find me in the dark.

Чживон много раз наблюдал за этим: Ханбин с плотным недовольством и раздражением приваливается к стене и следит за ними внимательным, чутким и ястребиным взглядом. Это означало только одно и очень плохо — адские тренировки, от которых напряженные кости дробились на крупицы, а растяженные мышцы ужасно болели на следующий день, на целую неделю и на месяц тоже. Видеть лидера таким было довольно пугающе для многих, но в глазах Чживона не было боязни откинуть коньки от нехватки воздуха во время непрерывных танцев или стонать на всю общагу от невыносимой боли. В такие минуты Чживону хотелось сгрести лидера в охапку и развеять все трудности. Именно в таком состоянии Ханбин был максимально беззащитным, потерянным и жаждущим помощи, только вот выражал он эти чувства посредством своих собственных способов. Чживон абсолютно точно знал, что сейчас, в душе его творятся кровопролитные войны, а в голове назойливым пламенем набухает злость. Злость не на ребят, а на себя. Гнев, смешанный с разочарованием и горькой виной, бесконечное самобичевание, самоунижение — Ханбин испытывал весь букет самых поганых переживаний, и это совсем не приводило к спокойствию.. Когда лидер на высоких тонах кричит на младшего, растерянного в данной ситуации, Чану, за то, что он отставил ногу не под нужным углом, все понимают, что сейчас все покатится, сейчас начнется. И тут незамедлительно. Ханбин подходит к каждому и орет прямо в ухо, увеличивая свое давление на связки, отчего кажется, что скоро они порвутся к черту, без остановки показывает правильные, отточенные движения и чуть ли не рычит от отчаяния. Чживон почти слышит этот крик. — Ханбин-а, слушай, — он говорит осторожно, обдумывая каждое слово, потому что один неверный шаг и конец. — Давай ты немного успокоишься, полежишь, отдохнешь, это же все от стре… Чживону не дают договорить, потому что в ту же секунду, когда он непредусмотрительно раскрывает свой рот, раскаленный от злости Ханбин резко поворачивается и заглядывает прямо в тёмные зрачки. Глаза Ханбина дикие, переливающиеся всеми оттенками неприкрытой ярости, бушующей внутри него. Чживон непроизвольно кусает свой кончик языка и замолкает, потому что ему вдруг чудится, что в глазах Ханбина на одну секунду, милисекунду проскакивают сокрушительные нотки горечи, разрывающейся внутри него бомбы замедленного действия и целый океан разъедающей кислоты одиночества и угрызений совести. Чживон знает, что надо было бы держать слова на замке, как и каждый из них, сейчас с немым сожалением смотрящий на него. Чживон до безумия хочет помочь Ханбину разобраться в себе, искоренить каждую клеточку этой необъятной печали и осушить бассейн одиночества до самого дна. Но делает он что-то не так все время, потому что тепло-карие глаза Ханбина наполняются бездушной пустотой, а сухие губы медленно произносят слова, от которых Чживон вздрагивает: — Ты считаешь меня психом? Нет! Чживону хочется закричать в голос, надорвать свое горло и исцарапать слух резкой хрипотцой. Торопливо подойти, сократить небольшое расстояние и, сжимая цепкими пальцами, хорошенько так встряхнуть, чтобы выбить всю дурь, пожирающую его изнутри. Но он даже не понимает, почему голос предательски дрожит без намека на смелость, а мысль о том, что можно все испортить, заедая, крутится в голове. Все и так испорчено. Просто иногда Чживон умеет еще больше. Чживон молчит, даже когда Ханбин внезапно срывается с места, стремглав бросается к двери, шумно топая изношенными кроссовками, на ходу прихватывая со скамейки связку наушников. Дверь огорченно захлопывается с громким звуком и оставляет за собой противное ощущение, охватывающее каждый участок тела. Никто, казалось бы, даже не дышит. В тренажерном зале стоит напряженная тишина, вязкая, насыщенная тяжелой атмосферой и не самыми светлыми мыслями, бьющимися о черепную коробку. Чживон стоит на месте, прикованный к постаревшему и потрепанному паркету, бьет себя мысленно по челюсти, дает десять оплеух и вмазывает болезненный удар по черепу. Чживон не может совладать со своими действиями и порывами, он слишком простой и искренний, но говорить что-то чувствительному, натянутому сверхнапряжения, как струна гитары, Ханбину — ошибка. Да он бы просто покричал, поистерил, успокоился и даже бы извинился, а он тут, со своей тупой заботой и неприкрытым желанием к