под шерстяным одеялом

эстетические чувства — все, что тебе было нужно. клянусь, мне не было бы так больно, если бы в тот день я не захватил твой профиль в кадр на фотоаппарате. если бы ты не начал смеяться: так заливисто и звонко, как всегда умел делать, словно бы рядом протекал, журча, мягкий ручеёк. твоя улыбка — это как греться под шерстяным одеялом после того, как случайно попал под проливной, мерзко-холодный дождь. ты постоянно обнимал меня этим одеялом в пасмурные дни, заставляя глядеть фильмы восьмидесятилетней давности. я бы сказал тебе «нет», если бы мог тогда, глядя в твои чудные глаза, проговорить это слово (ты не мог слушать отказ в свой адрес). я никогда не думал, что любовь утягивает настолько глубоко. ты был похож на отчаяние: сладкое, тянущее и густое. я запутывался в тебе, как оса в баночке с малиновым вареньем. я бегал за тобой, пока ты пытался спрятаться за раскинутым дубом, выглядывая из-за шершавого ствола. пока наши руки сливались друг с другом, ты отворачивался, чтобы я не видел твоей пылающей улыбки. я целовал твою шею, на которой рассыпаны родинки, как звезды на чернилах неба. мы плели браслеты дружбы, подразумевая немного больше, чем сплетенные атласные ленты вокруг запястья. мы пили дешевое вино и смотрели глупые шоу про людей, играющих на спор. я услышал стук в окно и немедленно открыл глаза, ощущая давление темноты, которая медленно расплывалась и все предметы были мутными. стук повторился, а на часах было около часа ночи. ты не мог уснуть, я не мог не открыть тебе. я видел эту улыбку даже сквозь черноту ночи и блестящее стекло, мне казалось, что я видел ее, даже когда ты не был рядом или не улыбался. «я вспомнил, что ты хотел научиться кататься на велосипеде, так что сразу же приехал к тебе», сияя, прошептал ты, как будто боясь спугнуть то волшебство около нас. мне скорее жутко хотелось ощутить твои руки на моих сжатых ладонях, чем кататься на велосипеде, когда я засыпал за рулём. но я также не мог разрушить это. ты дул на мои разбитые колени и содранные ладони, мягко проводя губами по поврежденным местам, как будто это было в порядке вещей — ласкаться с почти незнакомцем. ты крепко держался за мою рубашку, прижимаясь к спине и дыша мне на ухо. мне было хорошо, а тебе просто весело. домой я ехал самостоятельно, стараясь не думать о твоих теплых руках вокруг моего пояса, а удержать равновесие и не уронить тебя (я не мог сделать тебе больно). ты был очаровательным. ты очаровательный. и оставался таким, даже когда в свете рыжих фонарей я видел твои серые тени под глазами, когда забирался под мое одеяло, обвивая руками моё тело, напевая хриплым голосом колыбельную из детства. ты любил спонтанность и быть пьяным. я нашел тебя хохочущим в кузове твоего грузовичка, прикрывающим нос окровавленными пальцами, где зажата сигарета. кровь была размазана по всему лицу, и я не удержался от нескольких снимков (это было правило: всегда делай снимок). мы уехали подальше в тот день. подальше от нашего города и тех людей, что трогали тебя, пока ты безудержно плакал и вырывался из крепких рук. мы встречали рассвет (в том же кузовке, где я нашел тебя), растянувшийся бледно-розовой и оранжевой полосками высоко над нами, пили вино и касались друг друга губами. я стирал твои слезы и кровь, пьяно держал твое дрожащее лицо, несмело дотрагиваясь до твоего лба. в ту ночь, переходящую в утро, ты рассказывал мне о своем детстве и любимых игрушках: старом пухлом медведе без глаза, зеленом поющем крокодиле и разнообразных машинках. я мог лишь только обнимать тебя и прислушиваться к тихому, изредка прерывающемуся шепоту. а еще ты любил испытывать меня. запрыгивая в летающие двери поездов, когда у тебя не хватало денег на билет, прячась от контроллеров в туалетах, гуляя на местах стройки, где в те же моменты шла работа, присылая мне фото бесконечных этажей под тобой и едва ли не отпущенную руку. мое сердце замирало каждый раз, когда ты выбегал на асфальт, не боясь мечущихся машин, когда ты задыхающимся голосом звал меня, чтобы показать не страшную вещь, а всего лишь то, как хорошо ты выглядишь сейчас. ты любил играть мной, нарочно нежно обнимая со спины и проводя носом за ухом, утыкаясь мне в плечо или сидя на коленях. у меня внутри загнивали цветы, выращенные тобою, каждый раз, когда ты играл мной. пиная под ногами осенние листья, слетевшие с деревьев, отталкивая замерзшими руками качели, я впервые сказал те десять букв или три слова, за которые ты захлопнул дверь к себе навсегда. я рисовал и соединял созвездия на твоих локтях, позже ища их на картах и рассказывая тебе легенды. ты не слушал и тебе даже не было интересно, но упорно продолжал следить за моими губами, не выдерживая и впиваясь в них поцелуем. чернила смазывались и отпечатывались на коже, я потерял счет пластырям и твоим заклеенным коленям, французским романсам, которые я пел тебе за завтраком, цветам, которые я выбросил, так и не подарив тебе. наша музыкальная коробка с прилепленной внутрь танцующей балериной постепенно теряла свои звуки и яркие краски, тускнеющие и поблекшие со временем. тебе надоела игрушка. у меня остались только короткие записки твоим неровным угловатым почерком, в которых ты писал (143) о своей любви к моим картинам акварелью из тюбиков, песочному печенью и одной девушке с ослепительной улыбкой (я знал, что лучше твоей улыбки ничего и быть не может), множество кривых фото со смазанным лицом. я мог рассыпаться карточной колодой перед тобой, но, уверен, ты прошел бы мимо, если бы тебе ничего не было нужно. вместо тех «плевочков» на небе в виде круглых звезд (невидимых, если снять очки)  — твои пронзительные кофейные глаза, режущие каждым взглядом (трудно дышать, когда ты так на меня смотрел). я предпочел бы быть немым, чем видеть тебя разрывающимся от боли, любви и страха, но я был с тобой до тех пор, пока ты нуждался во мне. ты был сломанным и жизнерадостным. ты не показывал мне свою душу, когда я развернул перед тобой всю мою карту. я никогда не умел нравиться окружающим. я не нравился и тебе.