Не фарфоровая девочка

В воздухе плыл густой аромат воска от свеч, сладкие и глубокие запахи всевозможных благовоний от помандера, который покачивался над головами двух женщин за столом и поблескивал серебряными боками; тяжелый аромат увядающих бордовых роз, которые так любила Кристель... Клодин мельком взглянула на пышный букет и отметила про себя, что уже завтра, раз уж не удосужилась сегодня, нужно его заменить на свежий. Кристель обожала бордовые розы, а Клодин обожала ее и потому видела бордовые розы чаще, чем свои любимые хрупкие лилии.  Женщины расположились за богато украшенным столиком, раскладывая пасьянс на двоих. За плечами остался долгий день, наполненный подготовкой к завтрашнему балу. Они обе успели устать от бесконечных разговоров, и потому сейчас хотелось молчать. Совсем скоро они намеревались отправиться в постель, но прежде — традиционный ежевечерний пасьянс. Правда, Клодин и на нем не могла сосредоточиться. Она наблюдала, как ловко и уверенно двигаются руки ее возлюбленной.  Клодин любила руки Кристель. Эти хрупкие, мягкие руки, округлые и удивительно нежные; эти холеные розовые ноготки на кремово-белых пальчиках; эти элегантно проступающие вены, о, у нее замирало сердце, когда она смотрела на эти вены!.. Дурнушке-моднице Мадлен приходилось, как и многим другим, рисовать себе такие голубоватые дорожки, но Кристель никогда не нуждалась ни в чем подобном. По мнению Клодин, она вовсе не нуждалась ни в одном из бесконечных атрибутов модниц и красоток: ни в косметике, ни в мушках... Хоть они и, признаться, шли ей безбожно. Было что-то порочное в хорошенькой темненькой мушке над капризной алой губой или на круглом подбородке с очаровательной ямочкой — что-то, что не разрушало образ ангела, каковым, по мнению Клодин, была Кристель, но словно проводило хрупко изломанную линию на тонком фарфоре идеальной статуэтки, и порок этот, казалось, делал ее еще прекраснее. Клодин обожала целовать свою прелестную porcellanato ragazza* в щеку около очаровательной кокетливой мушки, обвивать ее талию тонкими, теплыми руками... В платье эта талия делалась тоненькой, словно ножка у бокала, и каждый раз, обнимая ее, Клодин повторяла про себя: ей сейчас больно, ей трудно дышать, она не может толком пошевелиться — и каждый вечер она ждала того момента, когда... — Ну, все, достаточно! — Ее алый рот смеялся, рядом с ним появлялись морщинки, а на щеках ямочки... Клодин смотрела, как завороженная. Ангел и очаровательный демоненок в одном лице. Пастушка и вакханка. Ее Кристель. С такой чарующей манерностью потягивающаяся, глядящая так наивно, словно не повторяла один и тот же обман из раза в раз... Клодин захотелось засмеяться от счастья и порывисто поцеловать ее так, чтобы на ее собственных губах осталась помада. — Я уже отпустила Энни, вероятно, она спит, до этой дурочки не добудишься... Милая, не могла бы ты помочь мне с туалетом и макияжем, пожалуйста? — Кристель взмахнула ресницами и засмеялась, словно девчонка, которая радуется своей шалости.  Клодин улыбнулась и поймала ее ладонь, прижала к своему лицу. Теплый аромат груш, которые любила Кристель, окутал ее, защекотал где-то в подреберье.  — Конечно, мой ангел, — почти прошептала женщина, целуя подушечки пальцев одну за другой. Провела кончиком носа по молочно-белой коже, залюбовалась угловатым узором вен на тонком запястье и выдохнула голосом чуть более низким, чем нужно: — С великим наслаждением.  Энни неизменно отпускали чуть раньше положенного каждый вечер на протяжении вот уже многих лет, и каждый вечер Кристель разыгрывала небольшое представление для одной-единственной зрительницы. Такая стабильность наполняла грудь Клодин теплом. Более того — знанием, что Кристель, эта очаровательница-кокетка, флиртующая с каждым встречным мужчиной, любит ее. Что бы она ни делала, что бы ни говорила в шутку или от злости, она любит ее, и она не отринет ее ради другого или другой, как Клодин до дрожи боялась когда-то. Теперь же... Все еще боится. Но, в конце концов, они вместе уже столько лет, что глупо было бы ревновать к случайному флирту, правда? Клодин старалась повторять себе это почаще. Сидя перед зеркалом — Кристель на высоком стуле, Клодин на скамеечке чуть пониже — Клодин