Мартовские дни

– Нет, – твердо заявил Джанко. Он стоял, возвышаясь над царевичем и нихонским принцем, широко расставив ноги и слегка наклонив голову – в точности упрямый бык, собравшийся бодаться. Ромалы был старше их обоих на добрый десяток лет, и Пересвет ощутил себя глуповатым пацаном перед занятым своими делами взрослым. Он только что попытался растолковать Джанко, заради каких целей им понадобилось тело Айши-плясуньи, но ромалы, даже не дослушав, уронил свое твердое «Нет». – Эмм… – царевич с робкой надеждой оглянулся на спутников. Втянувший их в это безобразие ромей очень убедительно делал вид, якобы случайно заглянул на огонек, пробегая мимо. – Выслушай же. Нам нужно понять, что случилось с этой женщиной. Мы видели ее несколько дней назад, она была весела и довольна жизнью. Если так, зачем ей топиться? Может, кто-то убил ее. Неужели тебе все едино, по какой причине оборвалась нить жизни твоей соплеменницы? – Она не просто соплеменница. Айша – его единокровная сестра, – негромко пояснила Ясмин. – Тем более! Если б кто поднял руку на Войславу, я бы… я бы его… – Пересвет задохнулся в попытках изобрести казнь надлежащей жестокости для злодея. – Не знаю, чтоб я с ним сотворил! Вздернул бы своеручно на гнилой осине! – Нет, – Джанко перевел полный безнадежной тоски взгляд на встревоженную Ясмин, – я не могу. Непозволительно тревожить покой мертвых. Айша была со мной, а теперь ее больше нет. Мы сожжем ее тело и развеем прах над рекой. – Выходит, оставлять сестру неотомщённой – позволительно? – тоном, в котором тонко смешались сочувствие и презрение, вопросил Ёширо. – Вам нет дела до таких, как мы. Ни до живых, ни до мертвых, – огрызнулся ромалы. – Отчего вам не дает покоя моя бедная Айша? Дайте ей спокойно уйти на рассветные тропы. Месть – дело родной крови, а не чужаков. Но Айша прыгнула в реку. Она так решила. Не знаю, почему. Может, возжелала того, чего не могла заполучить. Может, вечное небо позвало ее. Она никому не делала зла, и никто не желал ей смерти. Я не отдам ее вам. Твою-то мать, уныло пробормотал Пересвет. Он оказался недостаточно красноречив и убедителен, а на столь решительный отлуп они вообще не рассчитывали. Ну не звать же сюда отряд стрельцов, чтобы насильно отобрать у горстки ромалы тело мертвой девушки? Это ж какие по городу слухи поползут, страшно вздумать. А что скажет отец? Зря они все это затеяли, ой, зря… Послушались ромея, и что вышло? – Мне кажется, ты плохо нас понял, – размеренным, холодным голосом заговорил Кириамэ, – однако ж ты молвил совершенную правду – ты со своими людьми и впрямь ничто. Но здешние власти настолько великодушны, что дозволяют вам жить в городе и беспошлинно заниматься своим не слишком-то законным промыслом. – Не надо так, – почти беззвучно шевеля губами, выдохнула Шеморханка. Принц оставил просьбу телохранительницы без внимания, безжалостно развивая мысль далее: – Завтра вашему раю с лазоревыми облаками настанет конец. По твоей вине, ибо ты встаешь на дороге правосудия. Ваше сборище разгонят. Детей отправят по приютам, мужчин – за решетку или на рудники, женщин отдадут в служанки и работницы. Закон получит свое, желаешь ты того или нет. Однако царевич Пересвет первый и последний раз предлагает решить дело добром. Мы отнесемся к твоей сестре с должным уважением… и вернем ее тело после того, как завершим осмотр. – Я не могу, – сипло повторил Джанко. Слова давались ему с трудом. – Понимаю, но не могу. Вы чужие. Ваши прикосновения осквернят ее. Ее душа станет беспокойной, будет приходить по ночам. Сперва ко мне, потом к другим. Станет целовать спящих в глаза, пить души, красть разум. Она не угомонится, пока не изведет всех. Лучше тюрьма, чем вечно ненасытная мара. Ёширо выразительно закатил глаза – мол, я сделал все, что мог. Раз не вышло сговориться миром, придется идти войной. – Салмонея, – отчетливо произнес державшийся особняком Гай. Краткое и непонятное словцо подействовало на ромалы, как красная тряпка на быка – он дернулся всем телом и шагнул в сторону ромея, угрожающе занося руку. Пересвет заметил, как нихонец бросил ладонь к оплетенной красно-черными шнурами рукояти вакидзаси – но ничего не случилось. Гардиано как стоял, так и остался стоять, не делая попытки уклониться или защититься – а Джанко шумно выдохнул, издав жутковатый звук, навроде как разъяренный вепрь в камышах всхрапнул. – Мой народ проклянет меня, но – будь по-вашему, – с ненавистью процедил сквозь зубы Джанко. – У вас есть ночь до утра. – Решение, достойное мудрого правителя, – почти искренне признал нихонец. – Идем. – Да пошустрее, пока он не передумал, – пробормотал Гай. Ясмин потянулась к понурившемуся ромалы с утешением или словами успокоения, но тот, не глядя, отвел женские руки в сторону. Племя вечных скитальцев устроилось под закатной крепостной стеной Столь-града, там, где начинались заливные луга и в начале лета стригли огромные стада овец. В остальное время длинные сараи для стригалей и хранения шерсти пустовали. Явившиеся невесть откуда с первыми листопадами ромалы затащили внутрь тюки и короба, сложили из плоских камней очаги, по углам накидали набитых сеном и старыми оческами мешков, на протянутых веревках растянули залатанные холстины, поделив сараи на множество клетушек-комнатушек – вот и обустроено нехитрое жилище на зиму. Сбоку не дует, сверху не сыплет, снизу не мокнет. Чего еще нужно бродягам для счастья? Пересвет, пока Ясмин вела их через город, гадал, каким явится предводитель ромалы. Царевичу воображался некий старец-краснобай, умудренный годами и убеленный сединами. А оказалось, что в таборе верховодит Джанко, виденный ими на площади с хитаррой в руках – и что утопшая плясунья доводится ему младшей сестрицей по крови. Завернутое в рогожу и холст тело Айши устроили в повозке. Вызвавшийся править Гардиано щелкнул языком, и пожилой мерин степенно потрусил в обратный путь, к царскому