По-настоящему

Юнги стоит на автобусной остановке в полном одиночестве - ни мемберов, ни менеджеров, ни какой угодно другой няньки. Юнги стоит на автобусной остановке посреди Японии черт-знает-где и совершенно не боится, что его узнают. У него есть маска, телефон, криво выведенная служащим аэропорта карта на чеке из корейской кофейни и чувство незавершенности. Делает несколько шагов на пробу, чувствуя себя странно: его словно выкинуло в невесомость и по уровню внутренней растерянности он бы смог посоревноваться с застрявшим на борту космического корабля воздушным шариком. Делает еще десять шагов и больше не останавливается, с сомнением проверяет, правильной ли стороной держит карту… Да и плюет в итоге: нарисованный чернильный лабиринт не сходится с висящими по дороге японскими вывесками. У Юнги вообще много чего не сходится последние дни, но в зияющие бреши несостыковок он предпочитает просто не смотреть. У второго чек-поинта своей карты он останавливается и нехотя, но сверяет табличку на остановке с названием на бумажном клочке. Ирё-центр. Вокруг ни души, и ему комфортно и некомфортно одновременно. Он впервые за долгое время совершенно один. Движение дальше отзывается тяжестью под коленями и где-то между ребер. Наверное, просто жарко, и он снимает маску, вдыхая соленый воздух. Кислород словно минует легкие, и Юнги даже немного паникует, что задохнется. В груди с каждым шагом нечто угрожающе заполняет под самый край - он почти слышит пугающий плеск. И это не притихший океан под мостом, разделяющий его от оставленного за спиной аэропорта. На третьей остановке висит указатель, слегка выцветший под солнцем. Симинхироба. Юнги смотрит на нее несколько секунд и не может понять, почему незнакомое название так тревожно отзывается в груди. Он только закапывается поглубже в капюшон, словно это успокоит беснующуюся внутри воду. Сворачивая на перекрестке налево, Юнги достает телефон - а ведь обещал себе, что музыка - это максимум, для чего ему понадобится мобильник. Как предсказуемо. Он любит и не любит оставаться один, поэтому проверяет смс. Самая первая - от Хосока, что тоже предсказуемо, потому что Намджун прежде всего будет препарировать себя наживую и искать, где его вина в происходящем. Хоуп просто пишет: «Будь осторожен. Мы с тобой», и Юнги кивает по привычке, как будто слышал это уже тысячу раз, и бредет по пустой утренней улице уже с ним. Намджун видимо нашел, что искал, и присылает ему подробную инструкцию к кому бежать, куда звонить, если нужно забрать-встретить-помочь. У лидера тяжелая на вес нежность, но иногда как никогда к месту. Мамочка пишет одновременно с Намджуном, минута в минуту. «Надеюсь, ты хорошо поел». Юнги даже улыбается, потому что слышит смех Джина под мелодию отправленного сообщения и знает, что перейти границу тот не может и не должен – Шуга видел его слезы на видеозаписи, и подтверждения словами ему не нужно. Представляет, как двое сидят на светлой кухне с зажатыми в ладонях мобильниками и разговаривают одними глазами. Чонгук пишет короткое «Береги себя, хён». Он наверняка растерян, напуган, но внешне спокоен, только черная радужка беспокойно поблескивает в свете экрана мобильника, пока он набирает еще сообщение, стирает, а потом вообще решает не писать. И правильно делает. Тэхён ему не пишет. И Юнги знает, почему. Он сворачивает у следующего перекрестка, по пути выбрасывая чек в урну, подходит к концертному залу – тот лежит на земле, словно буро-серая перевернутая тарелка с рисом – и ищет глазами входной турникет. До сложенных в лабиринт ограждений перед входом не доходит, а бежит, потому что внутри уже расплескивается через край. Садится на железную трубу лицом к дверям и, исчезая в тени козырька, в панике хлопает по карманам. Тэхён чувствует себя виноватым ровно в той же степени, как и