Это приказ

Полуденное солнце грело густые и широкие клёны многовековых деревьев, пробиваясь кое-где к земле, к тянувшейся ввысь траве, окроплённой людской кровью, к самим людям — крошечным насекомым на фоне устрашающего своей могильной тишиной Леса. Природа в своей первозданной красе, нетронутая, казалась бы такой спокойной и умиротворённой, если бы не крики солдат, не содрогающие землю шаги титанов; если бы не лица убитых товарищей, лицо Петры, обращённое к небу, очевидно, в своей последней мольбе — жить. Райвель лишь мельком взглянул в её янтарные глаза — уже не живые, — зная, что даже секундная задержка может стоить ему собственного самообладания. Ему надлежит быть самым стойким из всех, самым трезвомыслящим — даже Ирвин порой не может похвастаться подобной отстранённостью ото всего, — а поэтому скорбеть по каждому павшему в бою товарищу — только проверять себя на прочность и терять драгоценное время. Райвель попрощается с ними потом, когда операция будет завершена, с каждым из них; попрощается с Петрой навсегда, кое-как вложив «крылья свободы» с её формы в широкие мозолистые ладони её простодушного отца. Этот день, подумает в ту минуту Райвель, будет храниться в его памяти во веки веков — так же он думал всякий раз, когда возвращался за стены, но всякий раз ноющая боль утраты затухала со временем. Всякий раз Райвель казался себе очерствелым, старым, уставшим от беспрерывной войны солдатом, но никому не дозволено было знать об этом.

***

Микасу он встретил в Лесу в тот же день. Она посмотрела на него исподлобья, с недоверием и очевидной неприязнью (и он знал, за что), но он заметил в её тёмных глазах и кое-что ещё — твёрдую решимость, непоколебимую веру и поистине сумасшедшую преданность. Райвель поставил всё на эту самую преданность, чтобы спасти Эрена — её Эрена — и никогда не жалел об этом лишь потому, что спас тем самым чуть ли не единственную надежду человечества на выживание.

***

Впрочем, дальше было только хуже. Райвель не совсем понял, когда эти несносные упрямые дети успели повзрослеть, все, кроме Эрена Йегера — тот так и остался один на один со своей злобой и жаждой мести, лелея её в своей груди, оберегая, словно первое чувство, боясь потерять, словно смысл жизни. Эрен наконец нашёл, за что перестать ненавидеть себя, за что полюбить себя, хоть как-то, — Армин понял это первым, капрал Райвель — последним, Микаса Аккерман, казалось, не поймёт этого никогда. Её взгляд стал ещё холодней, ещё отчуждённей и жёстче, порой Райвель узнавал в этом взгляде себя и думал, что она сможет заменить его когда-нибудь, если останется в живых к тому времени. Потом осекался — нет, нет, она выживет, а сам он когда-нибудь точно скатится в глупые эмоции, с возрастом… С возрастом, подумал он почти печально, так, будто прожил целую жизнь. Микасе только восемнадцать, а она прикидывается бессмертной, всемогущей, она даже не знает, что не любит Эрена — так, держится за единственную соломинку, за последнюю каплю человечности в собственном сердце. Райвель давно преодолел этот этап, и он знает, что будет больно.  — Идиотка, — говорил он ей из раза в раз. — Сдохнешь ещё, кто же тогда защитит бедного беспомощного титана?  — Вам не понять, господин капрал, — с жаром отвечала Микаса, как будто знала, о чём говорит. Райвель не выдавал своих эмоций, со стороны казалось, что их и нет вовсе, только желчь и безразличие, хотя и они плохо сочетаются. Глупая Микаса воображала, что понимает больше остальных, но на самом деле и она растворялась в толпе, так что капрал вполне мог отпраздновать свою победу в любой момент — или поражение. У всякой медали, как известно, две стороны, впрочем, Райвеля должны устраивать обе.  — Конечно, Аккерман, мне не понять. Я не настолько глуп. Не настолько, даже больше — так иногда казалось ему самому, но никто и никогда об этом не догадается, и поэтому он настолько силён. Восхищённые, испуганные взгляды, убеждённость остальных в его, Райвеля, превосходстве придают ему сил. Он не сломается, нет, он закалён, словно сталь, и пусть теперь, сегодня и сейчас, непокорная Микаса Аккерман подчинится ему.