терему. – Что ты такое сказал, что ромалы разъярился и еле в драку не полез, а потом согласился? – сунулся с расспросами Пересвет, когда повозка миновала городские ворота и загромыхала по окольным проулкам. Над соломенными крышами изб и черепичными скатами теремов плыло, неспешно ныряя в сизые и перламутровые облака, пунцовое солнце. – Ему же согласие костью поперёк горла встало. И что за Салмонея такая? – Город в Испагании, – без особой охоты растолковал ромей. – Паршивый городишко, между нами говоря. Правитель у него был – та еще сволочь. В Салмонее с давних времен жила община ромалы, и однажды чем-то они досадили властям. А может, просто под горячую руку попались. Он повелел разогнать табор. Всех ромалы мужского пола, кто достиг совершеннолетия, вздернули. Стариков перебили, детишек распродали в рабство, ну, а с женщинами обошлись известно как. С той поры Салмонея для ромалы – слово горше проклятия. – Но мы ведь не собирались так поступать! – возмутился Пересвет. – Даже в мыслях не держали! Господи, как так можно с людьми? – Да, но откуда ему об этом знать? – с явным одобрением в голосе вопросил Кириамэ. – А что бы ты сделал, если он продолжил упрямиться дальше, отказываясь выдать тело? – поинтересовался Гай. – Развернулся бы да ушел, – обескураженно признал царевич. – Ну вот, видишь. Ничего бы мы не получили. А ромалы разнесли бы по всему городу сплетню о том, как их предводитель отправил восвояси царского сыночка, – наставительно заявил Гардиано. – Как думаете, Джанко говорил касательно приходящей по ночам мары правду или врал? – не унимался царевич. – Если мара – дух умершей девицы, то должна сознавать: мы ищем ее убийцу, – раздумчиво изрек Кириамэ. – Зачем ей тогда досаждать соплеменникам или нам? Суеверие и суесловие. Что не отменяет данного мною слова: уважать достоинство покойницы. – Она уже померла, ей все едино, – отмахнулся ромей. – Лучше откройте тайну: что за сумятица с пропавшими людьми? Кой-какие слухи долетали до моих ушей, но такие невнятные, что не разберешь – правда это, ложь или досужие сплетни болтунов на базаре. – Э-э… – растерялся Пересвет и вопросительно глянул на Кириамэ. Говорить, не говорить? Посвящать иноземца в местные тайны или лучше не стоит? Хотя именно из-за настойчивой въедливости ромея они сейчас сопровождают повозку с телом мертвой женщины. – Н-ну… – протянул нихонец. – Это довольно туманная и запутанная история… – Обожаю запутанные истории, – ухмыльнулся Гай. – Выкладывайте, не тяните кота за яйки. Слово за слово Пересвет и Кириамэ изложили то немногое, что им было ведомо о таинственных исчезновениях горожан. Сведения их сводились к услышанному от старшего над сыскным приказом Осмомысла да вызнанному стороной от прислуги в царском тереме. – Любопытственно, – признал Гардиано, в глуховатом ровном голосе которого прорезалось плохо скрываемое оживление. – Превесьма любопытственно, я бы сказал. Больше, значит, вы ничего не знаете, а к сведениям, добытым сыскарями, вас и близко не подпустили? Чего и следовало ожидать. Подобные дела всегда вершатся по старому доброму принципу кви про кво… – Ква-ква – про чего? – не понял царевич. – Баш на баш, услуга за услугу, – со вздохом перевел ромей. – Чтобы получить возможность сунуть нос в тайны почтенного сыскаря, вы должны притащить ему своеручно добытую и показательно выпотрошенную свеженькую тайну. Скажем, разыскать кого из пропавших – живого или мертвого. Но все, что у нас есть – одна безнадежно утопленная девушка. Впрочем, мертвые порой тоже способны говорить. Посмотрим, не расскажет ли она чего полезного. «У нас», – отметил Пересвет. И призадумался, решая, радует его или огорчает то обстоятельство, что ромей явно заинтересовался городскими бедами. А еще – что чужак явственно смекает в разыскном деле побольше, чем он и нихонец вместе взятые. Где виршеплет нахватался таких познаний? Впрочем, он же обмолвился, якобы в Ромусе хороводился с воровской братией. Воры да топтуны издавна единым мирром мазаны, одними кривыми да кровавыми тропками бродят. Осматривать покойницу решили в уединенном подвале рядом с огромным ледником, где хранились припасы для царских кухонь. Согласившаяся помочь Войслава позаимствовала у ключницы Аграфены связку ключей, и теперь Пересвет поочередно упихивал их в скважину, подбирая нужный. Наконец, ключ с двойным щелканьем провернулся, отворив окованную железом дверь. В сводчатом полуподвале было темно и стыло-промозгло, как требовал Гардиано. Вдоль стен выстроились сундуки, мешки да лари с припасами, а посередке громоздился большой стол на толстых крепких ножках. – Клади её туда, – пропыхтел Гай. Им с Кириамэ выпало волочить носилки с покойницей, плотно увернутой в холстины, как мучной куль, и на совесть обкрученной веревками. – Свечей бы побольше. И еще горячей воды, ведро или два. – А засахаренных молодильных яблочек, случаем, раздобыть не нужно? – буркнул Пересвет. Царевич запасся целым мешком толстых свечей хорошего белого воска с китовым жиром, из тех, что горят с полночи, и теперь по одной зажигал их, расставляя по подвалу. Ёширо, не дожидаясь приказов разошедшегося ромея, взрезал веревки и раскатал холсты. Мертвая плясунья вытянулась на столе, оборотясь безучастным лицом с закрытыми глазами к низкому беленому потолку. Плакальщица-ромалы заплела ее буйные кудри в толстую, разлохмаченную косу, с которой до сих пор тягучими каплями стекала речная вода. – Ну, приступим, – Гардиано аж ладони потер от нетерпения. Кириамэ, звякнув оковкой мечных ножен о каменный пол, присел на сундук, подозрительно следя за действиями ромея. Пересвет хотел расположиться по соседству, но проклятое любопытство, как натянутый канат, влекло к освещенному столу. «Я только одним глазком глянуть, – мелкими шажками, бочком-бочком Пересвет придвинулся ближе. – Чтоб понять, как оно творится, это самое дознание». Гардиано подошел к непростому делу осмотра покойницы