Юнги, и, может, даже чуточку больше. Перед тем, как пойти на осмотр к врачу, он тихо признается, что думал, будто Юнги жалуется на головокружение, чтобы его прикрыть, а не потому что они неделями без сна и отдыха. Шуга вообще не помнит, каков глубокий вдох на вкус. Он ловит себя на этой мысли и жадно вдыхает свежий морской воздух. А затем, поджигая сигарету, мелко-мелко затягивается, забивая оставшуюся пустоту внутри поверх воды сигаретным дымом. Им нельзя – и дым горчит на языке. Он зажмуривается и давится, глотает собственные душные вдохи и, немного успокоившись, выдыхает уже медленнее. Пальцы сжимают фильтр с такой силой, будто хотят разорвать напополам, поэтому Юнги ведет плечами, сбрасывая напряжение, снова затягивается, слышит саундтрек из фанатских голосов в своем воображении аккурат под тлеющие табак и бумагу. И мстительно выдыхает тонкую струю сероватого дыма на табличку «не курить» на стене. У Шуги пищит телефон и он, зажимая сигарету между губами, проверяет сообщение – Тэхён. «Это больше никогда не повторится». Юнги понимает его лучше, чем кто-либо другой, и даже немного завидует – сам бы он никогда не написал и вообще постыдился бы смотреть в глаза. Потому что столкнулись с собственной слабостью лоб в лоб, со слабостью друг друга - и это оказалось так же стыдно, как стоять напротив обнаженными. «Это больше никогда не повторится». Юнги вспоминает как услышал эту фразу в их с Тэхёном совместной палате после осмотра, когда они оба молча посмотрели видео с сорванного концерта. Тэхён тогда рыдал у него на коленях, и Шуга ничего не говорил против, несмотря на всю свою неконтактность, он только слушал повторяющиеся «это больше никогда не повторится». Обещали друг другу или просто вытаскивали наружу, что болело – неизвестно, но было легче. Спать не получилось, потому что до утра набатом гремело «я всех подвел». Потом нужно было тщательно делать вид, что все в порядке, впрочем, как обычно, но… Он в Японии. Он перед тем самым концертным залом, и он пройдет этот путь, как его прошли те, кого он разочаровал. Затянувшись в последний раз, Юнги выдыхает себе в колени, низко склонив голову, и слизывает едкую горечь с губ, затем кидает бычок в урну около дверей, попадает, не целясь. Вокруг его шеи, мягко по плечам, смыкаются чужие руки. Непрочитанных сообщений в телефоне больше не было. - А курить вредно, хён, - по-детски веселый голос звенит улыбкой около его уха. Юнги видит билеты перед собой, видит заветные три буквы, видит дату и закрывает глаза. А когда открывает – сияющее лицо Пак Чимина оказывается прямо напротив; турникет тот перемахивает одним прыжком и совершенно бесшумно. Шуга прячет пальцы в карманах толстовки и считает беспокойные блики в чужих глазах. Один, второй, третий… Чимин сразу опускает взгляд. - Где ты их взял? – ровно спрашивает Юнги, забирая билеты. - Ты ведь сам сказал, - рыжий чуть удивляется, снова превращаясь в щеночка, который не понял, за что получил под хвост, а сдержать улыбку при виде него совсем сложно, - что хочешь все по-настоящему. Вот… нашел. Шуга долго-долго смотрит, он уже высмотрел насквозь и до дна, но ответа не находит. Они посреди Японии, и ему остается только фыркнуть. Действительно, нашел. - Пойдем, концерт скоро начнется, - игриво зовет Чимин, который, оказывается, проскочил не один, а два ряда турникетов, и ждет на другой стороне. Юнги слезает с перил, идет по лабиринту и постепенно выходит навстречу Чимину. Тот и не говорит ничего, только улыбается и совсем слегка тянет руки, и у Юнги волнительно заходится сердце. Он думает, что преуспел в придумывании реальности и чувствует себя, как настоящий фанат в движущейся очереди, у которого от предвкушения покалывает кончики пальцев. Или это все исчезающие метр за метром до цели. Цель неохотно опускает руки, когда Юнги уже перед ним, и