соучастию, да кому оно вообще надо. Слова больнее всего, а Чживон в словесности не очень хорош, потому что умеет делать только резкие выпады без признаков нежности и чего-то еще негрубого. Да он просто не умеет нормально разговаривать, а тут еще собрался успокаивать Ким Ханбина, которого и самый искусный оратор вряд ли сможет убедить. Чживон поджимает губы, прочищает горло и, обведя понурых одногруппников, еле кивает им головой и тоже срывается с места, постепенно ускоряясь на бег. Ханбин точно не в общежитии, не на крыше и не на улице. Чживон просчитывает все тихие уголки агентства, в которых иногда гнездятся время от времени они вдвоем, и вспоминает об одном, самом темном и безлюдном. Лифт движется слишком медленно, с натугами, что выводит Чживона из себя. Свободно выдохнуть получается только тогда, когда долгожданная пыльная дверь заброшенной комнаты на одном из этажей с неприятным скрипом открывается и показывает только густой мрак, заполненный душным пространством и еле заметными тенями от постаревших, никому уже не нужных приборов. Давно всеми позабытый склад с древней аппаратурой, которую, вероятно, хотели выбросить, но решили подождать чего-то — полностью в стиле их агентства. Здесь никто не появлялся, из постоянных гостей только Чживон и Ханбин, нуждающиеся иногда в отдаленной, тихой обстановке. Обычно они долго говорят, облокотившись друг на друга, подпирая плечи и подтирая пыльный пол своими джинсами. Всегда ведут душевные беседы, иногда наворачиваются слезы, спасают приободряющие прикосновения, еще синхронный смех, отдающийся эхом в четырехстенной темнеющей коробке. Чаще всего они зажигают фонарики или даже приносят свечки, но сейчас нужда во тьме была чем-то вроде необходимости, обязательного элемента. Чживон хочет с остервенением вырезать себе сердце или закрыть уши, чтобы не слышать этого — Ханбин плачет. И это, наверное, самый ужасный исход событий. До Чживона доносятся глухие всхлипы и тихие поскуливания, от которых внутри тугим плющом сжимаются все внутренности. Он ненавидит, когда кто-то плачет, когда на лице появляются дорожки солоноватых слез, наполняющих глаза грустной плёнкой. Когда плачет Ханбин, выносить эти мучения в сто, тысяча раз хуже. Потому что это, мать вашу, Ханбин — потрепанный жизнью, слишком рано ступивший на тропу взросления, запутанный комок противоречий и напускной бесконечной воли. И из-за этих нестерпимых звуков чужих рыданий, полных боли, Чживон чувствовал себя поледним подонком на свете. Чёрт бы его побрал. — Уходи, — сквозь слёзы и частые шмыгания носом раздается слабый и усталый голос Ханбина, режущий слух своим невыразимым отчаянием, который бывает у утопающих людей, скребущихся на поверхность морской глади. Слишком мало кислорода, чтобы выжить. Чувство такое, что Чживону взяли и разодрали сердце на мелкие кусочки и беспорядочно разбросали по тёмной комнате. Он бы непременно сейчас хотел бы увидеть совсем другого Ханбина, который нравился ему намного больше — яркого и кокетливого, льнущего к крепкой груди, цепко обхватывающего шею или предплечья, притягивающего к своему телу, несущего несусветный бред и откалывающего глупые шуточки. Забившийся в мрачном уголке, захлебывающийся в собственных слезах безвыходности и вечного утомления миром Ханбин — не то, что хотелось бы видеть и слышать Чживону. Чживон тихо прикрывает за собой пыльную дверь и, тем самым, преломляет последний источник малейшего света в непроницаемым мраке. Он ничего не говорит, потому что чувствует, что с него достаточно слов и, наверное, Ханбин должен выговориться, потому что его переполняет. Грубые слова, ругань, ненависть, крики, удары — он вынесет все, только не слезы. Чёрт, только не они. — Уходи, — Ханбин с остервенением сжимает зубы и произносит сквозь зубы те же слова. — Прошу, уходи! — еще немного и Чживону кажется, что у него начнется внутреннее кровоизлияние, потому что Ханбин просит, умоляет его выйти из этой чертовой комнаты голосом умирающим, слишком запредельным. Так нельзя, это жестоко по отношению к нему. Чживон абсолютно ничего не знает, но единственное, что точно понятно — он ни за что не выйдет из этой комнаты, даже если его убивают изнутри эти кошмарные, кажущиеся сейчас ужасными, темные стены, а надорванный голос сжавшегося Ханбина болезненно вкручивается в глубину его разума, заполняет все клетки, разбирает