вдумчиво. Для начала вытащил из принесенной с собой вместительной кожаной сумы плоский сафьяновый кошель. Распустил завязки, и внутри заблестели по порядку разложенные невеликие ножички с рукоятями желтоватой кости. С лезвиями прямыми и изогнутыми молодым месяцем, похожие на стамески краснодерёвщиков и на огромные клыки гирканских полосатых тигрисов. Выбрав один из ножей, Гай срезал с утопленницы остатки одежды, превращенной ледоходом в лохмотья – внимательно разглядывая каждый лоскут на просвет и даже обнюхивая. Точно также неспешно он обмыл теплой водой, а затем с головы до пят пристально осмотрел саму покойницу. Пересвет отчетливо расслышал, как ромей при этом высвистывал бодрую мелодию, размеренностью похожую на походную песню. Пересвета удивило, как легко и проворно двигались руки ромея. Словно он исполнял некую привычную и хорошо знакомую работу. На среднем пальце левой руки поблескивало искорками немудреное золотое колечко с плоской печаткой. Гай поочередно изучил руки Айши, мягкие и казавшиеся совсем бескостными, ладони и пальцы, особенное внимание уделив посиневшим ногтям. С усилием запрокинув плясунье голову, пошуровал тонкой серебряной лопаточкой сперва в черном провале оскаленного рта, а затем в расширившихся ноздрях. Отодвинул набрякшие веки, заглянул в выкатившиеся, подернутые сетью бурых жилок глаза. Покивал, словно найдя подтверждение своим догадкам. С усилием перевернул девицу, уложив ничком, осмотрел остренькие плечи и стройную спину, на которой сквозь натянувшуюся кожу проступали размывчатые синюшно-черные пятна, и снова довольно кивнул. – Для полноты картины стоило бы разрезать и посмотреть, что творится в ее легких. Но, боюсь, после такого надругательства все племена ромалы объявят мне личную кровную месть, – заявил он, вновь укладывая Айшу на спину и накрывая чистым отрезом холста. Царевич украдкой перевел дух, когда окостеневшее лицо мертвой плясуньи исчезло под грубой тканью. ВольнО Кириамэ рассуждать о пустых суевериях, а если негодующая покойница действительно ворвется в его сны мрачным кошмаром? – Никто не догадался прихватить кувшинчик розовой росы? Помянули бы усопшую красотку, как положено. Что, нет ни капли? Как жить, когда даже выпить нечего? – Потом выпьешь, – безжалостно оборвал причитания нихонский принц. – Итак, что ты увидел? – Рассуждая по порядку, – Гаю не сиделось на месте. Сунув руки за пояс, он расхаживал из угла в угол подвала. Искаженная, вытянутая тень преданно следовала за ним, прыгая по беленым стенам. – Девица пробыла в воде не больше трех дней, но и не меньше суток. Об этом свидетельствует ригор мортус – маска смерти на лице, отслаивающаяся кожа рук и ног на пальцах и ногтях, трупные пятна и прочие мелкие признаки. Это первое. Второе. У жертвы сильно вздута шея, оттого что горло намертво передавлено сомкнувшимися мышцами, и много выделившейся крови в глазах. Третье. Допустим, позарез нужно быстренько утопить человека. Как вы это сделаете? – Затащу на мелководье, суну головой в воду и стану держать, покуда булькать не перестанет, – без малейшей запинки ответил Ёширо. Видимо, сказывался богатый жизненный опыт. – Точно, – согласился Гай. – Но если жертва в сознании, она начнет сопротивляться. Тебе придется применить силу, удерживая ее или его под водой. На плечах мертвеца останутся ярко выраженные синяки от рук убийцы. У Айши их нет. Зато есть четвертое, что мне удалось подметить. – Что? – азартно подался вперед Пересвет. – Тот непреложный факт, что плясунью убили. Но не утопили, нет. В воду она попала уже мертвой. Ее ударили ножом. Очень тонким и хорошо отточенным. Били снизу вверх, прямо под левой грудью. Лезвие прошло между ребрами, кончиком взрезав сердечную мышцу. Она умерла мгновенно – вот почему ее лицо кажется таким спокойным. Да, Айша долгое время бултыхалась в воде, но человеческая кровь – субстанция въедливая. Порой она не смывается даже сильным течением. Однако на ее платье почти нет бурых пятен. Удар был столь сильным, верным и быстрым, что вся вытекшая кровь осталась внутри тела, – ромей помолчал и добавил: – Да, и пятое. Где её верхняя одежда? Сорвало ледоходом или девицу убили в помещении, где не было необходимости натягивать что-то теплое? – Ух ты, – подивился гладкости рассуждений царевич. Кириамэ недобро сверкнул из полумрака миндалевидными глазами: – Бойко говоришь, но почему мы должны тебе верить? – Подойди да проверь сам, – окрысился Гардиано. – Ты ведь таскаешь мечи не просто для красоты? Если ты воин, должен разбираться в ранах, – он резким движением откинул с покойницы холстину, жестом предлагая нихонцу приблизиться и убедиться в правоте его выводов собственными глазами. Природа щедро наделила покойницу Айшу цветущей женственностью, а Пересвет знал, что по некоторым причинам, чьи корни крылись в давнем прошлом, Ёжик питает глубинное внутреннее отвращение к красавицам с пышными формами. Тем более – к мертвым красавицам с пышными формами. Однако Кириамэ справился с собой. Недрогнувшей рукой приподнял грудь покойницы – когда-то прекрасную и притягивавшую восхищенные мужские взоры, а сейчас более похожую на синеватый разбухший мешочек, наполненный вязкой гнилью. Какое-то время Кириамэ, чуть склонив голову набок, осматривал узкий, темный след вошедшего в тело клинка. Отступил назад, с явным усилием кивнул, признавая: мол так все и есть, и высказался: – Чтобы нанести подобную рану, надо стоять почти вплотную к жертве… – Женщины ромалы, насколько мне известно, отличаются вспыльчивым нравом и могут за себя постоять, – подхватил Гай. – Напади кто-то на нее, Айша стала бы отбиваться. Близко к себе она подпустила бы только того, кому доверяла. Приятеля, любовника. Подругу – ударить могла и женщина крепкого сложения с твердой рукой. С другой стороны, Айша могла быть одурманена и не сознавала, что с ней происходит… – Откуда ты все это знаешь? – не выдержал царевич. – Про