кивает за собой. Объясняться с администратором не приходится, хватает только показать переписку по договоренности и документы, и их пропускают внутрь. Он чувствует, как чужое плечо растворяется в нескольких метрах, тонет в темноте и думает, что Пак ему просто привиделся. И администратор. И Япония. И он до сих пор в спящей больничной палате и чувством незавершенности-неполноценности. Юнги хватается за тянущиеся вперед перила вслепую, хватается и бредет куда-то вперед в густую как топленый шоколад темноту, раскачиваясь в противоположных ощущениях: пропитанного фанатским волнением воздуха с одной стороны и собственного панического ужаса – с другой. Его ведет куда-то вниз, глубже, и он непроизвольно начинает прокручивать строчки своего письма, которое обязательно напишет, когда вернется: «Все, что я делаю, я делаю как двадцатичетырехлетний Мин Юнги, а не двадцатичетырехлетний Шуга из Бантан. Настало время посмотреть назад, и то, что я сейчас скажу, я говорю не как певец своим поклонникам и не как участник Бантан – Арми, а как человек – человеку» Он ловит себя на границе, когда уже – всё и немного дальше, и почти готов произнести испуганное, горящее стыдом на языке, но голос не поддается, и Юнги хрипло зовет в темноту: - Чиминни… На сцене включается свет – резко, одной вспышкой, - и Юнги на секунду немеет, словно вырвавшись из сна, вдыхает глубоко и с жадностью, но давится на выдохе. На сцене, которая из зрительного зала кажется еще более огромной, стоит Чимин. Просто стоит, ждет чего-то, смотрит на все и ни на что, точно не на Юнги и не на тысячи пустых сидений. Шуга смотрит на него, он – в никуда, и первому требуется много секунд, чтобы все понять, и он минует ряды-ряды-ряды, чтобы оказаться у сцены, задирает голову, смотрит в серьезное лицо младшего… Он уже знает, что это означает. Выключатель щелкает, гасит вечно палящее солнце, и в этот момент Чимин – это что-то совсем другое, он один в целой вселенной. Он танцует, кажется, пролог к Butterfly, который так и не увидели на концерте, и ему совсем не нужна музыка, чтобы Юнги пробрало до дрожи – тот перенимает его волну, смотрит неотрывно и часто втягивает воздух, нервно вцепившись в спинку сиденья. И непонятно, почему его внутри так беспомощно размывает, словно песочный замок, от одного взгляда на гибкое тело в теплом свете софитов. Может, потому что Чимин танцует так, как могло быть по-настоящему, или потому что он танцует для него. И смотреть ему тоже не нужно – у Шуги внутри и так чертово цунами, зависшее перед падением, и он не знает, сколько вдохов ему осталось, прежде чем бабахнет, но те, что ему с трудом удаются, просыпаются в легкие словно песок. Он с остервенением хлопает ладонью по сигаретной пачке через карман и списывает все на фантазию: фанатское волнение оно ведь такое, да? Но у него – все не такое. В данный момент, в эту секунду у него все к чертовой матери не такое, потому что Пак Чимин перед ним и над ним танцует, немыслимо изгибаясь, прыгает, наплевав на гравитацию, а сам Юнги пытается поймать его взгляд, но Чимина здесь нет, только глаза – мутные, зовущие, с туманной поволокой. И все-таки ловит. Чимин смотрит на него, застыв на коленях, задыхается, и улыбается чуть пристыжено. У Шуги подхватывает под сердцем чьей-то горячей ладонью и чувство такое, словно собранные наспех границы выскальзывают у него из-под пальцев. Приходится вновь торопливо проговаривать в своей голове: «Самое печальное для меня в появлении пред большим количеством людей, это когда я сталкиваюсь с самим собой, не способным быть честным с каждым. Я не хотел никого задеть, но бывало, по-другому не получалось. Думаю, я всё ещё человек, несовершенный во многих вещах» Шуга насильно отцепляется от сиденья, отмечая повлажневшую обивку, и в прыжке подтягивается за край сцены-подиума, образующей