выходцев из Аэгиптуса, внуками и правнуками беглых рабов. Он восхищенно щелкнул языком и задумчиво добавил: – Хотя дева ох как хороша. Сам бы сплясал с такой. В особенности тот танец, что пляшут лежа. – Так она и побежала за тобой со всех ног, – почему-то оскорбился за гибкую, верткую плясунью царевич. – Ромалы – народец гордый. – Покажи ей серебряный безант – и она охотно споёт и спляшет для тебя, – отмахнулся Гай. – Посули горсть золотых – и родня приволочет красотку к тебе, по пути отечески наставляя, чтоб была ласкова и послушна. Ведь у прекрасной девы есть дюжина братишек и сестренок, а еще престарелые дед с бабкой, отец с матерью и глубоко беременная тетка – и всю эту голодную ораву надо прокормить. Когда живешь на улице, быстро отучаешься от переборчивости. – Откуда тебе-то знать? – усомнился царевич. – Я тоже так жил, – равнодушно, словно упомянув постороннего человека, сказал Гай. – В воровском квартале. Бегал от стражи, резал кошельки, сочинял похабные куплеты для зазывал в непотребных домах. Недурно сочинял, кстати. Посетители очень смеялись. – Врешь, – не поверил Пересвет. – Побьемся об заклад: я сведу вон у того капающего слюнями толстяка кошель, а он ровным счетом ничего не заметит? – вызывающе блеснул глазами ромей. – Нет уж, стой смирно, – царевич на всякий случай прихватил не в меру пронырливого иноземца за руку, согласно хитрой нихонской науке беря на незаметный со стороны излом. – Налюбовался, Ёжик? – Мои глаза меня обманывают или ты видишь то же, что и я? – с едва различимой смешинкой в голосе вопросил Кириамэ. – Что думаешь о деве с бубном, что сидит чуть позади игрока на диковинной разновидности сямисэна? – Хитарра это, а не сямисэн, – Пересвет всмотрелся в живописно-яркую группку музыкантов. Мальчишки и девицы азартно колотили в бубны, согбенный старик выводил на пузатой дудке тягучую, переливчатую мелодию. Захлебывалась песней певучая хитарра в руках широкоплечего ромалы, одетого в расписной жилет поверх алой рубахи. С виду тот был вроде совсем еще не стар, но густые, вздыбленные волосы – цвета соли с перцем. Знатный нос, что клюв у твоего орла, нависает хищным крючком. – Провалиться мне на месте, это же твоя телохранительница собственным ясным обликом! В шали с пунцовыми розанами, в узком платье рыхлого бархата из чередующихся синих и золотых полос, Ясмин ибн-Хан самозабвенно трясла звонким бубном, колотя по натянутой козловой коже раскрытой ладонью. – Девица-телохранитель? – недоверчиво переспросил Гай. – Что, всерьез? Как-то не похожа она на грозную сарматскую амазонку с копьем наперевес. – Это персиянская амазонка. С приворотным зельем за корсажем и кинжалом в сапоге. Кличут Жасмин-Шеморханкой, – закивал царевич. – Ну, что с ней прикажешь делать – за косу оттуда выволакивать? Так недолго и без пальцев остаться. – Пусть развлекается, – проявил великодушие нихонский принц. – Проживу и без ее бдительного надзора. Смотри-смотри, она только что удостоила музыканта своим светлейшим вниманием! Не прерывая игры, Ясмин чуть склонилась вперед, по-кошачьи потеревшись острым подбородком о плечо мужчины. Полуседой ромалы, не оборачиваясь, сказал ей что-то, отчего Шеморханка довольно разулыбалась, показывая жемчужные зубки, и заколотила по бубну с удвоенной силой. Пересвет аж испугался, что туго натянутая шкурка сейчас лопнет от девичьего напора. – Я-то думал, Ясминка с Войславой дружинных гоняет, а она вон где целую зиму пропадала, – разорялся Пересвет всю дорогу к царскому терему. – Славка тоже хороша – ни тебе, ни мне словом не обмолвилась! Нет, я понимаю, ромалы Шеморханке вроде как отдаленными соплеменниками выходят… но шепнуть-то можно было! – Должно быть, дева полагает вас болтливыми юнцами, недостойными ее сердечных тайн, – съязвил ромей. – А мы ей, между прочим, все рассказывали, – возмущался царевич. – Изменница она. Воистину кобра шеморханская. Нет, Ёжик, ты заметил, как она к этому типу ластилась? – Заметил, заметил, – хмыкнул Кириамэ. – Не слепой, успокойся. Мужу достойному не пристало так волноваться, когда дама выказывает интерес к чьей-то персоне. – Ага, ему следует без излишних тревог и переживаний тихонько зарезать эту мерзкую персону, – охотно согласился Пересвет. – Чтоб не отвлекала даму. – Ты как всегда, преувеличиваешь. К тому же Ясмин не фрейлина и не наложница, чтобы требовать от нее безоговорочной сердечной верности. Меня вполне устраивает ее преданность данной клятве служить мне. – Все едино – как она могла!.. Я-то думал, мы друзья! А она к ромалы-бродяге на свидания бегает!