маску смерти, про то, как определять, как давно умер человек, и про все остальное? Это же… э-э, как бы это сказать… Совсем не по твоей части. Показалось, или ромей действительно на миг смутился? – Так уж вышло, – буркнул он. – Мне выпала удача несколько лет быть гостем человека, по праву считавшегося лучшим законником Города. Я перезнакомился со всеми, кто на него работал. Осведомители, лекари, дознаватели, анатомы, художники, мошенники, игроки, скупщики краденого и блюстители порядка. Патрон говорил: знание столь драгоценная вещь, что не зазорно добывать его из любого источника. Я расспрашивал, они отвечали, они занимались своим ремеслом, я держался поблизости и наблюдал… Плясунью взяли на нож, могу поклясться в этом. – Но кто? – Это уже совсем другой, но тоже крайне занимательный вопрос. Не знаю, – дернул плечом Гардиано. – Надо подумать. Побольше разузнать об Айше и о том, как она провела последний день своей жизни. Куда ходила, с кем разговаривала. Да, и вернуть ее тело сородичам. – Но не в таком же виде, – усомнился Пересвет. – Джанко сказал, ромалы сжигают своих покойников. А Жасмин баяла, якобы в огненное погребение мертвецу кладут погребальные дары. Думается мне, будет верным добавить что-нибудь от нас. Наряд какой богатый. Не возвращать же ее завернутой в дерюгу, а Войслава наверняка согласится пожертвовать лишний сарафан. Ёжик, как думаешь? – Поступок достойный и похвальный, – одобрил Кириамэ. – Вот сам и добывай ей погребальный саван с золотым шитьем, – буркнул ромей. Похоже, он горько сожалел о мгновениях нахлынувшей откровенности и о том, что поделился воспоминаниями о прошлой жизни в Ромусе. Однако, когда Пересвет вернулся в погреб с выданным недоумевающей Войславой сарафаном, Гардиано опять расхаживал туда-сюда, размеренно надиктовывая что-то Кириамэ. У принца на колене лежал развернутый свиток, по которому шустро летала тонкая кисточка. – Вы что это творите? – подивился царевич. – Живописуем словом покойницу и подбиваем умозаключения, – разъяснил Ёширо. – Какие ни есть, но вы – представители местного закона, – присовокупил ромей. – Стало быть, заслуживающие доверия свидетели – если дело и впрямь дойдет до суда над преступником. – Но он же иероглифами строчит, – справедливо указал Пересвет. – А нихонских крючков никто, кроме него, не разумеет. – Я потом переведу, – обещал Кириамэ. – Так, про состояние кожи и ногтей записали, про отсутствие речных водорослей во рту жертвы тоже. Про то, что ее не ссильничали, писать? – Всенепременно, – подтвердил Гай. – Либо убийца не успел этого сделать, либо Айша по каким-то причинам не занимала его, как женщина. Над этим тоже стоит поразмыслить. Принес одежду? Пересвет предъявил узел с сарафаном. – Отлично. Теперь разрежь платье на спине сверху донизу. – Зачем? – опешил Пересвет. – Затем, что иначе вы не сможете ее одеть, – ромей выразительно закатил глаза. – Станете натягивать платье через голову, и труп развалится на кусочки. Хочешь вернуть Джанко его любимую сестричку по частям? – Не хочу, – торопливо отказался от подобной части царевич. – Тогда режь. Эссиро, пометь: переходим к описанию ранения. «Вот, значит, как, – царевич злобно полоснул ножом плотную ткань, с треском разъехавшуюся под острой сталью. – Эссиро, значит. Ну-ну». Нихонский принц выговаривал свое заковыристое родовое имя как «Йоширо». В произношении ромея шипящие звуки превратились в свистящие, напоминающие вкрадчивый шелест шелка или посвист разящего клинка. Эссиро. Доставить тело Айши обратно в табор Пересвет вызвался в одиночестве. От возражений Кириамэ царевич отмахнулся – что может угрожать царскому сыну посередь столичного града? Отвезу покойницу, передам Джанко, заодно расспрошу насчет знакомств Айши и того, где она была и что делала в день своей кончины. Прихвачу с собой коня и вернусь обратно. Всего-то делов. Нет никакой надобности тащиться за мной след в след. Перетолмачь лучше свиток с описанием покойницы. Гардиано решительно заявил: хватит с него на сегодня мертвых девушек. Он направляется на поиски живой. Ежели не найдет сговорчивой горняшки, завалится спать и до утра его лучше не тревожить. Ну, разве что на кого-нибудь снизойдет светлая идея, как уличить и изловить убийцу. – Заметил, насколько ему по душе это занятие? – поделился наблюдением царевич, когда ромей скрылся в полутемном коридоре. – Совсем другой человек сделался. Обретший свое место в жизни. – Заметил, заметил, – рассеянно откликнулся Ёширо. – И не только это. – А что еще? – После расскажу, – взмахнул широким рукавом нихонский принц. – Иттэ ирассяй, ступай и возвращайся поскорее. Смеркалось, от вскрывшейся ото льдов Молочной реки белесыми лохматыми прядями наползал волглый туман. Пересвет чуть не сбился с дороги, свернув не на том перекрестке, но в конце концов выбрался к длинным приземистым сараям, как торговые струги плывшим через колышущееся море сгущающихся сумерек. В подслеповатых окошках мерцали тусклые огоньки. Джанко, услышав перестук копыт и скрипение тележных колес, вышел навстречу пришлецу. – Айшу убили, – царевич неловко спрыгнул, а скорее боком свалился с угловатого передка телеги. – Ножом в сердце. Убили и сбросили тело в реку. Хочешь верь, хочешь нет, но мы намерены отыскать того, кто это сделал. Так нельзя. Она была такая красивая, такая молодая. В мире так немного красоты, и нельзя оставлять безнаказанным того, кто губит ее до срока. Эммм, можно спросить? – Спрашивай, – слово упало тяжко, как камень на речное дно. – Айша водила знакомства с кем из городских парней? Не могло случиться так, что друзья приревновали ее? Вокруг Айши в последние дни не увивался кто-нибудь подозрительный, суля злата за благосклонность? – Она не брала подачек, – медленно повел кудлатой головой из стороны в сторону ромалы. Царевичу показалось, ошеломленный новостью Джанко так до конца и не осознал смысл сказанных ему слов. – Да, у нее было