помогала возлюбленной избавиться от косметики. Кристель уже сняла парик, и ее собственные волосы мягкими русыми локонами (русый смешивался с серебром) покоились на изящных плечах. Осторожные касания влажных хлопковых салфеток, странная, мучительная нежность, накатывающая на нее каждый раз во время таких процедур... Как завороженная, Клодин следила, как уходит с любимого лица маска фарфоровой куклы. Бледнее стали губы, теперь на нижней можно разглядеть складочку, которая ей так нравится, а контур верхней губы немного размыт, но разве это плохо?.. Клодин провела по ней большим пальцем, зачарованно улыбаясь, и Кристель со смешком клацнула зубами.  — Не отвлекайтесь, мадемуазель Сержери...  — Так не отвлекайте, мадемуазель Шабо, — в тон откликнулась Клодин и вместо того, чтобы послушаться, прильнула к ее губам.  Ей нравился естественный, не подслащенный помадой вкус ее губ, мягкий, отдающий фруктовыми нотками, кажется, грушей. Клодин любила слизывать грушевую сладость с ее тела. Раньше, когда обе они были моложе, она могла целовать и лизать ее, как обезумевшая, но сейчас, когда страсть юности миновала и лишь иногда возвращалась, словно редкий прибой, достаточно было вот таких глубоких, чувственных поцелуев.  — Люблю тебя, мой ангел, — шепнула Клодин, отстраняясь. Глаза ее потемнели и наполнились влажным блеском, пальцы впились в ткань платья Кристель чуть ниже талии.  Женщина ответила мягкой улыбкой и на миг прижалась к ее лбу своим. Шуршание теплого дыхания и нежное касание губ в ответ сообщило Клодин ответное признание, и она отблагодарила любимую за него крепким объятием. Она знала, что Кристель до сих пор неловко произносить слова любви всерьез. Она сколько угодно могла признаваться в ней в шутку, дурачась и смеясь, как признавалась бы любой другой подруге, но серьезно... Наверное, она до сих пор где-то в глубине души корит себя за грех, хоть и, конечно, давно с ним смирилась. Разумеется, они живут не в средневековье, их куртуазный, беззаботный, веселый век прощает девушкам милые шалости, но одно дело — целоваться с подружкой на спор, смеясь от собственной глупости, и другое — по-настоящему любить женщину и пожертвовать всем ради этой любви. Наверное, это даже смешно: Кристель, ее маленькая отважная пастушка-вакханка, решилась ради нее на все, ушла от мужа, оставила детей... И до сих пор стесняется сказать, что любит ее, хотя это так почти до боли очевидно.  Неспешно и осторожно Клодин продолжала стирать с лица возлюбленной макияж. Обнажалась нежная персиковость ее кожи, скрывающаяся за белилами и румянами... Клодин счастливо рассмеялась, увидев ее — настоящую — и легонько тронула губами округлую щеку.  — Я люблю твои ресницы, — прошептала она, осторожно трогая их самым кончиком носа.  — Светлые... — вздохнула Кристель, словно девочка. — Некрасиво. Вот у тебя... — Она сама протянула руку и осторожно дотронулась до темных стрелочек ресниц Клодин.  — Зато, когда на них попадает солнце, ты похожа на ангела еще больше, чем обычно! — лучезарно улыбнулась она.  Рассмеявшись, Кристель легонько пихнула любимую в живот обеими ладонями, совсем не больно.  — Если бы ты была мужчиной, ты была бы придворным ловеласом!  — Но я женщина! — Клодин улыбнулась еще шире и порывисто схватила Кристель в объятия, осыпая ее лицо быстрыми поцелуями и попутно ловко освобождая от платья. Иногда Кристель дразнила ее: «Тебе пора становиться из маркизы служанкою, любовь моя: всех моих служанок ты превосходишь». Клодин отвечала: «Я согласна служить только тебе».  Ленточки, завязки, шелест ткани... Кристель испустила шумный вздох-стон облегчения, когда корсет разжал свои тиски, и она осталась в одних чулках и тонкой нательной сорочке. Чуть пошатнувшись, она схватилась за зеркало и со стоном низко опустила голову, силясь надышаться. Клодин стояла чуть позади, бережно придерживая ее за талию. Даже сквозь тонкий шелк она ощущала рубцы, оставшиеся на ее коже от ежедневного ношения корсета. «Может, ей уже пора перестать носить их?.. Знаю, знаю, это невозможно, но мне больно видеть эти ужасные шрамы...»  