с основной сценой букву «Т». Упираясь коленями, забирается; Чимин проходит мимо него, не протягивая руки, и Шуга не благодарит его про себя, но удержаться от восхищенного взгляда не получается – Чимин понимает его глубже, чем он позволяет. Ему не нужно помогать. Ему нельзя помогать. Не сейчас, когда перед ним пустота огромного зала с тысячью невидимых глаз, позади точка невозврата, а внутри – неудержимая буря. И маленький притихший Чимин, сидящий на коленях на подиуме в двух метрах. Юнги делает глубокий вдох и вместо выдоха зачитывает: Я просто смотрю вперед и бегу, У меня нет даже времени осмотреться, Я не заметил, что я стал гордостью своих родителей, Что я в какой-то степени добился успеха. Забитое и сдержанное рвется наружу, сотрясая уже ощутимо. Юнги чувствует, как крупно дрожат ладони, злится и до судороги сжимает края толстовки. Его давит, рвет изнутри, но он боится, что на следующем слове запнется, онемеет и потому с ожесточением гонит себя дальше, глотает слова. Он переходит с ровного, размеренного в сдавленное рычание, читает, захлебывается: Все говорят, не переходи границы, Если будешь вести себя так, будто все и так знаешь, заниматься музыкой, То твоя семья разорится. С тех пор мне плевать. Неважно, что скажут другие. Я живу, как я хочу, следую своим убеждениям. Посмотри на меня, как ты думаешь, все у меня хорошо сейчас? Как ты думаешь, кто я сейчас? Я хотел бы попросить всех пойти нахрен. Кажется, что моя семья разоряется, а, ублюдки? Юнги выкрикивает последнюю строчку сорванным горлом и неожиданно для себя утирает соленое по щекам. Плотину срывает, кроет на свежую рану – этого всего оказалось слишком много. Собственного эха в огромном пустом зале, звенящей тишины в голове, мерзкого ощущения стыдливо оголенной беспомощности. Он забывает напрочь. Чимин скандирует его имя и улыбается. Улыбается в миллионы ватт ярче самой горячей из сверхзвезд и огромная космическая темнота смотрит на них пустыми сиденьями и отступает. Шуга проходит по подиуму и приземляется перед парнем на колени, смотрит сверху вниз. Вот он, перед тобой, великий непробиваемый Мин Юнги, на коленях в слезах. Чимин не видит его таким, каким он кажется самому себе, надломанным и стертым, у него в глазах – буря из восхищения и обожания, Юнги смотрит в нее и смотрит на него, задаваясь единственным непостижимым вопросом. За что? Чимин отвечает. Без слов, без улыбки, а всем существом. Чимин яркий, нужный, к месту, правильный. Правильнее всего, что Юнги делал до этого, правильнее даже этой поездки и Юнги тянется к нему жадно, неотвратимо, сталкивается лоб в лоб и делает глубокий вдох, а Чимин, словно почувствовав, выдыхает. Юнги это нужно. Он один на один с темным пустым залом, собственной пустотой, которую необходимо чем-то заполнить. Нужно. И он ловит еще один выдох губами, прижимается к щеке с осторожной тревожностью, чувствует горячие ладони на лопатках, чувствует Чимина, который не обнимает – принимает его всего. Любым. Юнги оступается на этой грани и разбивается как дорогущий фарфор в крошево. Вдребезги и бесповоротно. Целует сразу отчаянно, горько, запуская обе ладони в густые рыжие волосы по запястья, чувствует, как губы дрожат на чиминовых. Младший гладит его по спине с нежностью, от которой почти мучительно, поддается, впускает его язык и все, что Юнги готов ему дать, принимает без остатка, и тот, прижимаясь вплотную, жмурится, срываясь на жалобный болезненный стон от облегчения. Юнги целует и целует без возможности насытиться, ласкает его рот языком. Этот поцелуй не похож на их предыдущие: пьяные или несерьезные или неуверенные. У Юнги на месте пустыря выстраиваются целые новые города, он заполняет себя им, потому что именно с чиминовых губ начинается новый старт. Для него, для них обоих. Юнги цепляется за чужие плечи и дрожит от