много… добрых знакомых. Айша чтила традиции и знала, как отвадить слишком рьяных поклонников. Она плясала на улицах, да, и частенько улыбалась красивым парням, но сестренка не была продажной женщиной. – Я верю, – торопливо заверил Пересвет. – В общем, ты поразмысли. Поспрашивай своих, может, они приметили что тревожное или необычное. Если вызнаешь что, приходи к царскому терему. Я велю караульным пропускать тебя. – Коли найдешь, кто убил Айшу, я отдарюсь, – глухо и скрежещуще обещал Джанко. – Отдам лучшего из наших коней. Того, что способен скакать день и ночь без роздыху. Думаешь, конь за жизнь – это мало? Но второго такого не сыскать на белом свете. Как не сыскать и второй Айши. Храни тебя удача, – он повернулся и, чуть пошатываясь, пошел прочь. Уводя сквозь туман пофыркивающего толстого мерина, впряженного в телегу с высокими бортами. Увозя навстречу огненному погребению тело сестры, девушки с пылающими очами и черными косами, плясавшей в яркий весенний день под тонкий звон браслетов и монист. Утонувшей девушки, по прихоти судьбы зацепившейся рукавом за торчащий из устоя моста ржавый гвоздь. Пересвет забрался в седло и развернул коня мордой в сторону городских стен. Ворота уже закрывались на ночь, царевич въехал в Столь-град одним из последних. По улицам серой влажной пеленой клубился туман, скрадывая очертания домов и приглушая голоса запоздалых прохожих. Гнедой жеребец топал вперед, сам узнавая знакомую дорогу к дому и теплому уютному стойлу, но на одной из развилок Пересвет внезапно натянул поводья. Толкнул коня в бок ногой, требуя поворотить не влево, к яслям с клеверным сеном и сладким рассыпчатым овсом, но вправо. Несмотря на поздний час, за слюдяным окошком «Златого слова» теплился золотистый огонек. Привязав коня к перилам, царевич взошел на крыльцо и несколько раз встряхнул железное кольцо. Долгое время на стук и лязганье никто не отзывался, затем приглушенный толстыми створками голос выкрикнул: – Нынче закрыто, завтра приходите! – Это я, Пересвет, – царевич так и не избыл привычку слегка теряться, когда приходилось злоупотреблять положением царского сына. – Мне только спросить надо… Залязгали замки, загремели засовы. Хорошо смазанная дверь без скрипа повернулась на железных петлях. За дверью, настороженно вглядываясь в уличную серую хмарь, стоял малость взъерошенный эллин Аврелий в затрапезной рубахе вместо строгой лиловой хламиды: – Э-э, царевич Пересвет? Чем могу помочь? Входите, не стойте на пороге. Остальные разошлись давно, а мне по жребию выпало прибираться… Подле прилавка в самом деле стояли метла, совок и жестяное ведро с грязной водой, где мокли тряпки. – Я хотел попросить, чтобы кто-нибудь перевел мне вот это, – Пересвет решительно шлепнул на столешницу тщательно разглаженный листок тонкой рисовой бумаги. – Текст, что написан на латинянском. Сможете? – Стихи, – взяв листок, Аврелий поднес его ближе к масляной лампе и подслеповато сощурился. – Недурные, насколько я могу судить. Да и манера сложения знакомая. Никак вам удалось разыскать Гардиано? – А как же. Мы даже убедили его перебраться на несколько дней в царский терем и записать новую книгу, – похвастался царевич. – А это… н-ну, это… он выкинул, а мне занимательно, чем эти вирши ему не приглянулись. – В переложении стихов с одного наречия на другое кроется много коварных тонкостей, – предупредил Аврелий. – В первую очередь нужно обладать талантом и способностью ощущать чужой язык, как родной. К сожалению, я лишен подобного дара. А без него вирши не звучат. Они становятся просто набором слов и фраз, зачастую кажущихся бессмысленными. – Все равно зачтите. Как выйдет, – упрямо повторил Пересвет. Желание вызнать секрет четырех косо начертанных строчек сделалось жгуче-нестерпимым. – Ладно, как пожелаете, – эллин откашлялся, подвигал насупленными бровями, пошептал что-то про себя: – Н-ну, тут сказано: «Бездна с улыбкой змеи скрывает тайну, а сплетенная из волос петля удушает крепче, чем выдержанный три столетия мед…» У Пересвета, должно быть, сделалось столь ошарашенное выражение лица, что эллин снисходительно улыбнулся: – Стихи – не перечень закупок, не философский трактат и даже не роман о воспитании чувств. Они требуют особого подхода. Жаль, вы не можете по достоинству оценить, как изысканно они звучат на латинянском. Безупречное следование древнейшим канонам стихосложения, тщательно соблюденное количество слогов, закольцованность строк – первой и третьей, второй и четвертой. Все-таки Гардиано – очень одаренный молодой человек. Бездумно тратящий свой талант на вопиющие глупости, – Аврелий брезгливо сморщился, возвращая бумажку. – Воспевать распутную женщину и собственные дурные привычки, что в этом хорошего? В кои веки среди ромеев появился человек, способный творить самостоятельно, не заимствуя чужое – но вместо того, чтобы облагородить нравы соплеменников, немедля ринулся в бездны порока. – Любовь – не порок, – отважно заикнулся царевич. – Любовь – да. Но не грязное вожделение и похоть, выдаваемые за светлые чувства, – припечатал Аврелий. – Гардиано – тот удручающий случай, когда творение разительно несходно с творцом. Его стихи намного чище, мудрее и возвышенней его самого. За Гардиано еще в Ромусе гуляла дурная слава пьяницы и распутника, так что прислушайтесь к моим словам, царевич – ему не место при дворе вашего отца. – А может, это не более, чем рыночные сплетни, – невесть отчего озлился Пересвет, пряча за пазуху драгоценную бумажку. – Всегда и везде сыщутся те, кого хлебом не корми, дай швырнуть грязью вслед более удачливому или способному. А Гай – личность яркая и своеобычная. К таким завсегда клевета липнет. – Молодости свойственно тянуться к молодости. Пагубные изъяны характера частенько кажутся неопытному взору очаровательным своеобразием, – пожал плечами книжник. – Мой долг – предостеречь вас, но принимать решения – это уж ваше дело. Прошу меня