над пропастью.

Сынчолю всегда было интересно, что из себя представляет нашумевший в определенных кругах «тот самый» Юн Чонхан. Его имя звучало везде, слетало с уст в любом разговоре и поносилось по-всякому, и сводилось все к одному — сосет он, безусловно, лучше всех. Взгляд, совершенно случайно, цеплялся за него на одной из бесчисленных студенческих вечеринок. Он, по закону жанра, важно восседал на чьих-нибудь коленках, хихикая почти убедительно, пока рука с его бедра сползала в куда более интимное положение. Каждый партнер — безликий, ничего из себя не представляющий носитель члена, и Сынчоль знал наверняка, что виделось все это именно так и никак иначе. В глаза бросались привлекательные розовые пятна с шеи и с практически оголенного плеча, и Сынчоль бы никогда не признался, что хотел бы быть тем, кто оставил их на бархатной коже. Чонхан не был частым гостем вечеринок — он был их главной составляющей. И те, кто еще не знал его имя, вероятно, не помнил после одной из пропитых ночей. — На кого глазеешь? — спрашивает Сунен, вырывая из рук старшего бутылку с сомнительной жидкостью. — Герой любовник жаждет горячей ночки с местной блядью, — посмеивается Чихун, опоясывая своего спутника за талию. Сынчоль не отвечает. Разум застилает выпитое количество алкоголя и не нарочно пойманный чонханов стон, что принимал ласки немножко поодаль. Образовавшийся ком в горле душит и подталкивает к уборным, дабы выблевать все остатки своего самообладания. Чудом держась на ногах, Сынчоль бросает «я отойду» занятым облизыванием лиц друг друга, так называемым, друзьям. Ведет не на шутку и цепляться за стены кажется единственным спасением. Сынчоль не помнит, как дошел до мужского туалета, но, когда он обнимает один из унитазов, не заботясь о гигиене, он понимает, что не ебет совершенно. Ни принципы, ни собственное состояние, ни губы Чонхана на очередном пенисе. — Тяжелая ночка? — голос болезненно знакомый ласкает уши. Сынчолю не нужно оборачиваться, чтобы понять кто лицезреет его фиаско. Ироничная улыбка на лице, едва похожая на одну из тех фальшиво приторных, что он наблюдает ежедневно, пока тот ублажает чужие нужды. На долю секунды кажется, что это и не Чонхан вовсе, выдает лишь капля чужой семени на губах, что тает на языке буквально в тот момент, когда Сынчоль успевает ее заметить. Доступные опции становятся весьма ограниченными, но хочется лишь бежать. Желательно подальше и не возвращаться никогда более. Младший сокращает расстояние шаг за шагом, размеренно, растягивая момент. А Сынчоль едва дышит, вставая на свои негнущиеся конечности. Прохладные ладони ложатся на бока, отрезвляя, и осознание происходящего наконец наносит визит. — Знаешь, я совсем не по части вдохновляющих бесед, но я могу помочь тебе кое с чем другим, — палец медленно проделывает дорожку с груди до самого заветного, что беспардонно выпирало под чужим нажимом. — Так чего же ты ждешь? — обретая голос, давит Сынчоль, и почти жалеет. Почти, пока не слышит звонкий смешок и не ощущает опытную руку аккуратно сжимающую его возбуждение. Скулеж, сорвавшийся с губ, не был запланирован таким жалким и требовательным. Вся эта ситуация не была запланирована изначально, но это последнее, что могло волновать Сынчоля, когда влажный мускул дразняще мажет по ушной раковине. И от желания сводит тело, от удовольствия хочется давить слезы, размазывая их на чужой коже. Руки путаются в чужих локонах, практически таких же приятных на ощупь, какими они и представлялись, но лучше в разы. Бесстыдно стонать хочется уже от такого незначительного контакта. Сознание Сынчоля остается в той самой бутылке спиртного, а остатки здравого смысла смыты в дешевой уборной с плохими санитарными условиями. Не смешно совершенно, но в глубине души Сынчоль измывается над самим собой, забывается и хохочет до боли в животе. Жизнь, сотканная из неудач, набирает новые обороты ровно в тот момент, когда умелые руки перемещаются к ремню, а Чонхан бормочет под нос всякую брань. Сынчоль готов поклясться, что ничего сексуальнее не слышал ни разу за время своего существования. В подтверждении выдыхает имя Чонхана, вкладывая в него максимум испытываемого им наслаждения. — Какие мы нетерпеливые, — усмехаясь, мурлычет младший. От каждого произнесенного им слова дрожь нещадно бьет чувствительное тело. Горячее дыхание проходится по всей