на части и его тоже. Чживон делает несколько тихих шагов в сторону Ханбина и, ощупывая стену, приваливается к ней спиной и оседает на покрытый доисторической пылью пол. Он ощущает вдруг, как дрожит прямо рядом с ним, с левой стороны, Ханбин, как скручивается весь он в один целый испуганный и обиженный совсем другой мир, поглощается личными страхами и чёрт-те знает какими переживаниями. Чживон очень остро чувствует, как напрягается худая спина лидера, одетого в тонкую футболку, как он рвано выдыхает воздух и беспомощно обхватывает колени. Видеть Ханбина таким беззащитным может только Чживон, наверное. — Я же сказал, уходи, — сдавленно прошептал Ханбин, вытирая своими окоченевшими кончиками пальцев покрасневший, наверняка, нос. — Почему ты никогда не делаешь то, что я тебе говорю? Чживону хотелось ответить что-то вроде на пафосе « я же Ким Чживон » или наподобие этого, глупо отшутиться, как он обычно и делает, но молчание казалось сейчас самым лучшим союзником. Атмосфера была пропитана чем-то странным, откровенным, совсем не веселым настроением. Чживон не любил так. — Не похоже на тебя — молчать, — Чживону показалось немного, что голос Ханбина дрожал — впадал в крайние тональности, словно выныривая и погружаясь. — Скажи, — голос Чживона прозвучал слишком тихо, еле слышно, но заметная присущая хрипотца давала о себе знать, долетая до отделённого, казалось бы, непроницаемой стеной, Ханбина. — Что сказать? Что ты хочешь услышать? — если бы Чживон мог видеть глаза Ханбина, он был уверен, что они будут пресыщены необъятной усталостью и пугающим равнодушием. У Ханбина иногда случалось такое — внезапные истерики, от которых хотелось отгородиться крепкими возвышениями в случае безмерных объемов ярости и гнева, выливающихся сатанинскими издевательствами на репетициях, что случалось довольно часто. Очень редко слезы — горькие и одинокие, проливаемые в таких вот темных местах, омраченных отсутствием лучиков света и полным уединением. Чживон был иногда свидетелем такого, но сегодня Ханбину было слишком хреново — просто с виду было ясно. — Хочешь услышать от меня исповедь? Или причину моих тупых слез? И почему они вечно идут, — Ханбин ненавистно потирает щеки и глаза, растирая бедную молочную кожу, взлохмачивает волосы и недовольно выпускает воздух из себя — напряженного шарика. — Как меня все достало! Чживон знает, что сейчас Ханбин начнет выливать ему всю свою душу. Он знает и ждет, потому что надо. Он хочет забрать хотя бы толику его проблем-пыток себе, чтобы не дать ему утонуть в этом бездонном омуте. — Я ненавижу все! — цедит Ханбин и сжимает пальцы в кулаки. — Что ты хотел услышать? Чживон, чёрт, что со мной нет так? Почему мир такой странный, что мне надо сделать, чтобы однажды спокойно выдохнуть? Что? К сожалению, выбрали они путь один из самых тернистых. К-поп индустрия — слишком болотистое место для таких невинных и светлых людей, как Ханбин. Чживону отчаянно хотелось помочь ему не задохнуться в этой топи, жестокой трясине самых мерзких сторон человеческой личности. — Чего от меня все хотят? Я же человек… Обычный человек, как и все они. Почему люди меня ненавидят? — Чживон молится, чтобы Ханбин не заплакал вновь, он не вынесет, ведь не умеет успокаивать, идиот. — Не обращай внимания, все люди такие, — поддержать очень хочется, однако Чживон чувствует, что этого слишком мало для выражения своих чувств. Была бы у него возможность он оторвал руки каждому придурку-хейтэру и заклеил бы им рот, прочистил мозги. Заставлять человека страдать — разве это настолько приносящяя удовольствие вещь? — Половина из них недоразвитые школьники и ничего не добившиеся задроты, не думай об этом и всё. — Я уже две недели не могу написать одну гребаную песню, не могу поставить нормальный танец, заснуть в конце концов, — Ханбину тяжело говорить, пальцы нервно теребят челку, а острые коленки то и дело дрожат или от холода, или от переполняющих эмоций. — Я думал, что уверен в себе… Но почему мне хочется все бросить сейчас. Я жалок, да? Чживону всерьез хочется ударить Ханбина по челюсти или вправить съехавший разум. Из-за кучки идиотов делать такие выводы? Ханбин слишком восприимчив к мнениям, а Чживону уже давно плевать — да каждый второй отпускает шуточки про его внешность. Людей иногда желательно просто не слушать, и Чживон все бы сделал для того, чтобы огородить