простить. Кажется, я увлекся излишними нравоучениями и задержал вас свыше дозволенного. – Благодарствую за помощь, – выдавил Пересвет. Дверь лавки с глухим стуком захлопнулась. Конь топтался подле крыльца, позвякивая кольцами в удилах и мелкими серебряными бубенцами на сбруе. Обрадованно фыркнул и запрядал ушами, завидев царевича. – Едем-ка домой, – молвил ему Пересвет, вставляя ногу в стремя и рывком подтягиваясь. – Здесь нам совсем не рады. Жеребец потрусил вдоль улицы, широкой грудью раздвигая пелену сгустившегося к ночи тумана. Из марева выплывали деревья, расписные ворота, заборы – и пропадали за плечом, снова растворяясь в пепельно-дымчатой пелене. Кованые копыта то размеренно выстукивали частую дробь по деревянном настилу, то хлюпали по раскисшей земле и глубоким лужам. На ум взбрела песенка, которую, бывало, любил мурлыкать под нос захмелевший Рорик, о заплутавшем в туманах рыцаре на хромоногом коне. Рыцарь приглянулся ведьме, но отказал ей. Озлившись, колдунья прокляла и доброго молодца, и его коня. Обрекла вечно ковылять сквозь серую, обволакивающую влагой мгу, не находя дороги к свету и спасению… Брр, передернулся царевич. Какими все-таки странными порой бывают люди. Многоученый книжник Аврелий терпеть не может виршеплета Гая Гардиано. Завидует, что ли? Или исходит черной желчью из-за давней вражды промеж Ромусом и Ахайей? В исторических трактатах упоминалось, Ромус основала горстка беглецов из разоренного войной эллинского города Траяноса. Спустя сотни лет Ромус окреп и возвысился, силой оружия покорив Элладу и превратив древнюю родину в одну из множества своих провинций. Где война, там неизбежны грабежи и насилие, и эллины до сих пор не могут простить ромеям содеянного. Наверное, Аврелий тоже из таких – не способных забывать, лелеющих давние обиды, как прогорающие угли под спудом. Мысль скользила прихотливым путем струящегося по многоцветному лугу ручейка. Непонятные слова криво пересказанных виршей стукались друг об друга, как в дальнем детстве зажатые в потном кулачке разноцветные камешки. Пересвет рассеянно вертел их так и эдак, прилаживая друг к другу. Заранее смирившись с тем, что ничего путного у него не выйдет. Не мастак он вирши складывать. Никогда за ним подобного умения не водилось. Перепутанные латинянские строчки вдруг улеглись ровным рядком, словно нанизанные на шелковую нить жемчуга. Охнув, Пересвет несколько раз повторил явленное вслух, чтоб лучше запомнить, благо ночная улица пустовала в оба конца: – Ты как тайна с улыбкой змеиной, С синими, бездонными очами. И как мед трехтысячелетний, Душными, черными волосами… Вот, значит, что написал, а потом скомкал и отбросил Гардиано. Вот каким ромей увидел принца Ёширо Кириамэ. Запутался в силках, сплетенных из гладких, шелковистых прядей – седых от рождения, сгоревших в высоком пламени погребального костра и отросшими заново черными, как безлунная ночь. Ну и что прикажете теперь делать – гнать Гардиано из терема поганой метлой? Взывать к совести Ёширо, которой у нихонца отродясь не бывало? Биться в безнадежности главой о сруб светлицы – или же позволить событиям течь своим чередом? Ничего такого особливого не приключилось. Два взрослых, разумных, самостоятельных человека учтиво потолковали об особенностях стихосложения Востока и Запада. Парень с талантом виршеплета написал четыре пронзительные строки – ну, участь ему такая выпала, не способен он не сочинять. Между царевичем и Кириамэ – три прожитых рядом года. Разделенные опасности и тревоги, дружба и сердечная привязанность. Темноглазый ромей пришел невесть откуда, и вскоре опять сгинет неведомо куда. Ёширо просто забавляется, поддразнивая невысказанными обещаниями, выжидая и наблюдая сквозь ресницы, что совершит Пересвет. Начнет рвать и метать, аки дитя неразумное, или явит себя мужем вдумчивым и рассудительным, как положено царскому сыну? Буду спокойным и сдержанным, уверил себя Пересвет, шагая по объятым покойным сном коридорам царского терема и стараясь потише цокать кованными каблуками по наборным полам. Не из-за чего тревожиться. Можно подумать, ты не ведаешь проказливого нрава Кириамэ. Он как избалованная красотка – замуж вышла, а никак не угомонится, всё испытывает свои чары на мужниных друзьях и случайных знакомых. Не потому, что супруга не любит или изменить помышляет, но лишь оттого, что желает снова и снова убеждаться в своей неотразимой красе. Когда-нибудь Ёширо непременно образумится. Когда-нибудь, да только не сейчас. Пересвет надеялся, что к его возвращению принц будет спать, но просчитался. В опочивальне неярко горел бумажный фонарь, расписанный пионами. Облаченный в белую нижнюю юкату Ёширо полулежал в постели, укрывшись одеялами и неспешно перелистывая тоненькую книжицу в сероватой обложке. Черные волосы змеились по подушкам – и в самом деле, похожие на удушающие петли, чьё роковое объятие смертельно и сладко. – Выпросил все-таки, – хмыкнул царевич. – Одолжил на время, – с достоинством ответствовал Кириамэ. – Хотел проверить одну догадку. Чем похвастаешь, добрый молодец? – Да нечем особенно хвастать, – Пересвет с шумным вздохом облегчения метнул в угол ставшие за день слишком тесными сапоги алой козловой кожи. – Побывал у ромалы, чин по чину возвернул усопшую деву соплеменникам. Хотел расспросить Джанко, но у того, похоже, от горя ум слегка за разум зашел. Сказал только, мол, сестрица себя блюла в строгости, из дружков никого особо не привечала и с незнакомцами на сеновалы не бегала. – Невесть почему именно близкие родственники последними замечают неладное, – с видом записного мудреца изрек Ёширо. – Ладно, а что такое-эдакое ты приметил за Гардиано? – еще в дороге царевич решил, что незачем упоминать о визите в книжную лавку… и об украденном листке с виршами – тоже. Стянув и бросив на лавку кафтан, Пересвет босиком прошлепал по расстеленном на полу толстому персианскому ковру и шмыгнул под