благодарности и найденных им ответов. - Да какого черта, - бессильно рычит он, уткнувшись лицом в чиминово плечо и чувствуя, как плотная ткань промокает насквозь. Прорвало. Чимин поднимает его лицо ладонями, долго высматривает что-то в молчании. И неожиданно толкает старшего за плечи и валит на пол, нависает сверху и все еще ищет. Понимает. И ему это не нравится. - Хён, - зовет он с предупреждением в голосе. Юнги смотрит в ответ, его слепят то ли прожектора, то ли сияющие уверенные глаза, и он кусает губы, закрывая лицо ладонями. «Я слаб, но притворяюсь сильным. Я снова чувствую, насколько я несовершенен. Я не верю в бога, но я молюсь прямо сейчас» - Хён, - с нажимом произносит Чимин и отрывает чужие руки от лица. Огромные глаза испуганно смотрят в ответ, и этого хватает, чтобы убедиться окончательно. Он резко выдыхает и пораженно спрашивает, - Ты ведь не понимаешь, да? Чимин бросается в бой с железными вставками на его ремне, молнией, откровенно бесится, сминая зубами свою нижнюю губу. У него в прищуренных глазах угрожающий блеск; Юнги точно знает, что младший кипит в открытую. Он в такие моменты даже не ставит на место, просто уходит, хлопая дверьми, ждет, пока Чимин остынет и придет сам с щенячьим взглядом и извиняющейся улыбкой. Сейчас Юнги не уходит, и не потому что некуда – для него темные чиминовы глаза заменили маяк, заново отстроенный мир держится за одни только теплые ладони на бедрах. Он просто не может. А Чимин знает. Потому наклоняется ниже, упираясь на локоть и оказываясь над лицом в миллиметрах, запускает ладонь под пояс, накрывает поверх белья и сжимает так тесно, что Юнги резко, шумно вдыхает, широко распахнув глаза. - Ты бы себя видел, - восхищенно шепчет Чимин, но горечь так и сквозит в его голосе. Юнги не знает почему, да и думать ему некогда, ладонь гладит, сжимает член через чертову ткань, мнет между пальцев. - Ты ведь потрясающий, как ты не понимаешь? Юнги приходится хвататься за чиминовы плечи, потому что понимает он мало. Младший отстраняется лишь для того, чтобы сдернуть джинсы с бельем к коленям, возвращается к губам, ладонью – по внутренней стороне бедра. Чимин не целует, не трогает, как нужно, и на то есть причина, но Юнги все равно ломает от нехватки так, что приходится жмуриться, дышать насильно, когда парень особенно дразняще проходится по всей длине одним кончиком пальца. Чимин толкается носом в слегка колючую щеку и Юнги, понимая, поворачивает голову. - Ты потрясающий, слышишь? Такой красивый… - выдыхает Чимин, касаясь языком кромки уха. Юнги мычит непонятное, он не готов услышать то, что может вырваться, если он откроет рот. – Если ты повторишь это, я продолжу. - Чёрт… - Ты красивый, Юнги. У него тянет тягучим узлом внизу живота от всего и сразу: от стыда, от горячего шепота, от того, что его зовут по имени, от собственных слов, которые ломаются на языке и складываются в полувыдох: - Я красивый. Он срывается на стон от неожиданности, потому что Чимин тут же смыкает ладонь на основании члена и делает пробный толчок. Услышав еще один стон, приглушенно смеется в его шею, размазывая смех с горячим дыханием языком по коже. У Юнги под прикосновениями кожа горит так невыносимо, что хочется бежать. Чимин словно чувствует это, оказываясь еще ближе, практически ложится сверху, ни на секунду не сбавляя темпа. Юнги вышибает дурь из головы каждый раз, стоит только Чимину особенно тесно сжать ладонь у основания, вернуться и плотно проехаться большим пальцем вокруг головки – неужели читает его мысли? - Ты слышишь себя? – голос едва пробивается сквозь густую пелену в голове, и Юнги только мотает головой, отдаленно осознавая, что это его собственные тихие стоны горят на губах. Он не из тех, чей голос часто услышишь в обычной жизни, но Чимин любил тело Юнги больше, чем сам Юнги, он знал, как делать и