Стараясь забыть об этом, Клодин осторожно скользила вверх по телу Кристель мягкими трепетными прикосновениями. Осторожно очертила округлую грудь, слегка сжала сквозь ткань сорочки... Кристель слабо вздохнула и слегка качнула головой: «Я сегодня не хочу», — говорил этот жест, и пальцы Клодин послушно скользнули дальше. Ей неважно было, как любить свою женщину: интимной ли лаской, теплыми ли объятиями. «А я ведь помню, какая у нее была маленькая, торчащая грудь тогда, в семнадцать, когда мы впервые увидели друг друга нагими... — со сладостным, чуть болезненным трепетом вспомнила женщина. — Подумать только! Сколько лет прошло с тех пор? Она родила двух детей... А ее грудь по-прежнему прекрасна. И она сама...»  Клодин мягко спустила с плеч Кристель сорочку, оставив ее полностью обнаженной, в одних чулках. Волнующее, жаркое зрелище, но если Кристель сегодня не желает любить ее — так тому и быть. Впрочем, восторженно вглядываться в ее отражение ей ничто не помешает. Клодин обожала это золотистое сияние ее тела в полумраке, это по-девичьи стыдливое движение, каким она прикрывала грудь. Она обожала каждый шрам от родов на ее животе, каждую ямочку на ее бедрах, каждый сантиметр ее атласной кожи. Единственное, чего она не обожала, так это грустное выражение на ее красивом лице.  — Что с тобой, Кристель? — Клодин мягко обняла любимую со спины, положив подбородок ей на плечо. Легкий поцелуй коснулся кожи за ухом. — Ты так печальна...  — И так стара... — тоскливо откликнулась женщина, неожиданно вскинув на Клодин остро блестящий взгляд. — Посмотри на меня, Кло! Я почти старуха. Только с косметикой на лице я могу еще хоть немного показаться привлекательной. — Шумно вздохнув, она уткнулась лбом в ее плечо. Краем глаза Клодин заметила, как дернулся уголок ее рта в горькой полуулыбке. Даже сейчас Кристель старалась иронизировать. — Скоро ты оставишь меня и найдешь себе молоденькую и хорошенькую провинциалочку. Развратишь ее, как ты это умеешь, и...  — Не говори так! — Клодин сердито шлепнула свою женщину по бедру и тут же поймала пальцами любимый ею кругленький подбородок. Заглянула в глаза, всегда остающиеся для нее самыми прекрасными, сколько бы ни прошло лет и сколько бы слез они ни выплакали... — Ты удивительная, — прошептала негромко, ниже склоняясь к ее лицу. — Ты прекрасна. Я обожаю тебя. Я преклоняюсь перед тобой. И знаешь, что? — Клодин надавила рукой сильнее, не позволяя Кристель ни отвести глаз, ни прижаться к ней благодарным поцелуем. — Ты всего прекраснее сейчас! Не на балу, когда блистаешь в свете, а сейчас! Когда ты моя... — Она крепко стиснула любимую в объятиях, обнаженную, теплую, чуть-чуть дрожащую и невыносимо прекрасную. По телу ее пробежала горячая дрожь. Ох, проклятье, как этот демоненок с личиком нимфы делает это?.. — Я люблю тебя... Тебя настоящую, — жарко зашептала Клодин, — тебя, с золотой кожей, а не с фарфоровой, тебя: без мушек, без парика, без корсета... Нагую, прекрасную, мою!  Ее всегда удивляло, как ее любимая, такая ветреная с виду, очаровательная и светская, могла носить внутри столько неуверенности в своей внешности, той самой внешности, которой завидовали все от мала до велика, несмотря на уже преклонный возраст? И почему она, спустя столько лет, столько искренних и жарких слов, которые говорила ей Клодин (или шептала, сходя с ума от любви, выкрикивала на смятых простынях, передавала незаметным знаком на приеме...), она все еще каждый раз словно боится ей верить?  Пускай боится. Пускай дрожит, как сейчас, пускай прижимается, пускай тянется к ней по-детски жадными, ищущими поцелуями, пускай! Она готова говорить ей эти слова сколь угодно много. Потому что сколько бы лет ни было ее Кристель: пятнадцать, как когда они встретились впервые, семнадцать, как когда они впервые решились любить друг друга нагими, двадцать, как когда ее чуть ли не силой выдали замуж, двадцать один, как когда она плакала, что похожа на распухшую грушу из-за беременного живота, двадцать два, как когда она тряслась всем телом и умоляла сказать, что ее не бросят из-за измены, пускай даже и с собственным мужем, двадцать семь, как когда она решилась на отчаянный шаг, тридцать четыре, как сейчас, когда она прижимается к ней и улыбается невыносимо прекрасной улыбкой... Сколько бы лет ей ни было, она будет ее нимфой, ее вакханкой, ангелом и ее демоном. А Клодин будет ее любить.