одеяла, поближе к знакомому теплу. Ну и денек сегодня выдался. Сплошная суматоха и беготня. – А-а, это занимательно, – Ёширо перелистнул «Мимолетности». – При всей дурной крикливости и режущей глаз яркости («И этот туда же», – с ехидством отметил царевич) вынужден признать – Гардиано умеет на удивление верно передавать характеры. Всего лишь пара штрихов, но возникает очень выразительный портрет. Я перечитал сборник заново и нашел, что искал. У Гардиано был ондзин. Наставник, хотя это слово не совсем верное. Ондзин – тот, кто своим примером и своей мудростью сделал тебя таким, каков ты есть. В моей жизни, к сожалению, такого человека не случилось. У меня были учителя и те, кто мимоходом уделял мне крупицы своих житейских познаний, а ондзина не встретилось. У Гардиано он был. – Сесарио, что ли? – неуверенно предположил царевич. – Нет, – отрицательно повел головой Кириамэ. – Что творилось между ним и Сесарио, я толком пока не разобрался, но ондзин Гая – кто-то другой. Тот, кого он именует патроном, то есть покровителем, и кому посвятил несколько стихотворений. Тот, кто обучил его проницать сущность вещей. Разлука с этим человеком удручает Гардиано намного больше, нежели расставание с дамой Лючианой. – Ну так давай завтра у него спросим, что за мудрец такой по доброте своей соизволил взять в ученики болтливого проходимца, – Пересвет торопливо прикрыл ладонью широченный зевок. – Он не скажет, – отложив книжицу, Ёширо затушил плясавший в пионовом фонаре огонек. – Но я все равно вызнаю. Оясуми [Мирных снов]. За три года совместных ночей и разделенной постели царевич не переставал удивляться способности Ёширо мгновенно погружаться в чуткий сон и тому, что лежащий бок о бок человек за ночь порой ни разу не шелохнется. Дышал нихонец столь покойно и размеренно, что поначалу Пересвет искренне пугался, не помер ли, – и лез проверять. Ёширо объяснял, что детские и юные годы провел в покоях императорских наложниц, заради спасения от убийц и заговорщиков обряженный в девчоночье кимоно. Нихонская девица, пусть она даже малолетняя принцесса крови, должна быть скромна, благовоспитанна, тиха и незаметна. Должна уметь затеряться среди множества нарядных женщин и их служанок. Нельзя шуметь, нельзя привлекать излишнее внимание. Особенно по ночам, когда дамы встречаются с поклонниками, у которых такие острые мечи и которые терпеть не могут любопытных соглядатаев. Никто не должен заподозрить, что ты не крепко спишь, но внимаешь легкому шепоту по соседству и пытаешься угадать, какая из дам нынче проявляет благосклонность к сердечному другу… и в какой именно позиции из кадайского свитка-цзюани о тысяче обликов любви. Спи-засыпай, велел себе царевич, закрывая глаза. Не думай о мертвой Айше. О том, как плясунья, распахнув руки-крылья, шла к речному дну. О бледном лице, обрамленном облаком струящихся черных прядей. О распахнутых глазах, незряче смотрящих сквозь зеленоватую водную толщу. Зря он помянул Айшу. Мара скользнула в тонкую трещину между явью и грезами, невесомо коснулась лба ледяной ладонью. Навеяла воспоминание о том, как лежала в погребе, холодная и оцепеневшая. Как ее тела касались теплые, живые руки – уверенно, твердо, почти нежно. Аврелий сказал, у Гая Гардиано были иные женщины, помимо дамы Лючианы. Другие женщины и другие мужчины. Ромею все едино, с кем разделить на двоих долгую, душную ночь. Там, в наваждениях сна, Пересвет толкнул низкую, резную дверцу, и, наклонившись, вошел куда-то. Узрел комнатушку с низким потолком и стенами, обтянутыми темной кожей в росписи золотых цветов. Качался под потолком пузатый светильник из множества разноцветных стеклышек. Напротив входа – большой поясной портрет в тяжелой раме со множеством завитушек. С холста победительно и насмешливо улыбалась юная рыжеволосая дева неземной красы, натуго затянутая в исчерна-лазоревое платье с жемчужной россыпью. В тонких пальчиках она бережно сжимала крохотный хрустальный флаконец. Следя за лукавым взором нарисованной красотки, Пересвет увидел низкую и странно узкую, но зато длинную постель на круто изогнутых львиных лапах с преогромными когтями, и нависающие над ней складки балдахина тяжелого бархата. В покое без окон облаком висел спертый, тяжелый запах благовоний – царевич признал мускус, росный ладан и вендийскую мирру – от которых закружилась голова и заломило в висках. Сделав шаг вперед Пересвет ощутил, как мягко, беззвучно затворилась дверца. Здесь вообще было очень тихо – хотя маленькую опочивальню должны были до отказа переполнять звуки. Сдавленные стоны и хриплые вскрики, запаленное дыхание, частые шлепки соударяющихся тел. Незваный, непрошеный гость таращился по сторонам, с пугливым изумлением догадываясь, что его не видят. Его вообще здесь нет. И этих двоих тоже нет, как нет и обтянутой расписной кожей комнатушки. Вымысел, греза, игра воспаленного и уставшего за день рассудка – или сотканное марой наваждение. Можно сколько угодно пялиться на разворошенную постель. На мужчину, стоящего на коленях, оборотясь к нему широкой спиной – зрелого мужа со статной, ладной фигурой воителя. На то, как завораживающе бугрятся и перекатываются мышцы под гладкой кожей, когда он плавно, безостановочно движется, с силой поддавая упругим, подтянутым задом – вперед и назад, вперед и назад. Каштановые с рыжиной волосы, обрезанные малость ниже плеч, качались в такт движению. С места, где окаменело застыл Пересвет, лица мужчины было толком не разглядеть. Впрочем, царевич был уверен, что лик незнакомца воплощает утонченную мужественность, и ему опасно зреть его воочию. Достаточно восхищенного созерцания тела – могучего, наполненного пугающей звериной мощью, едва сдерживающей себя в оковах пристойности. Заставив себя совершить крохотный шажок вбок, Пересвет увидел и второго человека на постели. Куда более молодого летами, судя по легкости сложения. Юнец распластался ничком на сбившихся