длине члена через тонкую ткань боксеров, выбивая почву из-под ног, и Сынчоль едва держится. Едва держится, чтобы не вцепиться в шевелюру и не вытрахать этот грязный рот. Едва держится, чтобы не думать о заманчивости одной из своих фантазий. С трудом не прогибается под свои желания, смотря как чонхановы глаза сияют восторгом от представшего ему вида. Блестящий от слюны язык обильно смачивает губы, очевидно демонстративно. Чонхан не спешит. Оставляет поцелуи бабочки, невесомые и непривычно нежные на оголенных бедрах, и не смеет прерывать визуального контакта. Сынчолю все это нравилось. Больше, чем следовало. Гораздо больше, чем он когда-либо смог бы себе признать. Чхве Сынчоль попал впросак, споткнулся, запутался в запрещенных сетях и получал удовольствие от каждой секунды своей неудачи. Очередное касание губ — и Сынчоль едва ли может воспринимать это как свой провал. Уста гуляют на коже, метя территорию, руки режутся о острые ребра, а с ума сходят они на пару. Делят то безумное наслаждение на два и давятся от переизбытка с радостью, присущей ребенку, что получил долгожданную игрушку. Дыхание через раз переходит на автоматизм. Сам Сынчоль — неконтролируемый комок из захлестывающих ощущений, жертва прекрасного искусителя, которому не жалко отдаться на растерзание. Потому он падает в этот неизведанный омут с головой, не думая дважды, и ни разу не жалеет. Не тогда, когда чувствует на своем половом органе губы, о которых мечтал в н-ом количестве мокрых сновидений. Чонхан невинно всматривается в сынчолево искривленное лицо, пробно слизывая смазку с самой головки. Сынчоль сглатывает горечь, сформировавшуюся из ничего, и ломается, разлетается на атомы, теряется в пространстве. Сказал бы, что перестает существовать, но возбуждение слишком реальное, чтобы быть чьей-то злой шуткой, слишком ощутимое, чтобы игнорировать. Слишком все, и от этого не проще. — Вкусный, — шепчет, впитывая очередной блядский стон. Алкоголь в крови пульсирует, берет вверх над действиями, подталкивая Сынчоля быть жестче, больно оттягивать копну волос и смотреть в от чего-то красные глаза, в коих тает болезненное желание. Оттуда, снизу, Чонхан привлекательнее в разы, со слюной и спермой размазанной по рту. Легкий румянец, украсивший щеки, придавал младшему пикантности, словно совершаемое им было выше его моральных устоев. Но нет, даже не близко. Он ведет носом до самого основания, внимая каждому вздоху старшего. На смену приходит юркий язычок, выделывающий узоры по всей длине. Между сынчолевым стоном и взмахом ресниц, член скользит в горячее нутро. Изувеченная нижняя губа застревает между зубов, с металлическим привкусом на языке. И все бы ничего, но Сынчоль теряет связь с реальностью. Находится на краю пропасти, в которой его ожидают фейерверки из удовольствия и агонии. Пропади все пропадом. Чонхан лижет, вбирает до основания, обводит взбухшие венки, и сам себя забывает в головокружительном процессе. Его действия кричат о опыте, пока Сынчоль едва не кричит вслух. Трогательные слезы формируются в уголках глаз, когда головка мажет по задней стенке горла, больно и хорошо. Неприятно и великолепно. Сынчоль не терпит более, вбиваясь в рот размашисто, самозабвенно, ладошками растирая мокрые дорожки на прекрасном личике. Чонхан выглядит, точно побитый щенок, с блеском в очах, алыми щеками и растрепанными локонами, что так хорошо смотрелись у Сынчоля между пальцев. Чонхан в любом виде потрясающ, но на данный момент он был эпитомой произведения искусства, даже с сынчолевой паршивой видимостью за дымкой похоти. — Я скоро… — цедит Сынчоль, когда Чонхан с особой жадностью посасывает кончик пениса. Младший не слышит вовсе. Все его внимание занимает сокровище, доверенное ему, однако, он не обещает быть с ним слишком трепетным. Заглатывает, давится и сосет совершенно по-блядски. Белый флаг колышется на ветру, с особенно громким рыком с сынчолевых уст. Он сдается, ровно в ту секунду, когда белесая субстанция перекатывается у Чонхана на языке и пропадает темноте каверны. Переживает самый сильный оргазм в своей жизни, и почти хнычет, что финал был так скоропостижен. Младший не дает время на то, чтобы собрать себя воедино, лишь молча встает с колен, пока Сынчоль пытается обрести дар речи. Тщетно. — Еще увидимся, Чхве Сынчоль, — облизывается и пропадает, словно никогда и не было.