В покоях архимага

После смерти Савоса Арена новый архимаг, Селдрис Релтан, запретил входить в его покои всем прочим членам Коллегии. Этого данмера, худого, черноволосого, с вечно застывшей ухмылкой на истощённом лице многие побаивались, и потому предпочитали подчиняться этому приказу. Селдрис был мстительным, и никогда не прощал своих врагов. Наверное, поэтому никто не желал находиться рядом с ним. Новый архимаг и не настаивал на постоянном обществе других. Напротив, он норовил ускользнуть от чужих взглядов, словно что-то невероятно важное ожидало его внимания там, в запертых покоях, куда теперь был запрещён вход любому из членов Коллегии: и ученикам, и мастерам-волшебникам. После любого проведённого вне покоев времени он начинал ощутимо беспокоиться, то и дело проверяя, на месте ли единственный ключ от ведущей в его обиталище двери. Этот ключ, подвешенный, точно украшение, на золотую цепочку, Селдрис Релтан носил на шее постоянно. Наверное, он не снимал ключ с шеи даже тогда, когда спал. Этого никто бы не мог утверждать: едва войдя в свои покои, мрачный данмер запирался изнутри. Словно боясь, что кто-то увидит в замочную скважину, что же творится в запертых покоях, Селдрис всегда оставлял ключ в замке. Как-то раз любопытный ученик Коллегии просунул в замок тонкую спицу и вытолкнул ключ. Но и тогда он увидел лишь плотную ткань, что, как выяснилось, укрывала дверь изнутри. Обычно у нового архимага было столько забот, что лишь под вечер ему удавалось освободиться. Тогда на его губах появлялась нехорошая, волчья усмешка, что казалась гораздо страшнее его обычной ухмылки. За окнами завывала метель, и холодный камень, из которого было выстроено здание Коллегии, не мог согреться от слабых очагов магического тепла. В эти часы, окутанные полумраком, архимаг Селдрис Релтан входил в свои покои. Там почти ничего не изменилось со времён прежнего обитателя этой просторной залы: та же алхимическая лаборатория, стол, заваленный компонентами зелий, небрежно брошенные в серебряной миске под столом камни душ, что так красиво переливались в полумраке. Всё так же пробивался сквозь метель и стекло окон лунный свет, и так же отдавался гулким эхом каждый шаг. Словно бы в такт с сердцем архимага билось ещё одно. Медленно, растягивая грядущее удовольствие, он шёл к миске с камнями душ и находил среди них один – не перламутрово-сиреневый, как прочие, а тёмно-фиолетовый, почти что чёрный. Он поглаживал чуть тёплую поверхность камня, точно руку любимого человека, и заворожено смотрел на переливы тёмных граней. После Селдрис Релтан поднимался, не выпуская из рук почти чёрный камень. В лучах серебристого света, рассекаемого метелью, он брёл в самый отдалённый угол покоев, туда, где и прежде редко бывали посторонние. В эти мгновения в его движениях начинало сквозить нетерпение: доведя себя до крайней точки исступления, он уже не мог играть так же неторопливо, как раньше. Там, в скрытом от глаз углу, стоял саркофаг, который Селдрис некогда приобрёл у одного из местных жрецов Аркея. Тот долго расспрашивал, к чему живому и здоровому мужчине понадобился каменный гроб, но лишняя тысяча золотых заткнула болтливому жрецу рот. Так красиво и гармонично вписывались в обстановку близ гроба инструменты для бальзамирования, магические камни, что поддерживают того, кто лежит в этом гробу, в прежнем состоянии. Конечно, можно было бы просто вынести тело на холод – ведь на таком морозе труп не стал бы разлагаться и без помощи магии. Но тогда его могли бы увидеть посторонние – а этого Селдрис не мог себе позволить, да и не хотел. Нет, магическое поле и вынужденный холод в покоях – недорогая плата за возможность скрыть от глаз того, кем он всегда мечтал обладать. Крышка каменного саркофага легко поддавалась: она не такая тяжёлая, как кажется на первый взгляд. И со смесью ненависти и азарта Селдрис Релтан смотрел на золотистую, лишь немного побледневшую со смертью кожу своего вечного пленника, на зачёсанные назад светлые волосы и плотно сомкнутые веки. Взгляд, преисполненный слепого обожания и граничащей с безумием горечи, скользил по обнажённому телу. Пока что Селдрис не касался своего пленника: это было бы нарушением привычных правил безумной игры. С восторгом ощущая свою власть над непокорным альтмером, он тихо произносил короткое заклинание. Заклинание, которое возвращало этому мертвецу душу, но лишь на время. Медленно раскрывались глаза – и вновь перекашивалось знакомой ненавистью лицо: - Тебе ещё не надоело… забавляться с моей душой? Отпусти меня! Даже после смерти Анкано, этот заносчивый альтмер, оставался таким, как прежде. До тех пор, пока вливалась в него чужая магия, дающая иллюзию жизни, он терпел. Терпел нагло шарящие по телу руки данмера, стремящиеся оцарапать до крови, ранить, причинить боль. Терпел яростный, сумасшедший шёпот: - Ну что? Кто теперь кому принадлежит, а?! Кто теперь низший – ты или я?! Селдрис Релтан всегда злился на своего поверженного в бою противника. Это словно тоже являлось частью жестокого ритуала некромантии. Раз за разом он, будто бы его кто-то проклял, повторял одни и те же слова: - Ненавижу… Как же я тебя ненавижу! В закуток, где стоял каменный саркофаг, никогда не проникал лунный свет. Красные глаза данмера чернели в этом мраке – то ли от ярости, то ли от других, еле сдерживаемых чувств. - Ненавижу, - повторял он, и неизменно с каждым новым словом его уверенность слабела. Ещё немного – и наступал тот момент, когда он, обессилено рухнув на грудь мертвеца, просто плакал. Не чистыми слезами ребёнка или женщины, что оплакивает потерю – то был вой раненного зверя, и в этом вое смешались воедино все его желания: стремление сломить и сломаться самому, желание любить… и видеть в ответ иллюзию любви. Когда Анкано ещё был жив по-настоящему, у него не было и этой глупой иллюзии. - Я бы убил тебя снова, ты слышишь? Убил бы… - но его яростные слёзы говорили лучше любых слов. Он склонялся к уху альтмера, повторяя эти слова снова и снова, но его руки неизменно опускались на грудь вынужденного подчиниться пленника его магии, на обнажённые бёдра… Тот, кого сломало равнодушие любимого. Тот, кто неустанно пытался сломить непокорную душу Анкано – и снова ломался сам, с треском, какому позавидовала бы любая переломившая на две половинки кость. А дальше были поцелуи и ласки – безумные, полные боли и горечи, с привкусом слёз Селдриса и крови Анкано. Но вскоре магия переставала действовать – и обессиленный данмер выбирался из саркофага, бережно укрывая своё сокровище крышкой. На следующую ночь всё повторялось снова.