сядь, эта легенда для тебя.

— Присядь, я тебе миф расскажу. — Зачем? — Он красивый. Пацифист поджал губы и сел рядом с ней. — Ну? Поэтесса расчёсывала свои густые каштановые волосы, параллельно рассказывая. — В одном большом доме жили странные дети. Они пели на луну и уходили в лес. Они смотрели в зеркало и хмурили лица. Они не любили себя, но любили других. Или наоборот. Они курили ночами и встречали рассвет. Они много пили и дрались друг с другом. А потом трезвели, выходили на крышу и смотрели на звёзды. Они были счастливы. Или не были. Сейчас уже всё равно. Они рассказывали друг другу сказки и нервно смеялись. Они делали вид, что хорошо проводят время. Они хотели быть необычными, оставаясь типичными подростками. Они строили миры и исчезали, погружаясь в них с головой.Одни в это верили, другие — нет. Они жили. Они росли. Они… ненавидели. А потом пришло время, они выросли и ушли из того дома. Ведьма-судьба разбросала их по городам и странам. У каждого теперь своя жизнь. Но если ты найдёшь одного из них, неважно, кого именно, не спрашивай, почему он ушёл. Он нахмурится, отвернётся и из-за спины ты услышишь «Уходи». И ты уйдёшь, так и не узнав, почему. Поэтесса взглянула ему в глаза и тихо улыбнулась. Пацифист нахмурился и долго смотрел на неё. — Теперь моя очередь. На секунду она удивилась, но потом кивнула, улыбнувшись. — Где-то, в самом сердце мира, говорят, живёт один зверёк. Он прядёт судьбы людей. В его домике куча клубков ниток, и когда один из них подходит к концу, этот зверёк долго рассматривает почти размотанную нитку, и чаще всего оставляет её расплетаться дальше. Когда нить кончается, человек умирает. Но есть те, чьи клубки он аккуратно сматывает и кладёт на отдельную полку. Щёлкает пальцами, устало вздохнув, и тогда этот человек перерождается. Он становится ангелом. Не тем обесцененным голубоглазым милашкой с мягкими крылышками, а призраком с еле заметными крыльями и грустными глазами. Иногда они даже плачут. В их прошлой жизни было слишком много несправедливости. И теперь они пытаются этого не допустить в жизнях других. Но иногда даже у них не получается. Поэтесса, задумавшись, грызла ноготь. — Спасибо, Пацифист. — Тебе спасибо. — он улыбнулся и поднялся с места. — Ну я пойду наверно. Она вздрогнула. — Что? А, да. Ещё раз спасибо. Он закрыл за собой дверь, оставив её одну в светлой комнате ночью, и поплёлся по тёмному коридору, навстречу расписанным стенам. Он шёл, обдумывая новый миф.