простынях, раскинув длинные ноги и вытянув руки вперед, к изголовью постели в виде раскидистого деревца. Тонкая цепь, в несколько колец обившаяся вокруг древесного ствола, бежала по подушкам к скованным воедино запястьям молодого человека. Широкая пятерня мужчины крепко и властно зарылась во вьющиеся крупными кольцами темные волосы парня. Сквозь путаницу чернявых кудряшек холодными осенними звездами взблескивали каменья в перстнях. Правой рукой мужчина тянул полюбовника за волосы в такт размашистым толчкам, понуждая высоко запрокидывать голову и сильнее переламываться в поясе. Левой же цепко удерживал за бедро – Пересвет видел согнутые пальцы и ногти, глубоко, до заплывающих кровью лунок, вонзившиеся в смуглую, золотистую кожу. Мужчина двигался в пугающей, звонкой тишине. Сокрушительно и неостановимо, как морской прибой, усердно загоняя стоявшее каменным монолитом достоинство промеж распяленных ягодиц парня. Тот умудрялся подмахивать, слегка приподнимаясь навстречу, со спокойной покорностью принимая жестокую, ненасытную страсть. Распаленный упоительной схваткой воитель в очередной раз с силой рванул юношу за волосы, и тот резко мотнул головой в попытке высвободиться. Пересвет увидел лицо, искаженное то ли вожделением, то ли отвращением, в точности не понять – плотно сомкнутые веки под мокрой от пота длинной челкой и косая щель рта с узкими, искусанными губами. Гардиано. Слегка помоложе и не такой хмурый, как нынче, но точно – он. Криспент Гаэтано как-там-его-дальше по прозвищу Гардиано. Стало быть, его внушающий трепет любовник – принявший нехорошую смерть Сесарио Борха. Рыжекудрая дама на портрете тогда вполне может оказаться девой Лючианой. Той самой Оливией из Ромуса, что свела Гая с ума и слишком горячо любила своего братца. Мужчина грузно повалился вперед, опираясь на локти, так и не выпутав пальцы из волос Гая и безжалостно вдавив того в просевшую перину. Задвигался быстрее и резче, жадно, безжалостно кусая юнца за выгнувшиеся, напряженные плечи. Вколачиваясь в гибкое, податливое тело с такой настойчивостью, словно всерьез намеревался насквозь пронзить любовника своим немалым копьем из плоти. Пересвет видел, как судорожно натягивают цепь скованные руки. Как Гай, беззвучно воя от боли и острого, порочного наслаждения, вскидывает и бессильно роняет растрепанную голову, тычась лицом в подушку. Как обладающий им Сесарио часто дергает бедрами, тяжело дыша и выплескивая липкое семя в тесную, жаркую узость. Ублажившись, Борха перекатился на спину, потянувшись всем телом в сладостной, самодовольной истоме и небрежно потрепав оставшегося лежать в изнеможении полюбовника по взъерошенным кудряшкам. Встал, набросил на плечи валявшийся в изножье постели просторный халат синего бархата с золотой нитью. Отошел в дальний, темный угол опочивальни, стукнул дверцами и вернулся к постели – но уже не с пустыми руками. Сесарио принес плеть, какой обычно поучают строптивых лошадей. Тяжелую, с толстой, удобно лежащей в ладони рукоятью, и плотным чешуйчатым плетивом, сходящим к концу на десяток мелких тонких ремешков. Царевич невольно вздрогнул, когда мужчина жестко ткнул Гардиано плетью под ребра, заставляя подняться. Тот подчинился, с неподдельным усилием поднявшись на колени и ухватившись скованными руками за деревянные ветви изголовья. Низко опущенная голова свисала между рук, упавшие вниз волосы скрыли лицо. Теперь разъяснилось, отчего постель сработана такой узкой. Для удобства того, кто встанет подле ложа и возжелает без помех сотворить что-либо с тем, кому не посчастливится оказаться прикованным к резному изголовью. Не торопясь, Сесарио провел разлохмаченным кончиком плети по выгнувшейся спине Гая, вычерчивая извилистый путь от затылка к крестцу. По остро выступающим лопаткам, вдоль хребта к ямкам над поясницей, вниз и вверх, а потом еще и еще раз. Не стегая, но лишь намечая места будущих ударов. Гардиано затрясло – мелкой, неостановимой дрожью. Длинные, стройные ноги словно против воли разъезжались по скомканным простыням, открывая беззащитный, доступный распадок промеж ягодиц. Как Пересвет доподлинно вызнал на собственном опыте, между ног у Гардиано сейчас должно все распухнуть, болезненно-сладко ноя и скользко сочась вытекающим чужим семенем. Тронь потаенное местечко кончиком осторожного пальца, и захочется блажить в голос, умоляя прекратить сладостную муку хотя бы до следующей ночи. Кожаные ремешки ласкающе опустились на поясницу, черные на изжелта-светлом, так похожие на когти, готовые рвать и терзать жертву. Сдвинулись ниже, кусачими прикосновениями оглаживая запретную расселину. Гай судорожно передернулся, и Сесарио что-то бросил ему – должно быть, велел стоять смирно. Толстая рукоять плети прильнула к скрытой между двумя тугими полушариями нежной полоске. Гардиано чуть подался назад, трепещущей от вожделения кошкой в похотливой поре бесстыдно потираясь ягодицами о вещь, предназначенную для его же сурового вразумления. Сесарио позволил полюбовнику краткую забаву и миг отдохновения, прежде чем ловким, привычным движением окрутить плеть вокруг кисти и оставить на смуглой, поблескивающей от пота спине длинную, расплывчато-алую полосу. Так они и истаяли в прозрачной туманной дымке: извивающийся под кусающей лаской молодой человек и его старший любовник, осыпающий юнца не поцелуями, но хлесткими, меткими ударами. За миг до того, как призраки развеялись, а усталость взяла свое и навеянная марой дрема из возбуждающе-пугающей грезы стала обычным крепким сном, Пересвет смекнул, что им надлежит предпринять завтра. С самого раннего утра. Ну, в крайнем случае, после плотного завтрака. Потому как за минувший суетливый день у него росинки маковой во рту не случилось. Кириамэ тоже хорош. Мог бы догадаться к возращению голодного и уставшего как собака супруга спроворить хоть пирожка кусочек. Так ведь нет, сидел, предавался размышлениям над виршами.