***

О том, что капрал переспал чуть ли не со всеми женщинами, служившими в разведотряде, слышали, наверное, все, включая самого капрала, однако его это не сильно беспокоило. Он не лез в чужие дела, в чужие постели — кто знает, с кем спят остальные? — женщины сами приходили к нему, и он, как здоровый мужчина, не гнал никого и никого ни о чём не спрашивал. Верили ли эти женщины в любовь, искали ли её в лице Райвеля или кого бы то ни было ещё — вопросы были бы абсолютно неуместны и крайне нежелательны. Лишь раз ему действительно захотелось узнать об истинной причине, но он быстро опомнился, приведя мысли в порядок, и вместо разговоров по душам повалил пришедшую на простыни. Теперь расспрашивать было некого, так что Райвелю больше не нужно было бороться с искушением куда более запретным, чем собственная привязанность к кому-либо. Остекленевшие глаза Петры постепенно исчезали из его снов, растворялись в облаке пара от тел убитых им титанов, и это казалось таким же естественным и неотвратимым, как само течение жизни. Всему приходит конец, всему находится замена — снам, надеждам, людям — и пусть он впервые так бессмысленно пытался удержать собственное прошлое, будущее уже вглядывалось в его сосредоточенное лицо, смело и бескомпромиссно. Точно так же глядела ему в глаза рано повзрослевшая Микаса, точно так же бросалась она в бой, будь перед ней настоящий титан, его макет или даже капрал Райвель. Тем не менее, против последнего у неё по-прежнему было ничтожно мало шансов — он пока слишком быстр и ловок для неё, не зря его называют лучшим бойцом человечества, — но она не уставала вызывать его на тренировочные бои, пытаясь перенять ценный опыт наперекор собственным суждениям. Падать — больно и уничижительно, а гордости Микасе не занимать, ну разве что у самого Райвеля; того всё вполне устраивало, пока прижатым к сырой земле оказывался не он. Остро заточённый с обеих сторон клинок блестел в нескольких сантиметрах от фарфоровой кожи, Микаса даже пошевелиться не могла — обезоружена и обездвижена навалившимся сверху капралом. Его волосы растрепались, спутанные пряди спадали на глаза, даже дыхание показалось ей сбившимся и неровным, и всё-таки ликование было где-то там, в глубине этих серых глаз, Микаса выхватила эту чёртову эмоцию, словно награду, и сама себя за это презирала.  — О чём ты только думаешь, Аккерман, — опуская клинок, отчего-то сказал ей тогда Райвель. — Включи мозги и отключи всё остальное. Он отряхнулся, отвернулся — вдали, где-то далеко за горизонтом, существовал мир, выросший из книг Армина, яркий и живой, а тут — отряд, долг, смерть, Микаса и её нелепые обиды…  — Бей в спину, если хочешь отомстить, по-другому у тебя не выйдет, — добавил он. — Или ты решила взглядом прожечь во мне дыру? Потом закрыл глаза, подставив лицо тёплому весеннему ветру, а когда обернулся, Микасы рядом уже не было.

***

Зато были Эрен и Жан, по-детски упрямые, по-юношески влюблённые и совершенно по-взрослому готовые ко всему, что их ждёт, так что даже дальновидный Армин оставил какие бы то ни было попытки рассудить их. Этот спор, казалось, уходил корнями далеко вглубь времён, разрастаясь вширь в ввысь и принимая совсем иные очертания, а впрочем, дети, не поделившие красивую игрушку, со стороны всё равно казались детьми. Райвелю больше тридцати, он давно позабыл напрасную злость и жгучую ревность, давно утратил способность растрачивать силы на пустяки — теперь его закадычным другом было напускное равнодушие, за которым раскалённой магмой тлели скрытые глубины настоящего ада. Эти дети, пусть и крещённые в бою, вызывали в Райвеле не то зависть, не то раздражение, но повинной во всём казалась сама Микаса — за то, что невольно становилась центром притяжения и за то, что в итоге не доставалась никому. Она стояла перед ним по стойке смирно, не понимая, в чём виновата, а он смотрел на неё сверху вниз, как если бы разница в росте действительно была в его пользу. Тут дело не в этом, знала Микаса, дело в ней самой и в её желании спрятать глаза, уйти в тень, провалиться сквозь землю, лишь бы не оправдываться перед ним и не краснеть за собственную красоту и силу.  — Заткни их уже, — раздражённо сказал Райвель, честно пытавшийся быть сдержанней и спокойней, но даже чай в его чашке давно остыл и превратился в помои. Микаса старалась превратить всё в дурацкую, неправильно истолкованную историю, но и её терпение разошлось по швам, когда капрал, совершенно не заботясь об осторожности, обвинил её в молчании, а значит — пособничестве.  — Ваш отряд никогда и не был оплотом нравственности! — вдруг выпалила она на одном дыхании и тут же испугалась высказанных слов; они со всей силы хлестнули её по лицу — её саму, не Райвеля. Последнего никогда не касались и не должны были касаться посторонние разговоры и грязные сплетни, за это Микаса и уважала его — за это и за его способность вынести десятки смертей и десятки смертей подарить. Но вот теперь, теперь, стоя перед ним, защищаясь от него, презирая его, любя его, она ощущала себя так, будто они оба замарались в вязкой грязи по её вине. Пути назад уже не было: Райвель понял всё безошибочно, и на секунду в его глазах блеснул всепоглощающий гнев, как у настоящего, живого человека, — всего на секунду, — а затем погас, как гаснет последняя надежда.  — Что ж, — непроницаемо-холодно взглянул он на Микасу, — тогда я сам всё решу. Сегодня ночью, после отбоя, ты придёшь ко мне.  — Что? — еле слышно выдохнула она.  — Ты слышала, Аккерман, — непоколебимо произнёс Райвель. И добавил: — Это приказ.