и защитить Ханбина от окружающего их общества — грязного и низменного. — Замолчи, глупости говоришь. Без тебя мы бы никогда не зашли бы так далеко. Нас бы не было вообще если не ты, — Чживон осторожно протягивает свою руку и ощутимо сжимает осунувшееся плечо Ханбина, отчего тот вздрагивает и поворачивается к нему. Во мраке ничего не видно, но Чживон видит Ханбина, как никогда четко. — Чживон, мне плохо… очень плохо, — Ханбин склоняет голову к его горячим ладоням и снова дрожит, как осиновый лист, чувствуя, как необратимо сорвется, если не чье-то присутствие рядом. Внутри Чживона натягиваются все существующие нервы, разрывается грудная клетка. У него нет ни одной мысли в голове, кроме той, что Ханбину хреново даже больше, чем он предполагал. Намного. Что ему надо помочь, вытащить из ловких когтей засасывающего его болота — самого гиблого места. До разума доходит очень медленно, только сердце дает торопливые знаки о том, что происходит. А что, чёрт возьми, происходит? Чживон чувствует сначала влажную от пролитых слез щеку, проводит по ней своими губами, тянущимися в известном только им самим направлении, обводит контур чужих полных губ и осторожно, совсем легко соприкасается с ними — так, что хочется не останавливаться на этом. Губы Ханбина податливые и мягкие, как сладкая вата, которую хочется сминать, проводить кончиком языка, изучая каждый участок, и ощущать сладкий привкус доселе незнакомого. Хочется открывать еще больше неизведанного, проникать все глубже — там, где горячо и слишком опасно, почти убийственно и неправильно. Чживон всегда знал, что не отличается особым умом и смекалкой, но целовать Ханбина в губы - он, наверное, окончательно потерял остатки своего разума. Холодная комната становится внезапно в разы жарче, словно кто-то старательно поднял столбик термометра на десять градусов У Чживона в голове взрываются огненные бомбы - он ясно ощущает, как его спину жадно гладят знакомые руки с цепкими длинными пальцами. Где-то внутри, он даже не понимает где именно, приятно натягиваются нервы и тянутся вниз. Чживон в забытие оттягивает кромку широкой футболки и проводит пылающими губами по бархатной шее Ханбина, невольно мягко кусает пульсирующую в агонии венку и с каким-то плотоядным наслаждением тянется к другому участку, чтобы почувствовать на своих губах больше сладкого вкуса, впитать каждый уникальный запах и попробовать все больше перекатывающихся на чувствительном языке оттенков. Полное безумие. Неприкрытый стон, раздавшийся слишком громко в тесной коморке, оглушает Чживона, осознающего вдруг, что оттягивает взъерошенные волосы Ханбина назад и обводит языком мочку уха, выдыхая раскаленный воздух. Чживон шокированно распахивает глаза и пытается рассмотреть лицо Ханбина в темноте. Он ни хрена не видит и, с одной стороны, это даже хорошо, а, с другой, - он даже понятия не имеет, какое лицо сейчас у лидера, о чем он думает. Осознает ли он, что они в полном дерьме? Гулкая тишина неприятно давит на виски и уши, хочется что-то сказать, но Чживон теряет дар речи. Он ничего толком не видит, не способен что-то сказать и сделать - и это полный пиздец. Он уверяет себя, что ему показалось. Нет, точно показалось. Потому что через несколько секунд холодные пальцы в контрасте с его огненной кожей снова проникают под свободную ткань и неуверенно оглаживают позвонки. - Еще раз... сделай так еще раз, - севший голос Ханбина царапает слух, грозится безвозвратно стереть из ума все разумное, что возможно. Господи, что это, если не сумасшествие? Чживон, как всегда, ничего не понимает, но он точно знает - губы Ханбина слишком притягательные и невыносимо-прекрасные, чтобы от них отрываться. Чужие, ставшие самыми близкими и родными, запахи и вкусы отпечатываются на коже, губах, в памяти, в сердце, заставляя его разгоняться с самой бешеной скоростью, на которую вообще способен человеческий орган. Ханбину можно и без слов, только бы эти крепкие и сильные руки, с наслаждением оглаживающие все его оголенные участки, мягкие, доводящие до безумия и странного желания, влажные губы и какой-то неконтролируемый обжигающий язык. И еще этот блеск в глазах, сияющий даже в самой непроглядной тьме - вера, надежда, искренность и честность, щенячья преданность и верность, безумное желание и что-то еще, очень теплое и не имеющее границ... Что это, если не любовь?