На дне преисподней

Чем отличается человек от машины? Машина холодная, железная, не думает, но поступает так, как ей сказали. Так ведь? Машина несамостоятельна. Есть страшное слово — «код». Тысячи, миллионы… миллиарды нулей и единиц, определяющих ее бытие. А еще машина не имеет чувств. Все ее мысли, эмоции, страхи и желания — всего лишь иллюзия из нулей и единиц. Машине, так похожей на человека — на мужчину — очень хотелось в это верить. Но он дрожал, кусал губы, скреб руками в дырявых перчатках старые бетонные стены и боялся. Непозволительно сильно и правдоподобно боялся. Он глотал собственную густую и горькую слюну, слышал, как колотится его железное сердце — колотится ли, железное ли? Может быть, этот звук, эти удары тоже иллюзии? Нет, где-то здесь таится ложь. Интересно, сколько времени осталось до того, как сюда ворвется, выбив дверь ногой, его ученик — его друг — и выстрелит ему в голову, а прежде взглянет на него с невыносимым отвращением? Среди гор хлама и давящих, как пресс, бетонных стен время будто бы застыло. Если все его чувства не настоящие, то почему где-то там, за страхом, притаилась обида? Его, как оказалось, не человека, заклеймили предателем те, кого он считал семьей. Он предал их своим существом — или просто виновен в том, что ходит по этой выжженной ядерными вспышками земле? Он закрыл глаза и улыбнулся. В нем стали, наверное, больше, чем во всем его Братстве. Из-под его обломанных ногтей сочилась смешанная с грязью кровь. Какой позор — сидеть тут и хныкать как маленький ребенок. Однако смерть еще не стучится в двери, поэтому, возможно, стоит немного поплакать. Никто не увидит. Катлер, дорогой друг из далекого прошлого, превращенный в страдающее чудовище, тоже бы вышиб ему мозги на месте, узнай он правду. Катлер, а ты догадывался? Теперь уже и не важно. Мэксон. Юный, пламенный, воинственный и такой… крутой. Сильные руки, душащие монстров, держащие оружие, бьющие в лицо с такой мощью, что видишь звезды. А за уродливым шрамом и косматой бородой скрыто совсем еще мальчишеское лицо. Лицо, исказившееся наверняка от гнева, когда правда открылась. И правильно. Как хорошо, что секрет уйдет в могилу вместе с машиной, а Мэксон даже не станет мучится отвращением к себе. Он не станет вспоминать о пылких поцелуях, о страсти и сдерживаемых с трудом — с таким трудом! — выдохах. Это секрет. Это не чувства, это очень много нулей и единиц. Никто не узнает. Адам. Гораздо… гораздо старше, чем он выглядит, смешной и глупый, но хороший стрелок. Смеялся, что Дэнс танцевать не умеет. А зачем на поле боя танцевать? И с кем? Для танца нужна девушка, а Хэйлин тоже не умеет. Может, научится когда-нибудь. Но не он. Зачем машине танцевать? На собственных поминках? Он улыбнулся. Сквозь шум в ушах и пелену мыслей раздались шаги. Широкая мужская ладонь легла ему на плечо. — Пойдем. Он поднял голову и увидел над собой лицо Адама — серьезное, настороженное лицо. — Пойдем, Дэнс. Что же, он пошел. Перед смертью стоило вдохнуть свежего воздуха, окислить пару молекул в своих железных легких. Ха. Конечно, снаружи ждал Мэксон, крутящий в руках нож — с пятнами запекшейся крови самых разных тварей. Будто бы он с этим ножом шел от самого аэропорта сюда безо всякой винтовки. Как скоро на этом ноже окажется пародия на кровь из нулей и единиц? Ударит ли он его в сердце, в живот, отрежет ли пальцы или займется линчеванием? Тысячи способов есть, чтобы причинить смерть тому, кто ее заслуживает, с помощью ножа. Адам спорит, Мэксон настаивает. Как же все на самом деле просто — машина жить не должна. Двое почти кричат друг на друга, уперлись, как бараны на горной тропе, а он рассматривает вновь свои порванные перчатки и сбитые в кровь пальцы -и на ум снова приходят ненужные мысли. У Мэксона мягкие волосы, теплые губы, а еще он боится щекотки…, но никогда не смеется. Иногда улыбается — ободряюще, утвердительно, с гордостью или даже злобно…, но никогда не смеется. Едва ли хоть раз он адресовал ему, машине, хотя бы хмыканье. Адам сдался. Обеспокоенное выражение лица сменилось сначала на бешенство, а потом и вовсе обросло безнадежностью. И его последний грустный взгляд был направлен на него, на машину. А потом он сплюнул… и ушел. Интересно, попадают ли синтетические люди в ад? — Я готов принять свою судьбу, Артур. И он стоит над ним, возвышается, как скала над преклонившим колени, гладит покрытое коркой засохшей крови лезвие, еле заметно, даже для себя — счищает кончиком пальца присохшие бурые хлопья. А лезвие-то все еще острое, хищно поблескивающее в свете заката. — Это хорошо. У совести будет еще один повод меня не мучить. Он улыбается, но как-то по другому. Грустно. Мягкие теплые губы, столько раз украдкой целованные, а иногда и прокушенные до крови острыми искусственными зубами, разъезжаются в косой улыбке разочарования. Грусти. Обиды? — Не скучай по мне, — машина делает паузу. — Мы увидимся на дне преисподней. — Не увидимся. Ты туда не попадешь. И он наносит удар. Косая полоса боли пронзает машине его искусственное горло, теплая искусственная кровь хлещет на пожухлую траву. И холод, могильный холод подступает к искусственному мозгу. Ни света в конце тоннеля, ни стены из нулей и единиц. Пожалуй, Мэксон прав — не попадет он ни в какой ад. Он просто сдохнет здесь и разложится на кучку синтетических костей. Так правильно. Один, один, ноль, один, четыре ноля, один… много нолей, много единиц, но рядом с остальным рядом эта строчка получается короткой. Да. Как много цифр для двух букв. Да. После смерти ничего нет. Ни нолей, ни единиц, ни Артура с его чертовой улыбкой. Он даже скучать не будет. Ну, разве что иногда, при погашенном свете и давя в себе скорбь. Всё это уже не имеет значения. Быть может потому, что на дне преисподней и правда лежат души машин? Глупые мысли, глупые. Пора заканчивать. Тем более крови вылилось уже достаточно.