что делать, чтобы довести его до сорванного голоса. Он любил Юнги. Так сильно, что готов был поехать за ним в Японию. Так сильно, что готов был начать его заново. - У тебя такой красивый голос, - медленно тянет он в чужие губы и вновь понижает голос до шепота, - знаешь, сколько раз я касался себя, слушая твой голос? Юнги охает, ослепленный фантазией о Чимине, которого плавит под душными простынями и его голосом в наушниках по ночам, когда все давно спят. Или реальным Чимином, который подносит ладонь к лицу, облизывает ее длинным языком, соблазнительно щурясь, возвращает обратно и скользит кулаком по члену с невыносимой медлительностью. Выдох застревает в горле Юнги вместе с просьбами, которые он точно не готов озвучить. - Мне так нравится твой голос, твои песни… Ты ведь знаешь, какие замечательные песни пишешь? – Юнги сгибает ноги в коленях, упираясь ступнями в пол, только чтобы не толкнуться бедрами в кулак. Он лежит под Чимином, раздвинув ноги, в огромном пустом концертном зале – и ему плевать. Голос на коже ощущается важнее, чем что-либо на свете. – Ты ведь знаешь, правда? Юнги принимает правила, соглашаясь на выдохе, и Чимин ловит его тихое «да» губами и возвращает жадным поцелуем. Старший нетерпеливо мычит в его открытый рот, сплетается с ним языком, впутывает ладони в огненно-рыжий и сразу тянет - точно как нравится Чимину. Нравится так сильно, что тот срывается со своей иступляющей стратегии, дрочит нетерпеливо, подталкивая Юнги к краю с каждым толчком. Он позволяет больше обычного, отдается как есть, и Чимину от долгожданной доступности кружит голову сильнее, чем Юнги - от его рук. Чимин отрывается, когда от поцелуев горят легкие и губы, целует соленую кожу на скулах, щеках, трется носом об висок и шепчет в самое ухо. Шепчет бесконечным потоком, какой Юнги красивый, горячий, удивительный, как много он может и хочет сейчас с ним сделать, а тому ничего не остается кроме как повторять эхом, вздрагивать от каждого слова, падающего в него, словно капля воды на ровную гладь. Юнги прижимается лицом к его волосам и дышит, часто и торопливо, дышит Чимином, заполняя им внутреннюю пустоту без остатка. Начинать с него заново так приятно и страшно одновременно. - Хён. Юнги открывает глаза и видит чужие напротив – темные, теплые, полные любви и чего-то такого, что Чимин готов отдать прямо сейчас, без раздумий, стоит только попросить. Но просит сам, так ласково и осторожно, что у Юнги взрывает горячей волной внизу живота, выжигает по позвоночнику до самого мозга. - Доверься мне. И Юнги доверяет. Себя и немного больше. «Я вернулся после приведения своих мыслей в порядок. И вновь, одновременно с ощущением того, что я благословлённый человек, я чувствую, что я должен быть тем, кто проживает каждую секунду с благодарностью. Спасибо вам, АРМИ, за то, что сделали меня благословенным, хоть я и никогда толком не могу вам этого сказать по той причине, что я плох в выражении себя. Спасибо особенному человеку, который стал для меня всем и…» Кто-то мягко вырывает у него ручку и осторожно штрихует последнее недописанное предложение. Шуга смотрит на лицо Чимина за плечом, на его зацелованные изогнутые в улыбке губы, длинные ресницы, блестящие глаза и делает глубокий вдох. Отпустило. - Не надо этого писать, - Чимин смущенно щурится, кладет ручку на стол, а следом принесенную для хёна чашку кофе и садится рядом. Они сидят в кафе аэропорта в самом углу и за декоративными деревьями их совершенно не видно, и Юнги очень хочется сделать глупость и поцеловать чиминову ладонь. Но он этого не делает, не потому что боится быть увиденным. - Спасибо, - хрипло произносит он, с горечью в горле. Горчит не из-за недавней пережеванной боли, а потому что… Потому что, черт возьми, Пак Чимин. Тот лишь кивает и обнимает чашку обеими ладонями, нежно улыбаясь.